Яблоко раздора
Аида обычно не называли вслух: считалось, что стоит его назвать — и ты навлечёшь его гнев. Его имя, происхождение которого до конца не ясно, вызывало в воображении образ мрачного и невидимого бога.
Зажав телефон между ухом и плечом, я складываю на кровати чёрный свитер, готовясь уложить его в половину шкафа, которая мне досталась.
— Да, пап, пока всё хорошо.
Ну, если не считать того типа, что оставил мне в руках своё обглоданное яблоко.
На другом конце провода Кори Коэн облегчённо выдыхает:
— Я рад. Ты не представляешь, какое счастье для меня — видеть, как вы с братом начинаете такой важный университетский путь, несмотря на всё…
«Несмотря на всё» — это сокращённая форма для: «Несмотря на то, что мы по уши в долгах, денег у нас мало, и я звоню тебе в короткий перерыв между одной подработкой и другой».
Мы с Ньютом получили стипендии. Мне досталась полная, а его покрывает только половину. Остальное он закрыл студенческим кредитом.
Отец всегда делал для нас всё возможное. Но этого никогда не хватало. Воспитывать двоих детей одному, ещё и с долгами умершей жены, — задача не из лёгких. Если денег нам вечно не хватало, то отцовская любовь всегда была рядом.
— Хейвен, я не прошу тебя звонить мне каждый день, знаю, что в этом могу положиться на Ньюта…
Правда. Я рассеянная и непостоянная. Ньют — золотой сын, который никогда не подводит и всегда помнит, что нужно сделать.
— Я буду писать сообщения, чтобы ты знал, что у меня всё хорошо, пап, — заканчиваю его фразу с улыбкой, хотя он её не видит.
Когда он говорит, что любит меня, в комнату врывается Джек — всё с тем же скучающим видом.
— И я тебя тоже, пап. До скорого. — Глаза предательски щиплет. Я рада быть далеко от дома: теперь ему не придётся покупать продукты на двоих. Но и грустно, потому что я буду скучать по единственному родственнику, что у меня остался. Всегда были только мы трое: я, папа и Ньют.
Джек плюхается на свою кровать напротив моей, не произнеся ни слова.
— Слушай, Джек…
— Нет.
Я нахмуриваюсь, застыв с маглоном в руках между чемоданом и жалкой половиной шкафа, что досталась мне.
— Я вообще-то ничего не спросила.
Джек сидит на одеяле, забравшись на него в Converse*.
— Ты хотела спросить меня про Лайвли, я знаю.
* Converse — американская компания, производящая обувь с начала XX века и наиболее известная своими кедами Chuck Taylor All-Stars. Контролируется компанией Nike.
Я складываю свитер и кладу его к остальным вещам.
— А ты можешь меня винить? Что это за странная компания у них?
Её половина комнаты — сущий хаос. Видимо, она тоже приехала только сегодня. Она переворачивается на бок и опирается щекой о ладонь.
— Хейвен, на кого ты собираешься учиться?
Я на секунду сбита с толку резкой сменой темы.
— На юриста. А что?
— Тебе лучше думать о том, как учиться.
Сказано без злобы, совершенно ровно. Так же безжизненно, как и её лицо.
— Я умею одновременно думать о занятиях и пытаться выяснить пару фактов про группу студентов, пока складываю своё бельё, — парирую я.
Уголки её губ чуть поднимаются. Но ответить она не успевает: в дверь стучат. Джек открывает, и через пару секунд в нашу комнату вваливаются Перси и Лиам.
Лиам сразу устраивается на моей кровати и начинает пялиться на меня. Косится в чемодан, будто это его личная собственность.
— Хочешь, помогу разобрать вещи, Хейвен?
Я устало выдыхаю:
— Осталось только бельё. Всё остальное я уже разложила.
Он серьёзно кивает.
— Вот именно поэтому я и предложил.
Рука Перси внезапно тянется и дёргает Лиама за ухо, заставляя его встать и пересесть на пол, к кровати Джек. Он бросает мне виноватый взгляд.
— Он не извращенец, — оправдывается. — Просто думает, что так очарует девушек.
— То есть он просто идиот, — заключаю я.
Перси улыбается.
— Именно. Джек уже рассказала тебе про вакцину?
Я моргаю, соединяя факты не сразу. Лиам тоже вникает и старается понять.
— А, да. Вакцина против Лиама.
— Вакцина против Лиама? — эхом повторяет сам Лиам. Переводит взгляд на Джек. — Они вообще о чём?
Джек сидит с пустым выражением лица, лениво болтая ногой с края кровати.
— …D, C, B, A.
Пока я убираю оставшиеся вещи, старательно прикрывая своё бельё от взглядов Лиама, троица обсуждает что-то своё, чему я уже не прислушиваюсь. Голова всё ещё вертится вокруг вопроса, который я успела задать Джек до вторжения Перси и Лиама.
— Ребята, — начинаю я. — Можно я…
— Ньют нас убьёт, — перебивает меня Перси.
— Да брось! — восклицаю я, наклоняясь к нему. — Это всего лишь вопросы. И всё. Я же ничего делать не собираюсь. Что я могу? Подойти к ним с яблоком и швырнуть им в лицо?
Ньют знает меня слишком хорошо. Всю жизнь он называл меня лудоманкой*. Не знаю, что со мной не так, но меня патологически тянет ко всяким играм.
*Лудомания, или патологический гэмблинг, — это игровая зависимость, психическое расстройство, при котором человек теряет контроль над влечением к азартным играм
Джек, Лиам и Перси обмениваются взглядами. Умеют они вести немые разговоры, ничего не скажешь. Но, похоже, я всё же выиграла, потому что Джек тяжело вздыхает, скрещивает руки на груди.
— Что ты хочешь знать? — спрашивает Перси.
— Их родители случайно не зовут себя Зевс и Гера?
На меня тут же уставляются три пары глаз.
— Серьёзно? Это твой первый вопрос? — морщится Лиам.
Я пожимаю плечами. А что? В моей голове это логично. Перси всё же снимает вопрос:
— Нет. Их родители — Кронос и Рея. Как ты заметила, пятеро детей не носят имена богов, которые напрямую были родственниками. Аид входил в «великую тройку» вместе с Посейдоном и Зевсом.
Я задумываюсь и киваю. Об этом я как-то не подумала.
— А как вообще устроены их игры? Где они проходят? Как приглашают? И что можно выиграть?
Лиам кривится и переглядывается с Перси. Тот кивает: отвечать будет он.
— «Игры Богов» проходят каждую пятницу вечером, обычно после ужина. Говорят, место действия — их комнаты в общежитии, но это не точно. Поле игры каждый раз разное, и зависит от того, кто назначает вечер. Например, если в эту пятницу игры устраивает Афина, она рассылает приглашения, ведёт процесс и выбирает игру. У каждого Лайвли есть «свой» любимый формат.
Слишком много информации сразу. Я и растеряна, и заинтригована.
— То есть они сами решают, кого пригласить? По какому принципу?
— Приглашают в основном тех, кто их раздражает, кто задел или просто не понравился по пустякам, — объясняет Лиам. — Хайдес и Афина вспыхивают быстрее остальных. — Он делает паузу и добавляет: — Но она офигенно красивая.
Джек и Перси издают синхронные звуки отчаяния.
— А приглашение как выглядит? — продолжаю я, не обращая внимания на бред Лиама.
Повисает короткая пауза. Перси прочищает горло:
— Они используют шахматные фигуры.
— Шахматные фигуры? — переспрашиваю я с полусмешком. Но у всех троих лица предельно серьёзные, так что я тоже стараюсь посерьёзнеть.
Перси возится с телефоном и протягивает его мне.
— У них есть особенные фигуры из стекла. Под светом они переливаются, как калейдоскоп. У каждого из Лайвли есть своя фигура, по ней и понимаешь, кто тебя зовёт в игру.
На экране — фото шахматных фигур. Я бы сказала, что зря он мне их показывает, я и так в шахматах ас, но промолчу.
— У Афродиты — слон. У Гермеса — король. У Афины — ферзь. У Аполлона — конь. — Он листает дальше и останавливается на последнем.
Фигура Хайдеса — ладья. Не понимаю, правда, есть ли тут какой-то символизм или они выбрали случайно.
Я всё ещё смотрю на изображение ладьи, когда спрашиваю:
— То есть они прямо вручают её в руки?
Перси качает головой и гасит экран.
— Нет. Ты находишь её утром в пятницу у двери своей комнаты. Не спрашивай, откуда они знают, кто где живёт. К этому моменту мы все уже поняли: Лайвли могут раздобыть любую информацию.
Как вообще возможно, что никто не запрещает эти игры? Что никто не пожаловался университетскому совету? Я начинаю подозревать, что Йель всё прекрасно знает и просто закрывает глаза. Насколько же влиятельна их семья?
— Они чокнутые, — вырывается у меня шёпотом.
Ситуация тут же разряжается. Лиам хихикает:
— Вот это в точку.
У меня остаётся последний вопрос. Ну ладно, последний на сегодня, пока они не побежали жаловаться брату, какая я любопытная.
— Их игры сложные? Ну, вы хотя бы знаете, в чём они? Может, это покер? UNO? «Монополия»?
Джек встаёт с кровати. Она единственная так и не ответила ни на один мой вопрос. Выглядит раздражённой, хотя трудно сказать наверняка — эмоций на лице у неё почти никогда не видно.
— Никто ничего не знает. То есть знают только они и бедолаги, которых пригласили играть.
Я уже открываю рот, чтобы возразить.
Джек поднимает палец в мою сторону.
— Хватит, Хейвен. Выкинь их из головы. Поверь мне.
— С какой стати? — срываюсь я.
Перси поджимает губы.
— Ты помнишь, что мы тебе сказали? Они играют, чтобы ты проиграла.
Я смотрю на него в ожидании объяснения этой дикой фразы.
— А я уже ответила: это нелепо. Когда играешь, чтобы победить, автоматически заставляешь других проиграть.
Он качает головой, словно я никак не могу понять простейший принцип.
— Когда играешь, чтобы выиграть, ты сосредоточен на партии. Думаешь только о своих ходах — от начала до конца. У Лайвли в голове одно: унизить тебя и заставить пожалеть, что согласилась участвовать. Но если всё твоё внимание приковано к сопернику — это и есть игра на победу?
И этим простым рассуждением он заставляет меня замолчать.
В голове крутится один вопрос с тех пор, как Джек, Лиам и Перси рассказали мне о братьях Лайвли и их играх.
Хайдес и Афина — самые вспыльчивые. По словам друзей Ньюта, достаточно лишнего взгляда, чтобы они вскипели и достали из кармана шахматную фигуру. Боже, звучит же нелепо.
И всё же… возможно, я уже успела разозлить Хайдеса? Ладно, разозлить — нет. Но я его явно задела, когда спросила о шраме на лице. Не станет ли это моим билетом в Игры? И, главное… не слишком ли мне этого хочется?
Сегодня вторник. И хотя у меня впереди ещё три дня до ответа, нет сомнений: нетерпение будет пожирать меня заживо.
Утро. Восемь часов. Я выхожу из своей комнаты, номер 109, чтобы отправиться на первую пару. Джек ещё спала и храпела, когда я прикрыла за собой дверь.
Разворачиваю карту здания и ищу аудиторию. Проблема в том, что с моим отвратительным чувством направления я даже карту читать не умею. Навигаторы? Всегда были для меня загадкой. Особенно когда требуют «пройти ещё семьсот метров». А как я должна понимать, сколько это?
Я достаю из сумки леденец, снимаю фантик и засовываю в рот, позволяя себе последнюю попытку разобраться.
Коридоры гудят от потока студентов. Я натягиваю капюшон и стараюсь не привлекать внимание. Понятия не имею, кто здесь первокурсник, как я, но, кажется, только у меня в руках карта.
Ориентируюсь по указателям.
Ошибку понимаю сразу, когда захожу в крыло, где нет ни души. Звук моих шагов по полированному полу отдаётся гулким эхом.
— Ты снова ошибаешься.
Карта выпадает из рук и кружится в воздухе, пока не падает на пол. В паре метров стоит Хайдес — всё так же прислонившийся к стене, с опущенной головой. Но на этот раз без яблока.
— Что? — тяну я, выигрывая секунды. Леденец выскальзывает изо рта, но я ловлю его вовремя.
— В этом крыле Йеля нет аудиторий, — поясняет он.
— Отлично. Прекрасно.
Я наклоняюсь за картой, а он внимательно следит за каждым моим движением.
— Ты в курсе, что карты придуманы, чтобы находить нужные аудитории? — произносит он.
Я морщусь. Не хочу, чтобы он думал, будто я тупая. Уверена, я бы без проблем обыграла его в любой игре.
— Спасибо за совет. Постараюсь извлечь пользу.
Он чуть кивает, оставаясь неподвижным. И что, у него нет других дел, кроме как шататься по университету и подпирать стены, словно страдает?
— Почему ты всё время где-то шляешься? У тебя нет занятий? — спрашиваю я.
Две серые радужки пронзают меня насквозь.
— Сегодня у меня нет пар.
— Потому что ты слишком умный и можешь позволить себе прогуливать?
Он наклоняется вперёд так, будто его пробрал смех. Но смеётся он не на самом деле.
— Потому что мои занятия начинаются через два дня.
Оу. Это был очень плохой момент для меня. Хорошо ещё, что он почти не смотрит мне в глаза. Я кашляю, пытаясь сбросить с себя неловкость.
— Ладно.
Он не двигается. Я не понимаю, хочет ли продолжить этот странный разговор или ему просто нравится стоять, прислонившись к стене.
Я делаю шаг ближе, и это тут же приковывает к себе всё его внимание. Протягиваю руку:
— Я Хейвен.
Он смотрит на мою руку так долго, что она начинает неметь.
— Можешь не говорить. Ты и так знаешь, как меня зовут.
Не знаю, зачем, но в голове снова всплывает вопрос, который крутился у меня с вечера, и слова сами срываются с губ:
— Когда я спросила про твой шрам, я тебя разозлила? Ты подумал пригласить меня в ваши игры?
Я застаю его врасплох — вижу сразу. Он смотрит на меня, губы чуть приоткрыты, лоб нахмурен.
— Нет, на самом деле нет. Не думаю, что я бы вообще пригласил тебя играть со мной.
— Почему нет?
— Потому что ты мне не мешаешь.
— А как мне тебе помешать? — допытываюсь.
Уголок его рта чуть приподнимается, он качает головой.
— Если продолжишь задавать вопросы, у тебя это быстро получится.
— Почему ты бы не пригласил меня? В чём состоят твои игры? — пытаюсь ещё раз.
Его взгляд падает на леденец в моём рту и замирает.
— Я не играю с девушками.
Я жду объяснений, но он молчит.
— Сексист?
— Если бы мои игры были боксёрскими поединками, ты бы всё ещё хотела приглашение?
— Они такие?
— Я тебе этого не скажу.
— Даже если так, я всё равно хочу, — выпаливаю.
Его это нисколько не удивляет.
— Что-то мне подсказывает, ты считаешь себя отличным играком.
Я вскидываю подбородок, изображая уверенность, которой обычно во мне нет.
— Ты понятия не имеешь, на что я способна.
Он отлипает от стены с полуухмылкой. Шрам на щеке искажается, и во мне вспыхивает глупое желание узнать, откуда он у него.
— В таком случае тебе придётся разозлить кого-то из моих братьев, чтобы это доказать.
Мы так долго смотрим друг на друга, что я забываю о леденце во рту.
— Мне сказали, что самые обидчивые из вас — ты и Афина. Значит, придётся целиться в тебя.
Что-то меняется в его лице. Я готова поклясться, что вижу там тень грусти, но он прячет её мгновенно.
— Чушь. Я не обидчивый. Просто студентам этого места нравятся стереотипы.
Теперь я заинтригована. Он косвенно раскрывает что-то о себе.
— Например? Какие стереотипы тебе приписывают?
Он фыркает, глядя поверх моего плеча.
— То, что я весь в чёрном и зовут меня Хайдес, не значит, что я какая-то злобная мрачная дивa.
Раз уж он сам упомянул, я позволяю себе пару секунд рассмотреть его одежду. Чёрный свитер, такие же брюки.
— Ты же не можешь ожидать, что люди будут ассоциировать тебя с единорогами и радугой. Тебя зовут Хайдес — как бога смерти, а не Блум из «Винкс».
Я жду, что он рассмеётся над моим сравнением. Но вместо этого он злится.
— Хайдес был повелителем мёртвых. Он правил Аидом и следил, чтобы души, которым там место, не сбежали. Он никого не убивал.
Возможно, он прав. Я вытаскиваю леденец и держу его в воздухе.
— Но Персефону он похитил. К тому же она приходилась ему племянницей.
— Могу заверить, что ни одна моя племянница не сидит у меня в шкафу.
Я невольно улыбаюсь. Он замечает это, и мне на миг кажется, что он ответит тем же.
— И вообще, — продолжает он, — почитаешь любую книгу по греческой мифологии — увидишь, что там все со всеми спали. Редко встретишь «правильные» родственные связи.
Я прищуриваюсь.
— Ты хочешь сказать…
Он перебивает, раздражённо:
— Нет. Я не сплю со своими сёстрами.
— Тогда…
— И с братьями тоже, — уточняет.
Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Он отводит взгляд, будто сам скрывает улыбку.
Я уже собираюсь что-то сказать, когда со стороны доносится чужой голос, и я вздрагиваю.
— Хейвен? Что ты здесь делаешь? — удивляется Лиам. Потом замечает Хайдеса и бледнеет до мертвецкой бледности.
— Я заблудилась, — признаюсь.
Лиам подходит ближе, не сводя глаз с Хайдеса, и тот отвечает ему тем же.
— Я отведу тебя на пару, пойдём, — бросает Лиам.
Хайдес поднимает руку.
— Нет. Я ещё не договорил с ней.
Я вижу, как Лиам пытается расправить плечи и надуть грудь, будто уверен в себе.
— А я думаю, что договорил.
Хайдес приподнимает бровь.
— А я думаю, что нет, — произносит он таким хриплым шёпотом, что у меня бегут мурашки.
Лиам вздрагивает.
— Увидимся потом, Хейвен, пока, — лепечет и исчезает так же быстро, как появился.
Хотела бы сказать, что это не было смешно. Но это было смешно.
Я поворачиваюсь к Хайдесу:
— Ну и что ты хотел мне сказать?
Он пожимает плечами.
— Ничего. Хотел просто его позлить.
— А потом удивляешься, что люди здесь имеют о тебе неверное представление, — парирую я.
Он бросает на меня скучающий взгляд:
— Тебе пора на лекцию, Хейвен. — Произносит моё имя так, будто это оскорбление. А потом едва заметно усмехается.
Я не спрашиваю, почему, всё равно бы не ответил. Но одно я знаю точно: мне до жути хочется его раздражать и добиться приглашения в его игру.
Наверное, это последний шанс задать финальный вопрос:
— Что выигрывают в ваших играх?
— То, чего хотят все, — отвечает он.
— И чего же хотят все?
Он снова пожимает плечами, будто потерял интерес к разговору.
— А ты? Чего бы ты хотела, Хейвен?
Я делаю вид, что не расслышала, тяну время:
— Что?
— Чего ты больше всего желаешь в этом мире? — шепчет он, и в его глазах вспыхивает какая-то болезненная любознательность. Зачем ему знать мои самые потаённые желания?
Я перехватываю дыхание.
— Ты хочешь сказать, ты можешь дать мне всё, чего я захочу?
Он лишь кивает, не поясняя.
Не знаю почему, но я вдруг готова сказать правду — ту, которую обычно прячу даже от себя, чтобы не чувствовать вины за то, что у меня и так есть.
— Я бы хотела, чтобы стакан хоть раз оказался полным. Мне подойдёт любая капля, я умею утолить жажду даже крошечной дозой. Но иногда я хочу литры. Чтобы если вдруг часть прольётся, стекая по подбородку, я не чувствовала вины.
Среди всех эпитетов, которыми описывают Лайвли, слово «богатые» врезалось сильнее остальных. Если бы я могла выбрать деньги в качестве приза, я бы не колебалась. Нам с семьёй они нужны. Нет — не просто нужны. Они спасли бы нас. Ньют это знает. И всё равно он никогда не играл. Значит, их игры действительно настолько страшные? Хотя, может, дело не в играх, а в тех, кто их ведёт.
Они играют, чтобы ты проиграл.
Его кадык заметно дёргается. Я уже думаю, что он что-то скажет, но он лишь кивает вправо:
— Аудитории там.
Я даю последнюю затяжку леденцу и, подражая сцене с яблоком, зажимаю белый пал stick между пальцами, поднимаю — и отпускаю. Улыбаюсь, довольная, когда он тянется и ловит его.
Его серые глаза пронзают меня. Он открывает рот, чтобы что-то сказать.
Я отворачиваюсь:
— Увидимся, Господин Яблок.