Судьба всегда лишала тебя матери и отца. У тебя никогда не было семьи, Лавиния, и всю свою жизнь ты прожила в одиночестве в запущенном доме, думая, что заслужила это заброшенное состояние и одиночество. Но потом ты нашла Даму Анджелину и Рантала. Знаешь, они стали бы тебе матерью и дедом. Мне так хотелось сказать тебе об этом. Я уверен, это исцелило бы глубокую рану в твоем сердце.
— Письмо номер 265
Артур
Вирджиния
Слабый отблеск первых рассветных лучей озаряет покои Короля. Кажется, день обещает быть погожим, но колокольный звон безжалостно возвращает меня к реальности. Я набрасываю пурпурную церемониальную мантию на плечи Эдоардо. Обычно её надевают лишь по случаю важнейших торжеств и обращений к народу. Сегодня же она послужит для того, чтобы скрепить смертные приговоры граждан, от которых отреклось королевство. От одной этой мысли горло сдавливает удушливым спазмом. Я заставляю себя дышать. Притворяйся, Вирджиния.
Я застегиваю пуговицы у него на груди; его взгляд буквально прожигает мне лоб, но я не поднимаю глаз. Просто не могу. Не с этой леденящей пустотой, что затопила его зрачки и выпила до капли всякое сострадание. Он стал полной противоположностью тому, как воспитывала его Дама Анджелина, противоположностью всему, чего она для него желала.
— Похоже, в твоих глазах я снова стал чудовищем, — его голос звучит хрипло и глубоко.
Мои пальцы замирают на уровне его сердца.
— Не мне судить вас, Сир. — Я приподнимаюсь на цыпочки и застегиваю пуговицы повыше.
Его дыхание скользит по моей коже.
— Разумеется. И все же ты постоянно это делаешь. Проецируешь свои надежды на чудовище и ждешь, что оно изменит свой облик. Разве не так?
Стук в дверь избавляет меня от необходимости искать ответ, и его вопрос так и повисает в воздухе.
— Сир, я здесь, чтобы сопроводить вас, — доносится приглушенный голос придворного советника из коридора.
— Входи, — приказывает Эдоардо.
Остаются две последние пуговицы у самого его лица. Я напрягаю лодыжки и тянусь еще выше.
— Сир, — советник делает легкий поклон головой. — Всё готово. Ждут только вас.
Я застегиваю последнюю пуговицу у шеи и отхожу к комоду, беря в руки золотую корону.
— Ты считаешь меня чудовищем, советник? — голос Эдоардо вибрирует в тишине комнаты.
— Сир, да что вы такое говорите! Вы наш Король, вас ни в коем случае нельзя назвать чудовищем, — отвечает тот с абсолютной, слепой верностью.
Я поворачиваюсь. Эдоардо слегка наклоняет голову, ожидая, когда я подойду. Притворяйся, Вирджиния. Я делаю шаг вперед, опускаю корону на его голову, и его мягкие волосы едва задевают мои пальцы. Он поднимает глаза, оказываясь в сантиметре от моего лица, и это ощущение сродни тому, как если бы я тонула в ледяных волнах бушующего океана посреди глухой ночи. Два темных, мрачных колодца проникают в мой разум, слой за слоем сдирая ложь, в которую я кутаюсь. Он прекрасно понимает, что делает, и ни в чем меня не щадит.
— Иногда некоторые люди смотрят на меня именно так, — негромко произносит он, не сводя с меня глаз.
Я крепче сжимаю ободок короны пальцами, подавляя желание хоть как-то отреагировать на эти скрытые провокации.
— Исключено, Сир, — поспешно заверяет советник. — Вы действуете исключительно ради нашего блага!
Губы Эдоардо слегка растягиваются в улыбке:
— Ты согласна, Вирджиния?
Он действительно заставляет меня отвечать в присутствии советника? Я отвожу взгляд, отпускаю корону и слегка склоняю голову.
— То, что я думаю, едва ли имеет значение для того, кто носит корону, — цежу я сквозь зубы, и в моих словах отчетливо сквозит горечь.
— Возможно, — его голос ощутимо жалит мои нервы. — Советник, всё готово к казни?
По коже пробегают мурашки; мне кажется, будто я заживо заглатываю жабу, но я лишь натянуто поджимаю губы и утыкаюсь взглядом в мыски своих туфель. Притворяйся, Вирджиния.
— Всё точно так, как вы требовали, Сир.
— Я хочу, чтобы каждый телеканал был готов транслировать это в прямом эфире, — уточняет он.
Мой желудок скручивается тугим узлом, его слова вызывают такое омерзение, что к горлу подступает желчь. Я прикусываю щеку изнутри, сдерживая позыв к рвоте. Трансляция смертного приговора — это лишь очередное театральное наказание, призванное посеять семена ужаса в душах всех, кто это увидит.
Эдоардо бросает взгляд в зеркало и разворачивается:
— Идем, — холодно командует он.
Советник распахивает дверь, и я следую за ними, держась на расстоянии пары шагов. Вооруженная охрана берет нас в плотное кольцо в мгновение ока, сопровождая вниз по лестнице к главной террасе. Чем ближе мы подходим, тем громче становится гул толпы. Я делаю вдох и выдох, пытаясь удержать ровный ритм. Притворяйся, Вирджиния. Слуга открывает дверь на террасу, и у меня мгновенно перехватывает дыхание.
Вся площадь забита жителями первых секторов. Все стоят. В первых рядах я замечаю группу журналистов с нацеленными на сцену камерами. Переведя взгляд, я вижу шеренгу людей в серых робах — это приговоренные к смерти, выстроившиеся в ряд перед эшафотом. Их лица, полные покорности судьбе, дико диссонируют с ясным утренним небом, а бритые головы отражают солнечный свет. Их всех обрили наголо. У меня подкашиваются ноги, дыхание застревает в груди. Снова этот паралич.
— Твоя ненависть написана у тебя на лице. Скрывай её лучше или убирайся отсюда, — тихо шепчет Эдоардо, так, чтобы услышала только я.
Я поворачиваю голову и ловлю его ледяной, косой взгляд. Мне действительно стоит последовать его совету, но тело меня не слушается. Поэтому я просто стискиваю зубы. Притворяйся, Вирджиния. Втягиваю воздух носом и шумно выдыхаю ртом, молясь о том, чтобы всё это оказалось лишь затянувшимся ночным кошмаром. Чтобы Дама Анджелина всё еще была жива, чтобы ни один из принцев не испытывал ненависти к другому, чтобы никто из них не носил корону ради того, чтобы изрыгать смертные приговоры. Чтобы никто из них…
— Ваше Высочество, — голос Верховного жреца перекрывает ропот толпы.
Он шествует к нам в окружении жрецов в белоснежных тогах. Его улыбка сияет как никогда прежде.
— В нашей истории еще не было столь могущественного и уважаемого Короля. Вот увидите, после сегодняшнего дня любые мятежи сойдут на нет.
— Начнем? Я не люблю терять время, — холодно бросает Эдоардо.
Стража провожает его на край террасы. Верховный жрец встает по правую руку от него, остальные держатся чуть позади. При виде Короля над площадью мгновенно воцаряется мертвая тишина. Советник протягивает Эдоардо микрофон, и тот берет его. Стоит ему открыть рот, как вспышки фотоаппаратов начинают строчить без остановки.
— Дорогие сограждане. Некоторые из вас сочтут мои действия жестокими, но милосердие не приносит побед. А мы здесь не для того, чтобы проигрывать. Мы здесь для того, чтобы напомнить предателям и каждому, кто примкнет к нашим врагам: королевство ничего не забывает. Я верну этой земле её величие и без колебаний вырву сорняки, отравляющие то, что мы годами строили с заботой и жертвенностью. Любой, кто совершит ошибку, недооценив или предав нас, познает такой ад, что будет молить лишь о смерти. Посему, властью, данной мне Небесами, я приговариваю к смерти…
Я прячу дрожащие пальцы за спину, но жрецы слишком увлечены созерцанием казни, чтобы заметить это. Притворяйся, Вирджиния. Каждая секунда превращается в медленную пытку. Я растираю шею, но тиски в груди лишь сжимаются сильнее. Я смотрю на широкую спину Эдоардо: последние крупицы человечности, которые я когда-то пыталась в нем разглядеть, осыпаются прахом с каждым его словом.
Вдруг раздается резкий звук.
Я вздрагиваю. Грохот выстрела, произведенного палачом, разрывает воздух. Меня прошибает крупная дрожь, холодная волна катится по спине. У меня не хватает духу взглянуть вниз; дыхание становится тяжелым, а площадь погружается в тишину, которая кажется бесконечной. Словно все вокруг оцепенели. Затаив дыхание, я слегка подаюсь вперед: двое гвардейцев волокут по земле тело, оставляющее за собой густой кровавый след. Я пячусь на пару шагов назад, будто это способно стереть реальность происходящего. Притворяйся, Вирджиния.
Верховный жрец начинает неистово хлопать в ладоши, вовлекая толпу в бурные аплодисменты, которые сопровождаются свистом и криками дикой, противоестественной радости.
Еще один выстрел.
На этот раз тишина длится от силы пару секунд — площадь мгновенно взрывается аплодисментами, улюлюканьем и свистом. Со стороны это кажется футбольным матчем, а не массовой казнью. Эдоардо даже бровью не ведет; его плечи опущены, а взгляд неподвижно прикован к эшафоту.
Еще один выстрел.
Толпа беснуется в полном экстазе, отбросив всякие приличия, а мою грудь сжимает железный обруч. Эти люди, эти осужденные для них — не живые существа, достойные сострадания, а назойливые мухи, которых нужно раздавить и смешать с грязью. Толпа ревет от восторга при виде смерти тех, у кого отняли даже право считаться людьми.
Еще один выстрел.
Начинается почти безумная овация. Верховный жрец яростно аплодирует, и от этого зрелища мои внутренности буквально выворачивает наизнанку. Массовая истерия, в которой сегодня как никогда отчетливо видна пропасть между теми, кому посчастливилось родиться в сытой части королевства, и теми, кто оказался по неправильную сторону баррикад. От каждого выстрела я содрогаюсь, объятая дрожью и удушающим чувством собственной вины за этот кошмар.
Ясмин
— Осторожнее, — сквозь зубы шепчет Артур.
Его пальцы крепко обхватывают мое предплечье, увлекая вправо. Я едва не спотыкаюсь об обломок бетонной плиты размером в половину моего роста. Я его даже не заметила.
Я бреду вперед, не глядя под ноги, и судорожно всматриваюсь в лица людей, лежащих на носилках у машин скорой помощи. Но никто из них не похож на Ханса, Мари или Лоффи. Дома мы никого не застали, и единственное место, где они могли оказаться — это рынок. Тревога нарастает внутри меня, перехватывая дыхание при каждом вдохе. Вдруг они ранены? Вдруг их задело взрывами? Что, если они тоже погребены под завалами какого-нибудь здания? Царящий вокруг хаос мешает сосредоточиться — со всех сторон доносятся стоны и плач. Перевязанных окровавленными бинтами людей спасатели ведут к каретам скорой помощи; другие раненые лежат прямо на земле, безучастно глядя на разрушения остекленевшими глазами.
— Эта улица выглядела совсем по-другому… здесь начинались торговые ряды, а чуть дальше стояла наша лавка… — слова застревают у меня в горле.
В дальнем конце улицы мелькает зеленая куртка с динозаврами. Точно такая же, как у Лоффи. Я ускоряю шаг, забыв обо всем на свете, паника затапливает разум, лишая способности соображать. Я бегу, спотыкаясь о обломки кирпичей; лодыжки ноют от боли, но я не останавливаюсь, пока не добираюсь до цели.
Я вижу Лоффи. Он сидит на земле рядом с носилками, вокруг которых суетятся трое медиков. Мое сердце пропускает удар. Я застываю на месте, не в силах сделать и шага.
— Это они? — твердым голосом спрашивает Артур.
Я хочу ответить ему, но из горла не доносится ни звука. Двое спасателей приподнимают носилки, а третий распахивает задние двери скорой. Это он. Ханс лежит без сознания, его одежда покрыта толстым слоем пыли, глаза закрыты, а на лицо наложена кислородная маска. Я бледнею, ноги начинают подкашиваться, но рука Артура вовремя подхватывает меня за талию, удерживая на ногах.
— Дыши. Он жив. У него сильные ушибы, но ничего смертельного, — тихо шепчет он мне на ухо. — Мне нельзя показываться им на глаза по понятным тебе причинам. Поэтому сделай глубокий вдох, приди в себя и посмотри на свою маму… видишь её? Сейчас её дочери нужно быть рядом.
Слова Артура возвращают к жизни мой блуждающий во тьме разум. Я поднимаю взгляд. Мари навзрыд плачет, прижимая к себе Лоффи; слезы оставляют грязные дорожки на её лице, лоб разбит в кровь, а руки мелко дрожат. Преодолевая удушающий ком в горле, я делаю шаг за шагом вперед, продолжая дышать. Лоффи внезапно ловит мой взгляд, выскальзывает из объятий матери и кулачком протирает глаза.
— Сестренка? — бормочет он, не веря своим глазам.
Мари прижимает ладонь к губам, уставившись на меня так, словно я — галлюцинация, пока Лоффи со всех ног бежит в мои объятия. Я крепко прижимаю его к себе, и его крохотные ручки обвивают мою шею.
— Сестренка, — шепчет он, и от его слов мое сердце рассыпается на куски.
Я опускаю его на землю, беру его личико в ладони; слеза катится по его щеке, и я стираю её большим пальцем.
— Прости… — прерывисто выдыхаю я. — Мне так жаль, правда.
Я очищаю его волосы от пыли. Лицо мальчика пересекает царапина, но он улыбается мне во весь рот. Я поворачиваюсь, и мама крепко прижимает меня к себе.
— Доченька моя. — Её голос задушен слезами.
Я растворяюсь в её запахе, который пахнет домом. Одна лишь мысль о том, что я едва не потеряла всё это, уничтожает меня изнутри. Лоффи крепко обхватывает мою ногу:
— Не плачь тоже, сестренка. Папе станет лучше.
Но невидимое лезвие в груди продолжает кромсать мне сердце, и его осколки превращаются в слезы, текущие по лицу.
Никто не тронет мою семью.
Никто.
Больше никогда.
— Семья господина Ханса Дорси?
С замершим сердцем я поднимаюсь на ноги. Лоффи перестает рисовать, а Мари бросается вперед.
— Это мы, говорите, — отвечает мама дрожащим голосом.
— Ему повезло. У него перелом ноги, но он поправится. Удар не задел жизненно важные органы… — Вздох облегчения срывается с моих губ. Врач продолжает шевелить губами и что-то говорить, но я его больше не слышу. Я прижимаю руку к сердцу; кислород вновь наполняет легкие, а удушающая тяжесть растворяется без следа. — …КТ отрицательная, но ему придется остаться под наблюдением как минимум на три дня.
— Мы можем его увидеть? — лепечу я.
Он кивает и указывает рукой на коридор:
— Прошу, я вас провожу.
Мари вытирает слезы платком и убирает его в карман. Я беру Лоффи за руку, и вместе мы следуем за доктором. Зона ожидания в больнице кишит такими же семьями, как наша, — все они ждут новостей, способных облегчить их боль после этой внезапной трагедии. Мы проходим мимо вереницы коек, на которых лежат другие пострадавшие от взрывов — с загипсованными ногами и вывихнутыми плечами. Я пытаюсь заслонить Лоффи обзор: его глаза испуганно блуждают среди всей этой крови, а пальцы сжимают мою ладонь всё сильнее. Я поглаживаю его по спине, пока мы не доходим до палаты номер 301. Врач жестом приглашает нас войти; Лоффи выпускает мою руку и вбегает внутрь, мы поспешно следуем за ним.
— Настоящих Дорси так просто не сломить, — посмеивается Ханс своим густым голосом, который я никогда прежде не была так счастлива слышать.
Его правая нога полностью обездвижена гипсом от кончиков пальцев до самого колена, а лоб обмотан белым бинтом. Лоффи усаживается на его здоровую ногу и бросается отцу на шею. Мари обнимает его, и слеза скатывается по её щеке, наконец отпуская страх, который держал её в оцепенении все эти часы.
С повлажневшими глазами я смотрю на них со стороны — они как прекрасная картина, которую я боюсь осквернить, и застываю на пороге. Я смакую каждую секунду этой чистой, невероятной сцены. Ханс щекочет Лоффи, тот брыкается и заливисто хохочет:
— Мама, останови его!
Мари ласково щиплет мужа за правую щеку:
— Ох, и кто это тут у нас был непобедимым героем?
Улыбка касается моего лица, и прежде чем я успеваю это осознать, слезы катятся по щекам. Я едва не лишилась всего этого. Людей, которые приняли меня, когда у меня не было даже имени; которые научили меня быть кем-то, когда я понятия не имела, кто я; которые поддержали меня, когда мой разум превратился в чистый лист. Они дали мне личность, новые воспоминания и дом, за который можно зацепиться, чтобы не чувствовать себя пустотой. И я едва не потеряла их навсегда.
Ханс ловит мой взгляд:
— Чего ты там стоишь с такой кислой миной? — Он раскрывает объятия. — Не хочешь обнять старика?
Я подхожу к краю постели, и он притягивает меня к себе, сгребая в охапку вместе с Лоффи и крепко прижимая к своей груди. Ручка Лоффи гладит меня по плечу, Мари наклоняется и целует меня в лоб.
— Теперь вся семья в сборе, — шепчет она.
И что-то в моем разбитом сердце наконец срастается воедино.
Я стою перед дверью дома Олсенов, пока ледяной ветер покалывает кончик носа. Делаю вдох и стучу. Ручка поворачивается влево, и на пороге появляется Аласи. Осунувшиеся щеки, волосы собраны в хвост, на плечах — черный кардиган до самых колен.
— Ясмин… — шепчет она с легким удивлением в голосе.
— Парни здесь?
Она моргает:
— Д-да, они внутри. Проходи, не стой на пороге.
Я не могу не заметить небольшой марлевый повяз на её левой руке — тот самый, из-за которого я несколько дней изнывала от чувства вины, будучи уверенной, что покалечила её. А она просто потешалась надо мной. Я сглатываю горький привкус, разливающийся во рту, и молча киваю. Иду за ней в гостиную под тяжестью её изучающего, внимательного взгляда.
— Хочешь присесть? — Она указывает на кожаные диванчики.
— Я постою.
— Остальные внизу, я отправлю им сообщение… погоди. — Она достает мобильный из кармана джинсов и быстро стучит по клавиатуре. — Может, налить тебе чего-нибудь пока? — Нанук убирает телефон обратно, выдавливает улыбку и касается кончиков своих волос. Она на взводе.
— Нет, спасибо.
Аласи кивает:
— Твой отец в порядке? Артур сказал мне, что…
— Если ты и так всё знаешь, зачем спрашиваешь? Тебе доставляет удовольствие слушать, как я повторяю одно и то же?
Она хватает ртом воздух с таким видом, будто в этой ситуации пострадала она, а не я.
Я выгибаю бровь:
— Что такое? Начнешь уверять, что никогда не хотела мне лгать? Я это уже слышала, но сути дела это не меняет.
Она качает головой:
— Если ты знаешь правду, то знаешь и то, что у нас не было особого выбора. Но моя привязанность к тебе всегда была искренней. Клянусь тебе, я относилась к тебе как к подруге и никогда в этом не притворялась.
Кровь закипает в моих венах с такой силой, что я больше не способна сдерживаться.
— Какая подруга позволит тебе поверить, будто ты её сожгла? Какая подруга играет на твоих страхах? Ты знала, что ради семьи я пойду на всё… — Я направляю на неё указательный палец, мой голос дрожит, хоть я и изо всех сил пытаюсь сохранять внешнее спокойствие. — …ты знала это, и несмотря ни на что решила лгать мне, используя каждую мою слабость в ваших интересах. Знаешь, это дерьмо больше нельзя называть дружбой. Больше нет.
Она приоткрывает рот, её глаза темнеют, а руки бессильно падают вдоль тела. Я тяжело, прерывисто дышу. Я думала, что мне станет легче, но мое глупое сердце сжимается от боли при виде её сокрушенного вида. Нельзя уступать. Она лгала мне с самого начала, она не заслуживает пощады, и я не должна размякать.
Звук шагов заставляет меня обернуться. Элайджа внимательно изучает меня, прежде чем опереться на боковую колонну. Нанук переводит взгляд с меня на сестру, тяжело опускается в кресло напротив и чешет затылок.
— Что здесь происходит?
— Ничего, — отрезаю я.
Аласи сжимает кулаки, но не роняет ни слова, упорно разглядывая пол.
— Ты хотела нам что-то сказать? — вздыхает Артур.
Белая футболка плотно облегает его грудь, подчеркивая рельефные мышцы. Он заходит в гостиную, и кажется, будто центр комнаты мгновенно смещается вслед за ним. Словно он обладает силой менять гравитацию по собственному желанию. Да что за бред я несу, это невозможно. Он садится в кресло прямо передо мной.
— Мы тебя слушаем. — Артур опирается локтем о подлокотник и кладет подбородок на ладонь.
Я набираю в легкие воздух и шумно выдыхаю:
— Ты сказал, что со мной ваши шансы выиграть эту войну возрастают, верно?
— Верно, — отвечает он.
— У меня три условия.
Элайджа и Нанук переглядываются — в их быстрых взглядах читается смесь замешательства и недоумения.
Артур склоняет голову набок:
— Я слушаю.
Я загибаю первый палец — указательный:
— Никакой лжи. Я хочу быть в курсе абсолютно всего. Всегда. И если я поймаю вас на очередном вранье, я выхожу из игры.
— По рукам.
Загибаю второй палец:
— Я никого не убью. Я не убийца и не живое оружие.
Он недовольно кривит губы:
— Возможно, со временем ты изменишь свое мнение на этот счет, но сейчас я не стану настаивать. Продолжай.
Загибаю безымянный палец:
— Если что-то пойдет вразрез с моими ценностями, я остановлюсь.
Артур прикусывает щеку изнутри, и между нами повисает тяжелая тишина. Наконец он приоткрывает губы:
— Всё?
Я киваю.
— Я согласен, — отвечает он.
Я удивленно моргаю:
— А вы разве не должны это обсудить?
Он слегка улыбается:
— Элайджа, Нанук, Аласи… вы согласны? — Они синхронно и безмолвно кивают, и Артур поджимает плечи. — Как я и сказал, я принимаю условия. Но всё будет прокручиваться строго под моим руководством, и крайне важно, чтобы ты не смела действовать на свой страх и риск.
— Я буду делать то, что посчитаю правильным, — парирую я.
— Разумеется. Вот только, скажем так, никто здесь не знает врага лучше меня. Так что будь добра, хотя бы на этот раз засунь свой капризный, избалованный характер поглубже и сотрудничай.
Я пропускаю мимо ушей то, как он только что окрестил мой нрав, — у меня нет желания препираться, и уж точно не с ним.
— Это всё? Мне нужно возвращаться в больницу.
Он поднимается на ноги:
— Это всё. Номер Аласи у тебя есть. Она напишет тебе, когда нужно будет прийти, чтобы разобрать план и те этапы, где потребуется твое вмешательство. И, само собой, я рассчитываю на то, что ты будешь чертовски много тренироваться с огнем. Просто швырять его вправо и влево будет недостаточно.
— Я стану сильнее, — обещаю я. — Если это всё… — я разворачиваюсь, собираясь уйти, но голос Нанука заставляет меня замереть.
— Погоди! — Он вскакивает с кресла и достает из кармана телефон. — Мы подбросим тебя до больницы, я сейчас вызову водил…
— Нет, — жестко прерываю я его. — Я доберусь сама.
После всей их лжи я не собираюсь полагаться на них больше необходимого, и, кажется, они улавливают мой посыл. Нанук застывает с мобильным в руке, но всё же согласно, хоть и неохотно, кивает. Я поворачиваюсь к выходу.
— И последнее, — громко окликает меня Элайджа, заставляя притормозить. — Почему ты изменила решение?
Стоя к ним спиной и физически ощущая, как их взгляды буквально прожигают мне лопатки, я приоткрываю рот:
— Потому что никто и никогда больше не посмеет тронуть мою семью.