Братья
Всех богов Олимпа пригласили на свадьбу Фетиды и Пелея.
Всех — кроме Эриды, богини раздора. Взбешённая обидой, она решила отомстить: явилась на пир и бросила среди гостей золотое яблоко с надписью: «Самой прекрасной».
Сразу же Гера, Афродита и Афина сцепились в споре и обратились к Зевсу: пусть он решит, кому достанется плод.
Зевс отказался выносить вердикт и переложил неблагодарную задачу на смертного — троянского принца Париса. Юноша выбрал Афродиту, тем самым закрепив её славу богини легендарной красоты.
Существует два типа людей: те, кто видит стакан наполовину полным, и те, кто видит его наполовину пустым.
А я предпочитаю стоять ровно посередине.
Я смотрю на стакан таким, какой он есть: просто стакан воды. Мне всё равно, не хватает ли в нём половины или половина уже есть: вода там всё равно есть.
Если бы я должна была описать свою жизнь, я бы сравнила её с наполовину полным стаканом.
Один родитель.
Один банковский счёт, который приходится делить с братом.
Мозг достаточно умный, чтобы меня приняли в Йель, но не настолько выдающийся, чтобы им восхищались.
Один глаз голубой. Один карий.
Когда не думаешь о том, чего тебе не хватает или что у тебя есть, остаётся только факт: у тебя есть хоть что-то. И за это стоит быть благодарной.
В то же время, имея лишь минимум, приходится работать вдвое больше, чтобы этого минимума хватило.
У тебя даже нет времени завидовать тем, у кого стакан полный, — ты слишком занята тем, чтобы убедиться: в твоём есть хотя бы немного воды.
— Хейвен!
Я резко оборачиваюсь, вздрогнув. Ко мне идёт мой брат, за ним двое парней и девушка, которых я раньше не видела. Передо мной стоят две чемоданные сумки, а за плечами — восьмикилограммовый рюкзак.
— Эй, — выдыхаю я в приветствии.
Я и мой брат Ньют — живое воплощение стакана наполовину пустого и наполовину полного. Всё, чего нет у меня, есть у него. И наоборот.
Метр девяносто — он. Метр шестьдесят — я.
Губы ярко-красные от природы — я. Бледные и тонкие — он.
Его блестящий талант в математике против моей ненависти к цифрам.
Ему везёт в любви, мне — в игре.
Он родился в разгар весны, я — в середине осени.
— У тебя встреча для первокурсников в актовом зале? — спрашивает девушка, что идёт рядом с ним. У неё кудрявые, сильно растрёпанные волосы, смуглая кожа, ростом она чуть ниже моего брата, фигура тонкая. Лицо врезается в память глубокими кругами под глазами и скучающим выражением.
Я киваю и проверяю время на телефоне.
— Наверное, мне пора. Ньют, можешь отнести вещи в комнату?
Не успевает он ответить, как один из его друзей отталкивает его в сторону и подбегает ко мне.
— Я помогу! — слишком воодушевлённо восклицает он. — Меня зовут Лиам.
Я с сомнением наблюдаю, как он хватает мои чемоданы и просит повесить на себя рюкзак. На нём худи с гербом Йеля.
— Привет, Лиам, спасибо.
— Мы будем жить в одной комнате, — сообщает девушка, чьё имя я всё ещё не знаю. — Надеюсь, это тебя устраивает. Если нет… жаль, менять нельзя.
Ньют вздыхает:
— Это Джек.
Джек сразу замечает моё удивление.
— Джек — это сокращение от Жаклин Джонс, — поясняет Ньют.
Я уже собираюсь обратиться к последнему парню, о котором пока ничего не знаю, но взгляд снова падает на Лиама. Его тело трясёт, глаза зажмурены от напряжения — он изо всех сил пытается удержать мои вещи.
— Лиам, ты можешь поставить их на пол, — подсказывает Ньют.
— Нет, я должен произвести хорошее впечатление на твою сестру.
— С какой стати?
— Она клёвая.
Ньют скрещивает руки на груди.
— Что ты сказал про мою сестру, прости?
Лиам дёргается.
— Ничего, ничего. — И тут же, повернувшись к другому парню, шепчет, видимо уверенный, что мы не слышим: — Правда ведь, она секси?
Я начинаю понимать, почему он никогда не знакомил меня со своими друзьями в Йеле. На его месте я бы тоже не гордилась ими.
Пока Лиам препирается с приятелем, Джек резко хватает меня под руку и тащит к воротам кампуса.
— Хочешь совет, сестра Ньюта? Лиам — как вирус. Если слушаешь его дольше пяти секунд, рискуешь подцепить. Надо прививаться.
Я прыскаю со смеху.
— И что мне делать, чтобы не заразиться?
— Обычно, когда он начинает говорить, я начинаю повторять алфавит, наоборот. Потом по-французски, по-итальянски и по-испански.
— Вау, — говорю. — Ты знаешь столько языков?
Она пожимает плечами.
— Нет. Я выучила только алфавит, чтобы не слышать Лиама.
На этот раз я уже не сдерживаюсь и тихо смеюсь. Джек улыбается, но её выражение остаётся отстранённым. Она будто вечно злится на весь мир, и я её немного понимаю.
Мы пересекаем сад, забитый студентами: они носятся туда-сюда с коробками и сумками. Стоит тёплый сентябрьский день, и куртка начинает меня раздражать. Джек больше не разговаривает со мной, и у входа в здание просто «сдаёт» меня. Она засовывает руки в карманы выцветшего джинсового комбинезона и уставляется в свои чёрные Converse.
— Дальше идёшь прямо, потом налево, потом направо, дважды налево и до конца коридора. Там найдёшь актовый зал.
Я ничего не поняла, но ведь я студентка Йеля — поэтому делаю вид, что всё ясно, и благодарю. К счастью, Джек исчезает ещё до того, как я захожу внутрь и признаю самой себе, что не имею ни малейшего понятия, куда идти.
У входа меня встречают парень и девушка.
— Привет, — здоровается она. — Я Лиззи. Скажи имя, чтобы я выдала тебе бейдж первокурсника?
— Хейвен Коэн.
Она пишет чёрным маркером на белом прямоугольнике с синей полоской в цвет университета и со знаком Йеля, потом прикрепляет его мне на грудь, ближе к плечу, и улыбается.
— До скорого, Хейвен.
Я опускаю взгляд и тяжело вздыхаю. Она снова написала моё имя неправильно. Со мной это всегда. Все думают, что оно пишется «Heaven», как «Рай».
Вокруг такой хаос, что у меня кружится голова. Я должна бы вычислить, кто здесь такой же первокурсник, как я, и проследовать за ним в актовый зал, но в толпе это невозможно. В итоге решаю ориентироваться сама.
Иду по коридору и поворачиваю направо. Выхожу к широкой мраморной лестнице с золотистыми перилами. Поднимаю глаза — и невольно ахаю: насколько же высоко она уходит. Начинаю подниматься, уже чувствуя уныние.
— Ты ошибаешься, — раздаётся мужской голос у меня за спиной.
Я оборачиваюсь, хватаясь за сердце. У подножия лестницы, привалившись к стене, стоит парень. Он смотрит прямо перед собой и перебрасывает в руке красное яблоко, словно это мяч, а не еда.
— Что, прости?
Его чёрные волосы при искусственном свете отливают синим. Прядь соскальзывает на лицо, пряча его ещё больше.
— Ты идёшь не туда. Актовый зал в другой стороне.
Я начинаю спускаться, но замечаю: чем ближе я к нему, тем сильнее он напрягается.
— Не покажешь, куда именно? — прошу.
— Нет.
Я раскрываю рот. Он ведь не обязан мне помогать, но хоть соврать и приправить отказ каплей вежливости можно было бы.
Он поднимает взгляд. В глазах пляшет насмешка. Он откусывает яблоко и жует, не отрываясь от меня. Невольно я делаю шаг ближе, чтобы рассмотреть его глаза. Серые. Но больше всего бросается в глаза шрам, пересекающий левую сторону лица: он начинается у виска, тянется вдоль челюсти и исчезает под подбородком.
Не знаю, то ли это моя болезненная любопытность, то ли сила его взгляда, от которого мозг отключается на секунду, — но губы сами формулируют вопрос, которого я ни за что не должна была задавать.
— Что у тебя на лице? — спрашиваю. И тут же жалею.
Он прищуривается. Я не уверена, удивлён ли он моей дерзостью или раздражён моей любопытностью.
— Два глаза, нос и рот. Как у тебя, — цедит он.
Я бы извинилась, но поздно: глупость уже сказана. Мне так неловко, что хочется развернуться и бежать. Но я ведь никогда не бегаю.
Я обхожу его осторожно, не поворачиваясь к нему спиной, и возвращаюсь к подножию лестницы. Он следит за каждым моим движением, и я чувствую себя добычей перед львом, готовым прыгнуть, стоит мне отвернуться.
Он снова откусывает яблоко, сок стекает по уголку губ. Он ловит каплю пальцем и слизывает.
— Ну, в любом случае, спасибо. Увидимся.
— Нет. Не думаю, — отвечает он.
Мне не удаётся скрыть мучительное выражение лица, когда он отрывается от стены и идёт ко мне. Его взгляд ни на секунду не задерживается на мне. Поравнявшись, он поднимает руку. Яблоко болтается у него в пальцах за черенок. Без всякого предупреждения он отпускает его, и я судорожно бросаю руки вперёд, чтобы поймать.
Я несколько секунд просто смотрю на плод, а потом меня накрывает осознание произошедшего.
— Да что за…
Когда я оборачиваюсь, его уже нет.
Мне хочется рвануть за ним, чтобы швырнуть яблоко обратно в лицо или, лучше, заставить проглотить. Но я и так опаздываю.
Я бросаю яблоко в первую попавшуюся урну и, к счастью, наталкиваюсь на Лиззи, ту самую девушку. Она сразу замечает, что что-то не так, но даже не задаёт вопросов.
— Пошли, я покажу, как попасть в актовый зал, — предлагает она.
— Я выгляжу настолько потерянной?
Она усмехается:
— У тебя вид человека, который вот-вот разревётся.
Ну да, первый день в одном из самых престижных колледжей США. Я ничего не понимаю. Никого не знаю. И какой-то чудик сунул мне в руки обглоданное яблоко. Конечно, я готова разреветься.
Очередное отличие между мной и Ньютом. Кто плачет от злости? Я. Кто плачет от грусти? Он. А значит, кто не умеет вести спор, не расплакавшись? Правильно — я. Это как раз тот редкий случай, когда я мечтала бы, чтобы мой стакан был полон.
У Лиззи длинные прямые рыжие волосы с пробором посередине, на левом виске заколка с бабочкой, а одежда будто из семидесятых. Она не сводит с меня глаз и держит меня под руку всю дорогу. Рассказывает, что учится на втором курсе астрономии, и подбадривает меня, обещая помочь, если что-то понадобится.
Я бы спросила у неё, кто этот сероглазый придурок, который шляется по лестницам Йеля, но сейчас есть дела поважнее. Да и, скорее всего, я больше никогда с ним не столкнусь.
Собрание для первокурсников оказывается смертельно скучным. Рядом со мной садится парень из Франции, от которого пахнет жасмином, но его английский настолько исковеркан акцентом, что я едва его понимаю.
Остальные студенты возбуждённо переговариваются, а я жалею, что не умею относиться ко всему так же легко. Для меня это не захватывающий старт элитного университетского пути. Это начало учёбы, ради которой у меня есть стипендия, и я не могу её профукать.
Ректор Йеля — женщина лет шестидесяти, с платиновым каре. Она встречает нас широченной материнской улыбкой и напоминает, какая нам выпала честь учиться здесь. Будто мы сами не знаем, что нас приняли в один из лучших частных университетов США.
— Йель — третье по древности высшее учебное заведение в стране и член Лиги плюща. Среди университетов мира он всегда славился своей школой права. Мы воспитали президентов и глав государств…
Она рассыпается в похвалах университету добрых пятнадцать минут, после чего француз рядом со мной говорит что-то невнятное, и я бормочу в ответ солидарное «Oui».
Теперь найти дорогу проще: все идут в одном направлении. Уже у входа я украдкой бросаю взгляд в сторону лестницы. Того парня с яблоком там нет.
Лиззи стоит у дверей и машет мне, поднимая большой палец. Я благодарно улыбаюсь и выхожу наружу.
Солнечные лучи бьют прямо в лицо, и я прикрываю глаза ладонью. Осматриваюсь — и понимаю: хотя я всего час как здесь и ужасно далеко от дома, мне уже нравится это место. Со временем я его полюблю. Сад кампуса утопает в кронах деревьев, густая тень ложится на траву. Тут и там студенты сидят на скамейках, а по газону прорезаны бетонные дорожки, соединяющие всё в сеть тропинок.
Ньют и Джек стоят неподалёку от входа и о чём-то разговаривают.
— Вот и моя сестрёнка! — встречает меня он ещё до того, как я подхожу ближе. — Ну как? С кем-нибудь познакомилась? Тебя не доставали? Тебе здесь нравится?
Джек закатывает глаза.
— Пошли со мной и оставь брата в покое. Это твой первый и последний день отдыха перед занятиями, ты должна его использовать.
Но Ньют первым идёт по дорожке. Джек шагает рядом со мной, и я этому рада.
— Ну, и как тебе? Уже с кем-нибудь познакомилась?
Я мну слова. Скверный вопрос.
— С французским студентом, с девушкой-второкурсницей, которая выглядит так, будто выпала из семидесятых… и с одним грубияном с серыми глазами, — бурчу я.
Случается что-то странное. Стоит мне договорить, Ньют замирает и бросает взгляд на Джека. Джек тоже останавливается, поднимает бровь и хмурит губы.
А потом оба снова двигаются, будто ничего не произошло.
— Эй, что это за обмен тайными знаками, в который меня не посвятили? — подозрительно спрашиваю я.
— Тебе показалось, Хейвен, — обрывает Ньют. И, прежде чем я успеваю возмутиться и надавить, он взмахивает рукой в театральном приветствии. Что-то тут не так.
— Лиам!
Лиам и какой-то парень сидят на траве. Теперь я замечаю: таких студентов здесь полно, все раскинулись кто где. У многих на груди бейджи первокурсников. И я поражаюсь, как люди умудряются так быстро обзаводиться друзьями.
Ньют взлохмачивает Лиаму волосы и сам падает на траву. Джек присаживается аккуратнее и начинает осматривать окрестности.
— Вообще-то, я Перси, — говорит второй парень.
В поле зрения появляется чья-то рука, я хватаюсь за неё. Друг Ньютa — тот самый, что до сих пор оставался безымянным, — брюнет с очень тёмными каштановыми волосами, карими глазами и тонкими губами. Он улыбается и протягивает мне пачку чипсов.
Лиам вырывает её у него, только чтобы снова протянуть мне.
— Чипсик, Хейвен?
Джек толкает меня локтем.
— Алфавит, наоборот. Запомни, — шепчет.
Лиам слышит, но вопросов не задаёт. Вместо этого продолжает сверлить меня взглядом.
— Ну как собрание, Хейвен?
Я пожимаю плечами.
— Нормально, думаю. Ты случайно не знаешь парня с серыми глазами и манерами полного хамла? Может, ещё и с красным яблоком в руке?
При моём вопросе Ньют и Перси меняют позу. Это почти незаметно, но я вижу: они вдруг чувствуют себя неловко и готовы сорваться куда подальше.
— Под это описание подходит только один, и его зовут… — начинает Лиам.
Брат тут же бьёт его по руке.
— Эй.
— Что?
— Чем меньше она знает, тем лучше. Хейвен слишком любопытная.
Ну всё, теперь меня начинает бесить. С чего такая таинственность? Это ведь обычный студент. Почему я не могу узнать имя парня, который использовал мои руки как мусорное ведро для своей яблочной огрызки?
Впрочем, Ньют не так уж неправ. Я хочу знать, кто он, чтобы найти и свести счёты. Я не агрессивная, но уж точно мстительная. Ньют — вторая половина стакана: всегда дружелюбный, мягкий, избегает конфликтов.
И именно в тот момент, когда я лихорадочно придумываю, как бы раздобыть побольше информации, я его вижу.
На этот раз он не один. Идёт по бетонной дорожке среди газона, за ним — ещё два парня и две девушки. Двигаются они так слаженно, что это почти пугает. Никого вокруг не замечают. Зато все замечают их.
Впереди шагает тот самый парень с яблоком. Подняв подбородок, с рукой в кармане чёрных джинсов.
Сразу за ним — две девушки. Одна — блондинка, волосы такие идеальные, что кажутся нереальными. Цвет глаз я не разглядела, но они явно светлые и раскосые. Другая — шатенка, волосы короче и прямые. В отличие от блондинки, у неё огромные глаза, и даже отсюда я вижу их янтарный оттенок. Кожа у неё бледная до призрачности.
В конце идут двое парней. Первое, что бросается в глаза, — копна золотистых кудрей у того, что пониже ростом. Это единственный из всей пятёрки, кто выглядит спокойным и не таким колючим. Рядом с ним — высокий парень с длинными каштановыми волосами, вечно недовольный, всё время перекидывает пробор то вправо, то влево. Двигается так грациозно, что будто шагает по подиуму.
— Вот он, тот самый, о ком я говорила, — шепчу, заворожённая.
— Мы поняли, Хейвен, — сухо откликается Ньют.
Никто из них не смотрит на группу, и при этом я ощущаю, что все изо всех сил стараются именно не смотреть.
— Перестань пялиться, Хейвен, — одёргивает меня Джек. Она нервничает, я вижу это по тому, как крутит на запястье чёрную резинку и держится слишком прямо.
Я её не слушаю. Блондинка откусывает красное яблоко. Рыжеволосый парень с кудрями что-то ей говорит; она протягивает ему фрукт, и он делает тоже укус.
Что за заскок у них на яблоках?
— Они что, владеют яблоневым садом?
Ньют ругается себе под нос и касается моего колена, чтобы привлечь внимание.
— Это братья и сёстры Лайвли, лучшие студенты Йеля. Впереди Хайдес. Блондинка — Афродита. Потом Афина. И наконец Гермес, кудрявый. А тот, что с длинными волосами, — Аполлон. Их семья просто помешана на греческой мифологии, ты, наверное, уже поняла. Сумасшедше богатые и ещё более умные. Каждый из них возглавляет университетский клуб, и никто не осмеливается с ними связываться.
Я не знаю, как реагировать. Давать всем своим детям имена греческих богов звучит дико. И всё же мне это нравится куда больше, чем я готова признаться вслух.
— И они…
Ньют прерывает меня. Щёлкает пальцами, заставляя встретиться с ним взглядом. Он серьёзен как никогда.
— Нет, никаких вопросов. Ты знаешь, кто они и как их зовут. Этого достаточно.
Я стараюсь спрятать болезненное любопытство, которое у меня вызвали эти пятеро.
— Почему? Не кажется, что ты перегибаешь?
Брат уже открывает рот, но его опережает Перси. Он краем глаза смотрит в их сторону, нахмурив лоб.
— Если только тебе не нравятся игры, Хейвен, лучше не задавать лишних вопросов о Лайвли.
Видно, что Перси меня совсем не знает. Иначе он бы не упоминал игры. Ньют, конечно же, закатывает глаза и бормочет:
— О, нет.
— Я люблю игры, — заявляю твёрдо. — И вообще мне всегда везло. Брат может подтвердить.
Это правда. Не понимаю как, но в играх мне катастрофически везёт. Настолько, что в какой-то момент люди перестали верить, что это случайность, и начали считать чистым мастерством. Никто не может быть настолько везучим, я и сама это признаю. В карты я не проигрывала ни разу. Настольные игры для меня просто шутка. Один-единственный раз я была в казино и выиграла пятьсот долларов, поставив пять — на одно-единственное число.
Я люблю игры. Люблю играть.
Ньют улыбается, но в этой улыбке нет и намёка на веселье.
— Да, но они играют нечестно, Хейвен.
— В смысле?
Джек выдёргивает травинку.
— Они играют, чтобы ты проиграла.
Я на секунду замираю. И это, по её мнению, звучит логично? Ни Ньют, ни Лиам, ни Перси не спорят.
— Каждый играет, чтобы выиграть, это нормально, — наконец говорю я.
Ньют усмехается и качает головой, будто я дура.
— Мы не сказали, что они играют, чтобы победить, как нормальные люди. Они играют, чтобы ты проиграла. Разница огромная.
Мне не хочется разжёвывать их нагнетающие загадки. Эта аура тайны и ужаса вокруг «братьев» кажется чересчур.
— Когда вы говорите «играют»… это настоящие игры или фигура речи?
— Не отвечай… — начинает Ньют.
Но Лиам выпаливает слишком быстро:
— Настоящие игры, Хейвен. Их называют «Играми Богов». И если тебе совсем не повезёт, тебя пригласят участвовать.
Я прикусываю губу, чтобы не спросить, что он имеет в виду. И только набираюсь смелости для последнего вопроса, как Гермес оборачивается в мою сторону. Кривит губы и подмигивает.