Нил
Теперь сияния отмеряют смену сезонов, а переливы их оттенков в обитаемой полосе породили верования самого разного толка. Так, зимой полыхает тёмно-синее с лазурным сияние. Весной — пурпурное с серебром. Летом — золотое с блёкло-розовым. А осенью — зелёное с оранжевым. Лишь на одну-единственную ночь небеса гаснут, и небосвод напоминает о временах до удара: тридцатого октября, в годовщину падения Луны.
Смена дня и ночи исчезла. Чтобы удержать двенадцатимесячный календарь, сутки растянули до двадцати восьми часов. Это сломало привычный сонный ритм и перекроило рабочие смены.
Энергия в дефиците, её выработка целиком завязана на осколках, поэтому каждому гражданину отведён строгий суточный лимит воды и электричества. Перерасход карается санкциями и штрафами.
Фрагмент из книги «Селестара: Мир после падения Луны»
Оставляю дом за спиной и, прошагав по широкой улице под присмотром дежурных стражей, выхожу к пропускным воротам, отсекающим пятое кольцо — мой мир, который подарил нам брат и который я сумел удержать, — от остальных районов и ядра. Там живёт Алверон, там закопано моё прошлое: детство, кусок юности. Прошлое, куда мне не хочется возвращаться, но которое ежесекундно напоминает, через что пришлось пройти, лишь бы не сгнить на дне. Иду спокойно, в форме лунного добытчика. Позже нужно появиться в академии, но прямо сейчас я вовсю пользуюсь привилегиями своего нового статуса и выбираю глайдер.
Прохожу мимо турникетов межкольцевого поезда и поднимаюсь по лестнице на платформу глайдеров. Мой борт подойдёт через пару минут. Сверху отлично видно перрон поезда: в этот час вагоны забиты под завязку.
У досмотровой рамки парень безуспешно пытается пробиться в четвёртое кольцо.
— Проход закрыт, — чеканит страж, даже не поднимая глаз от сканера.
Терминал загорается тревожным красным. Парень срывается на крик, умоляет пропустить — у него сестра в больнице. Страж стоит скалой, а через секунду подваливают ещё двое и скручивают бедолагу. В верхние кольца хода нет. Да и вниз, к бедным, просто так не спустишься. Вопрос безопасности и строгого порядка: властям нужно душить контрабанду энергии, нелегальные вещества и предотвращать хаос, который вспыхнет в ту же секунду, позволь людям свободно шастать между ярусами.
Сую свои документы тому же стражу. Тот мажет по мне равнодушным, механическим взглядом терминатора и жестом пропускает вперёд. Невольно жалею отца: чтобы доехать на поезде сквозь кольца до своей смены в первом кольце, ему приходится унижаться на бесконечных досмотрах. Он техник-энергетик, следит за целостностью высоковольтной сети. Каждую неделю ему приходится перепрошивать допуски на своём наручном компьютере, подтверждая маршрут, график и место работы.
Запрыгиваю в салон глайдера. Мои попутчики — страж, чиновник магистрата (судя по дорогому костюму) и пара незнакомых добытчиков. Плюхаюсь в мягкое кресло: впереди двадцать минут комфортного спуска в самое ядро Эсперии.
Небо над городом тускло тлеет блёклым зелёным, который к ноябрю окончательно уступит место холодной синеве. Зрелище завораживало бы, не вертись мои мысли вокруг дня рождения брата. Вернее, вокруг напоминания о том, что я больше никогда его не увижу… Потому что он мёртв.
К конечной станции в желудке завязывается тугой узел из нервов и предчувствия беды. Я остаюсь в салоне один. Спрыгиваю на платформу и втягиваю сырой воздух.
Шагаю по пыльной брусчатке, сдерживая слёзы. Дома вокруг не дотягивают до высоток моего кольца, но всё равно сжимают улицу каменными исполинами; сырой туман быстро глушит призрачные переливы сияния.
Мне нравится возвращаться в район, где я рос. Вспоминать завод, на котором вкалывала мама, и жёсткие лимиты на электричество. Быстрый душ на пару со старшим братом наперегонки, пока отец орал из-за двери, что мы вот-вот спалим суточный объём воды. Наш смех. Наш дом. Хитрющий прищур Вика и то, как у меня перехватывало дух от восхищения при каждом его шаге.
Так было всегда. И когда он поступил в академию. И когда стал добытчиком. И когда превратился в героя.
При мысли о маме под рёбрами словно проворачивается зазубренная спица. Она никогда не хотела, чтобы я шёл по его следам. До сих пор в ушах стоит её надрывный голос: герои долго не живут, а ей не нужны подвиги — ей нужна семья.
Ей нужен хотя бы один живой сын.
Мне не нужно смотреть на часы, чтобы понять: начинается вторая рабочая смена суток. В старые времена сутки были короче, и я ума не приложу, как люди докатастрофного мира — того, где были нормальные день и ночь, — вообще успевали жить. Двадцать четыре часа — это не двадцать восемь. Толпа рабочих молча тянется к убогим заводам ядра. Кто-то уважительно кивает мне, видя форму, большинство предпочитает отвести глаза. Мне плевать.
Взгляд цепляется за глухой серый массив местной школы: у людей на дне нет средств, чтобы возить детей в школы четвёртого кольца, как поступают привилегированные семьи. Рядом с корпусом пустует двор, и вдруг я замечаю там движение. Нечто чужеродное… или некто.
Страж?
Сжимаю челюсти и шаг за шагом перехожу дорогу. В уши бьёт гудок проносящегося поезда, и поднятая им воздушная волна толкает меня прямо к цели.
Там, всего в нескольких метрах от меня, стоит он. Сердце делает кульбит и падает куда-то в пятки. Быть не может. Его же… разве его не перевели в другой сектор?
Замираю на месте. Не от страха — от шока, который глубже любых инстинктов. Он здесь. Или кто-то до жути похожий на него. В его осанке, в резком развороте головы есть что-то, что заставляет меня мгновенно вспомнить Вика.
Воздух звенит. Мир вокруг будто задерживает дыхание.
— Древан?
Мой голос тонет в оглушительном вое сирены: звук настолько дикий, что хочется зажать уши руками, но вымуштрованное тело добытчика реагирует само. Ладонь мгновенно ложится на рукоять пистолета на поясе, а глаза сканируют сектор в поисках источника тревоги.
Вокруг ни потасовок, ни уличных беспорядков. В памяти всплывает единственный экстренный вызов за время моей службы: мятежники повредили пути, и поезд сошёл с рельсов, спровоцировав панику. Тогда я вместе с другими ребятами, свободными от выходов, ломал заклинившие двери и вытаскивал перепуганных людей, пока подоспевшие стражи разбирались с виновными. Повстанцы — прямая работа стражей, но защищать гражданских обязаны все. Даже нам регулярно спускают ориентировки на их ячейки. Гоняться за ними мы не должны, но в случае заварухи обязаны вмешаться.
Признаков сопротивления не видно, но расслабляться нельзя. Древан всё ещё стоит там, только я перестаю его узнавать. Из-за глухой формы стража он выглядит точным клоном десятка таких же бойцов, рассыпающихся цепью по улице. Я решительно ничего не понимаю.
А затем раздаётся надсадный, рвущий барабанные перепонки рёв, грохот лап и… Град выстрелов обрушивается на тварь, чей вой сотрясает всё вокруг. Я в жизни не видел ничего подобного, хотя и подмечаю общие черты с монстрами Огненной пустыни из наших учебников по зоологии. Двуногое чудовище с багровой, дымящейся плотью, объятой живым огнём. Но в ней есть кое-что пострашнее упущенных страниц справочника. Бестия несётся с нечеловеческой скоростью — пули просто не успевают за ней, — и на долю секунды наши взгляды скрещиваются.
Один глаз карий. Второй — пронзительно-голубой. Бред. Чудовищная нелепица. Как и всё это порождение ада.
Этой твари здесь быть не должно.
Нервы на пределе. Я впервые стою один на один с живым монстром. Да, на симуляциях мы пачками валили тварей, но за плечами всегда стояла слаженная группа, готовая прикрыть спину. Не говоря уже о том, что всю подноготную учебных мишеней мы знали наизусть. Сглатываю вязкую слюну. Я понятия не имею о слабых местах этого ублюдка — если они вообще есть, — но лихорадочно ищу бреши. Кожа смахивает на броню пирофагов. Те, правда, похожи на громадных жуков с растрескавшимся панцирем, но борозды на теле этой твари точь-в-точь такие же. А попадание между пластинами выносит пирофагам половину требухи. Может…
Решимость вспыхивает яростью. Выхватываю ствол и всаживаю пулю: заряд рассеивается искрами, не причинив твари вреда точно так же, как выстрелы стражей. Ухожу перекатом в сторону, пытаясь разминуться с ударом, но выпада не следует.
Когтистая лапа чудовища пробивает грудную клетку стража без малейшего сопротивления — будто перед ней кусок податливого масла, а не живой человек в броне. Это не Древан. Но от звука рвущихся костей к горлу всё равно подступает горькая волна желчи. Тело бойца кулем валится на камни, а тварь уже переключается на новую жертву — рабочего, застывшего столбом в конце проулка. Я не позволю разорвать гражданского. Эту адскую дрянь нужно остановить любой ценой. Вскидываю ствол и всаживаю пулю за пулей по разным точкам корпуса. Не ради урона — ради того, чтобы сорвать её внимание на себя.
— Эй, урод! Кусок ты…
Тварь резко разворачивается ко мне, и только сейчас я осознаю её истинные габариты. В ней метра два с половиной роста; несясь на меня, она жутко чередует бег на четырёх конечностях со стойкой на двух ногах. Как бы там ни было, её закрывает наружный экзоскелет, непробиваемый для обычного свинца. Только это не броня… Палю снова и отчётливо вижу: пули просто испаряются, не долетая до чешуи.
Главного я добился: гражданский вне зоны атаки. Выдёргиваю из ножен лунный нож и перехватываю рукоять, пока монстр сокращает дистанцию. Истошный визг тормозов бьёт по ушам: машинист межкольцевого экспресса отчаянно пытается заблокировать колёса. Картинка перед глазами распадается на замедленные кадры. Поезд вот-вот снесёт тварь на полном ходу. Секунда — и всё летит к чертям. Монстр вскидывает лапу навстречу махине, и состав с чудовищным скрежетом сходит с рельсов прямо за её спиной, сметая всё живое на своём пути.
Разноглазая тварь вспрыгивает на крышу поезда; металл обшивки сминается под её весом, словно фольга. Стражи берут её в кольцо. Какого хрена они не прекращают пальбу, если толку ноль? Они лишь ещё сильнее бесят монстра. Распахнув когтистую лапу, тварь наносит один выверенный сокрушительный удар, и сразу несколько стражей разлетаются в стороны, падая под неестественными углами. До меня с запоздалым ужасом доходит: дело не в вывихах — одним махом чудовище попросту разорвало большинство из них на куски.
Не раздумывая ни секунды, бросаюсь к Древану, пока тот пытается подняться на ноги. Монстр на нас не смотрит — его внимание перетягивает свежее подкрепление, прибывшее на ликвидацию. Новые стражи, в куда более навороченной экипировке и с ионными пушками наперевес.
Краем глаза вижу, как ещё одна группа уводит гражданских, пока я волоку на себе заходящегося кашлем Древана.
— Древан, это я! Нил!
Его взгляд остаётся затуманенным, отрешённым — будто он вообще в другом измерении. То ли глубокий шок, то ли он на самом деле меня не слышит. И не узнаёт.
Он машинально скребёт подбородок — точно так же, как делал всегда, когда срывался на нервы. Он что, специально притворяется, будто мы незнакомы? Пытается вычеркнуть моего брата из своего прошлого? Или за этим кроется что-то ещё? Что-то такое, о чём мне даже думать страшно.
— Огонь! — властный голос раскатывается по всему району.
Это приказ не полевого командира. Это говорит сам верховный комиссар Ибериона.
Воздух вокруг гудит от электричества. Те жалкие часы подачи энергии, отпущенные нашему району, врубаются аккурат секунда в секунду. Внутри шевелится подозрение: такое совпадение вряд ли случайно. Как бы там ни было, улицу заливает не просто рабочий свет фонарей — нас накрывает слепящая, испепеляющая вспышка. Зажмуриваюсь и накрываю своим телом парня моего брата; сияние вспыхивает с такой яростной силой, что глаза прошибает болью. Следом бьёт пронзительный визг, выжигающий перепонки. В ушах всё ещё стоит тонкий звон, когда мир снова погружается во тьму — и на этот раз монстр гаснет вместе с ней.
Страж рядом со мной резко встаёт.
— Древан, мать твою, что это вообще было?!
— Говорит капрал Альфа-ноль-тридцать-три. — Его голос звучит настолько пусто и мертво, что по коже пробегает мороз.
— Это же я, Нил! Брат Вика!
— Объект ликвидирован.
— Древан!
Наконец он сдёргивает шлем. Пелена в его глазах немного рассеивается, но не до конца: он хмурит брови с той самой, до боли знакомой миной. Память режет по живому, обжигая грудь тлеющими углями, но от его ледяного безразличия ком подкатывает к горлу, а глаза начинает щипать.
— Я Нил.
— Принято, добытчик Нил. Возвращайтесь на исходную позицию.
В его взгляде на долю секунды мелькает искра, даря призрачную надежду, но всё кончено в то же мгновение: Древан глухо защёлкивает шлем и молча уходит к остальным стражам — собирать ошмётки того, что было тварью.
Я вглядываюсь в останки. Судя по тому, насколько слаженно и методично зачищают сектор бойцы, гражданским категорически запрещено видеть эту тушу. Монстр, которого нет ни в одном справочнике. Ороговевшая броня, оплывшая бесформенная морда, противоестественно длинные конечности и вывернутый хребет, делающий силуэт зловещим и чудовищно нечеловеческим. Не могу оторвать глаз от взгляда твари. Коричневый и лазурный. В этих мёртвых зрачках застыло странное понимание, которое заставляет сердце сжаться: что, если это была не просто бестия из пустошей? Что, если когда-то… у неё был разум?
Отгоняю эту жуткую мысль прочь и сглатываю ком в горле, прекрасно понимая, в какую опасную яму только что угодил. Надо сваливать. И быстро.
Но сперва оглядываюсь, выискивая Древана. Бесполезно. Он намертво слился с серой массой стражей. Я никогда прежде не замечал, насколько они одинаковые. И насколько… чужие.
Пальцы машинально касаются груди — там, под тканью, набита точно такая же татуировка, как была у Вика.
Ухожу. Оставляю за спиной невозможного монстра, одинаковых безликих солдат и память о брате и Древане, которые подкалывали друг друга ровно в паре метров отсюда — в сквере, где Вик когда-то нас познакомил. Сердце рвётся в клочья: ведь он любил моего брата не меньше моего, и эта общая утрата должна была сплотить нас навсегда.
Быть может, Древан и не погиб в пустошах. Но Система похоронила его заживо. И вместе с ним мой брат умер ещё раз.