Каждый раз, когда отец избивает меня, что-то во дворце бьется, падает или взрывается. И он вынужден остановиться.
— Дневник Эдоардо
Королевство Америка
Вирджиния
Горло немилосердно жжет, виски пульсируют от боли, но я борюсь с тяжестью век и медленно открываю глаза. Резкий запах дезинфицирующих средств ударяет в ноздри, а яркий свет ламп на потолке заставляет меня болезненно наморщить лоб.
— Ты пришла в себя. Как ты себя чувствуешь?
Я с трудом фокусирую взгляд на фигуре прямо передо мной. Мужчина одет в белый халат с гербом королевства на нагрудном кармане. Ясс, придворный врач, подходит ближе со светящимся медицинским фонариком в руках и направляет его сначала мне в правый глаз, затем в левый.
— Ты быстро восстанавливаешься, это хороший знак. Ближайшие два дня у тебя может быть сильная слабость и даже головокружения, так что забудь о любой работе. Давление пришло в норму, но сегодня ночью и завтра утром ты побудешь под моим наблюдением.
Я хмурюсь, не до конца понимая, о чем он вообще гов… и тут воспоминания о тех кошмарных разрядах тока лавиной накрывают разум. Удушающий ком мгновенно перекрывает горло. Я жива? Приподнимаю ладони и вижу, что каждый сантиметр кожи покрыт глубокими, воспаленными царапинами.
— Спасибо, Ясс, ты можешь идти.
От звука голоса Эдоардо у меня буквально перехватывает дыхание. Он здесь. Я пытаюсь сесть, но это крохотное движение тут же застилает глаза роем черных мушек.
— Ваше Высочество. — Врач делает легкий поклон головой и бесшумно покидает палату.
Я прижимаю ладонь к вискам и оглядываюсь по сторонам. Длинный ряд больничных коек, окруженных медицинскими шкафчиками с медикаментами и стойками для капельниц, дает мне понять, что я нахожусь в лазарете дворца. Должно быть, меня принесли сюда сразу после того, как я потеряла сознание. Я хочу расспросить его, понять, что произошло, но Эдоардо стоит ко мне спиной. Его взгляд устремлен в окно, а повисшая, между нами, тишина кажется удушающей и леденящей. Пытаюсь открыть рот, но резкий приступ сухого кашля заставляет меня умолкнуть. Я протягиваю дрожащую руку к тумбочке справа от кровати, беру стакан воды, подношу к губам и позволяю холодной влаге успокоить израненное горло.
— Второе марта.
Я сглатываю воду:
— Не думаю, что расслышала вас, Ваше Высочество.
— День, когда Дама двора привела тебя во дворец вместе с другими девушками на испытательный срок. Это было второе марта. — Его голос звучит на удивление тихо и спокойно, пока он бережно перебирает эти осколки прошлого.
— Второе марта, — хриплым, едва слышным шепотом повторяю я. — Я не помню точно, какое это было число… тогда царила такая неразбериха… Но почему… вы говорите мне об этом теперь?
— Что ты делала в тот день ровно в четверть первого дня?
Мне хочется ответить ему, что после недавних пыток током мои воспоминания изрядно пострадали, но я лишь с трудом сглатываю слюну и заставляю свой разум вернуться к первому дню во дворце, семь лет назад.
— Огромный, тяжелый как глыба вазон рухнул из окна верхнего этажа. Звук, с которым он разлетелся вдребезги на каменной мостовой, был настолько оглушительным, что во дворце подумали, будто взорвалась бомба.
Я недоуменно моргаю. Я совершенно не понимаю, к чему он клонит, но продолжаю молча слушать.
— Даже сам Король спустился из своих покоев, чтобы выяснить, что случилось, но никто из слуг не смог объяснить, как такое произошло. Вазон рухнул сам по себе, без посторонней помощи, и это казалось немыслимым. Король рвал и метал, требуя объяснений от всей дворцовой прислуги. Знаешь, он обожал этот вазон всей душой, ведь это была историческая реликвия замка. Слуги тех времен до сих пор помнят его ярость и скорбь в тот день, но лишь единицы знали, чем именно был занят Король за секунду до того, как его прервали. — Он умолкает, и я не решаюсь нарушить эту тишину. — Спроси меня, чем занимался Король в тот момент, Вирджиния.
Я послушно подчиняюсь:
— Чем он занимался?
— Он избивал меня кованой тростью, которую держал в шкафу, наказывая за неудачи Артура. Я всегда получал самые высокие баллы на уроках, но Артур в то время терпеть не мог учебу, и отец избивал меня, чтобы проучить его.
Я опускаю взгляд в пол:
— Мне жаль…
— О нет, тебе не должно быть жаль. Спроси лучше у меня, кто сбросил тот вазон в сад, спасая мою жизнь в тот самый миг, когда я уже готов был лишиться чувств от невыносимой боли.
Я крепче сжимаю стакан пальцами:
— Кто сбросил вазон, Ваше Высочество?
Он разворачивается ко мне, и его темные, непроницаемые глаза впиваются в меня, не оставляя ни единого шанса на спасение:
— Это была ты, Вирджиния.
Два года назад
Я потерялась.
Я запускаю руку в волосы и растерянно озираюсь по сторонам. Мое присутствие буквально оскверняет неподкупную роскошь этого дворца, не знающего голода, грязи и убогой нищеты внешних секторов. Я ступаю своими испачканными в болотной жиже башмаками по ковру, который кажется настолько чистым, что чувство вины заживо сжирает мою грудь.
— Просто грех топтать такую красоту, — тихо шепчу я себе под нос.
Оказавшись на развилке коридоров, я поднимаю голову, но эти бесконечные, одинаковые анфилады лишь сильнее сбивают меня с толку. Может, кухни находятся на цокольном этаже, или мне нужно подняться еще выше? Прекрасный способ вылететь отсюда в первый же день.
Свернув направо, я оказываюсь в огромном пустом зале размером в половину моего родного сектора. Моя челюсть буквально падает на пол. Я завороженно, не веря собственным глазам, впитываю великолепие каждой детали: от золоченых дверных ручек и колоссальных фарфоровых ваз, инкрустированных сверкающими самоцветами, до расписного потолка, где в обрамлении сияющих бриллиантов запечатлена сцена дуэли. В самом центре залы вытянулся длинный обеденный стол, накрытый на три персоны. Подхожу ближе и замечаю, что даже столовые приборы и хрустальные бокалы украшены драгоценной гравировкой.
— Должно быть, это обеденный зал для Короля и его сыновей, — шепчу я. — Безумие.
Такой исполинский зал используется лишь для приема пищи, в то время как во внешних секторах люди вынуждены есть и спать в одной крошечной, душной комнатушке. Внезапный порыв ветра с шумом распахивает створку окна. Я вздрагиваю, сердце уходит в пятки, и я спешу подойти, чтобы притворить её.
— Довольно! Прошу тебя, отец! Пощади…
Я замираю с поднятыми руками, хмурю брови и осторожно высовываюсь из окна. До моих ушей доносится глухой, частый стук сильных ударов, сопровождаемый истошными криками мальчика, молящего о пощаде.
— Ты обязан уяснить, что твои проступки всегда будут ложиться бременем на твоего брата! — доносится глубокий, тяжело дышащий мужской голос.
Кровь мгновенно леденеет в моих венах. Я сломя голову бросаюсь обратно в коридор, по которому только что шла, и судорожно хватаю за локоть гвардейца, собиравшегося спуститься по лестнице.
— Там… на нижнем этаже что-то происходит, — задыхаясь, лепечу я. Осознав, что повела себя слишком дерзко, я выпускаю его руку и пытаюсь восстановить дыхание.
Мужчина удивленно выгибает бровь:
— На нижнем этаже, говоришь? — Он лениво поглаживает бороду и пожимает плечами. — Ну и что с того?
Я растерянно моргаю:
— Быть может, я неясно выразилась. Из комнаты этажом ниже я отчетливо слышала крики о по…
— А-а, — кивает он с таким видом, будто я только что сообщила ему, что солнце желтого цвета. — Если ты хочешь выжить в этом дворце, девочка, советую тебе не совать нос в чужие дела и держать рот на замке.
С этими словами он спокойно продолжает свой путь вниз по лестнице, оставляя меня стоять в полном оцепенении.
— Но… — я беспомощно хватаю ртом воздух, не находя слов.
Он ведь знал. Он знал обо всем заранее. Но почему королевский гвардеец игнорирует крики о помощи? Почему ведет себя так, будто это в порядке вещей?
Я разворачиваюсь в противоположную сторону, намереваясь вернуться в залу, и замечаю еще одного постового, идущего по коридору. Этот кажется намного моложе, возможно, он согласится помочь.
— Прошу тебя, помоги мне! Там, внизу, избивают ребенка!
Он внимательно изучает меня с ног до головы:
— Ты ведь из тех девчонок на испытательном сроке, что прибыли сегодня? Почему ты не на кухне в этот час? Дама Анджелина не терпит опозданий.
Я отчаянно трясу головой:
— Да ты послушай меня наконец!
— Ну и характер, — посмеивается он, почесывая затылок. — Послушай, я ведь говорю это исключительно ради твоего блага.
— А я говорю тебе, что этажом ниже избивают ребенка! — чеканю я каждое слово, сердце колотится у самого горла.
Он хмурится:
— На нижнем этаже находятся лишь… — его взгляд на мгновение утыкается в паркет.
— Лишь? — требовательно переспрашиваю я.
— Личные покои Короля.
И удушливое, липкое предчувствие мгновенно заполняет мою душу.
— Но тогда… — шепчу я, не в силах облечь в слова ужасающую мысль, заполнившую голову.
— Как тебя зовут?
— Вирджиния, — отвечаю я на автомате.
— Я — Габриэль. И за время службы здесь я уяснил одну простую истину: если хочешь работать во дворец, о некоторых вещах лучше не спрашивать. Со временем ты тоже к этому привыкнешь, но если ты прямо сейчас не побежишь на кухню, Дама действительно тебя…
Он продолжает говорить, но его голос больше не достигает моего сознания. Мой взгляд намертво прикован к роскошной зале, а полные боли крики того мальчика буквально выжигают мне грудь, толкая на чистое безумие. Не думая о последствиях, я вбегаю обратно в обеденный зал, обеими руками обхватываю один из тяжеленных фарфоровых вазонов и тащу его к распахнутому окну.
— Эй, ты что творишь? Если тебя поймают, твою голову повесят на воротах парка! Эти вещи бесценны, к ним запрещено даже прикасаться! — испуганно шепчет гвардеец.
Он послушно следует за мной, держа руки наготове, чтобы подхватить меня, если я споткнусь.
— Открой створку шире, — требую я.
— Что ты задумала?
— Распахни окно!
Он отчаянно качает головой:
— Я не стану соучастником этого безумия, даже не проси. Я служу здесь всего год, я не собираюсь вылететь отсюда с долгом в десятки миллионов и…
Локтем я резко толкаю шпингалет, и створка приоткрывается, а налетевший порыв ветра услужливо распахивает её до упора. Сделав глубокий вдох, я подаюсь корпусом вперед.
— Эй, а ну отойди оттуда! — Габриэль хватает меня за плечо, пытаясь оттащить назад. — Это опасно, ты его сейчас уронишь!
— Именно этого я и добиваюсь.
И свободной рукой я без тени сомнений толкаю вазон вниз. Оглушительный, сокрушительный грохот раскатывается по всему дворцу.
Я отвожу взгляд и возвращаюсь в реальность, погружаясь в глухое молчание лазарета.
— Ты помнишь это, Вирджиния?
— Прошло действительно много времени, Сир. — Я ставлю стакан на тумбочку и при каждом движении кожей чувствую, как его взгляд буквально прожигает меня. Я продолжаю держать голову опущенной, боясь, что одним лишь мимолетным взором он заглянет мне в душу и вытащит оттуда всё, что пожелает.
— Да, действительно много времени. Но ты ни капли не изменилась, и знаешь почему?
Я качаю головой, не понимая, к чему он клонит и зачем устроил этот допрос в столь неподходящий момент. Возможно, Дама Ингрид уже успела ему что-то наплести…
— Потому что ты продолжаешь лгать, Вирджиния. — Его слова подтверждают мои худшие опасения, вонзаясь в меня острыми лезвиями.
Я прикусываю щеку изнутри:
— Я не лгала вам, Ваше Высочество.
— Ты делаешь это с самого первого дня, как переступила порог дворца, и продолжала лгать всякий раз, когда отец запирал меня в комнате, чтобы избить. Однажды ты даже включила пожарную тревогу, лишь бы прервать его и помочь мне. Никто при дворе и пальцем никогда не пошевелил, но ты… ты действовала втайне, прокручивая всё в тени и постоянно лгала. Точно так же, как делаешь это сейчас, — прячешься во мраке и поступаешь по-своему, со лживыми речами.
Я поднимаю глаза; его обвинительный тон заставляет меня нахмуриться:
— Что именно вы пытаетесь сказать, Ваше Высочество? — Я внимательно вглядываюсь в него, но не могу прочесть его истинное состояние. Он прячет свои чувства за настолько жесткой и непроницаемой маской, будто никогда и ничего не испытывает.
Эдоардо проводит языком по нижней губе и слегка приоткрывает рот:
— Ты — сплошной хаос, Вирджиния. И ты устраиваешь этот хаос в моей голове от начала и до конца. — В его темных зрачках на мгновение вспыхивает едва заметная, робкая искра, но он гасит её в мгновение ока. — Дама Ингрид дышит тебе в затылок. Если бы я не вмешался, она продолжала бы истязать тебя и не остановилась бы. И всё это лишь потому, что ты мне солгала.
Значит, это он спас меня. Резкая боль в висках заставляет меня поморщиться и нахмурить лоб. Дама Ингрид, должно быть, поделилась с ним своими подозрениями, и теперь он допрашивает меня, чтобы понять, насколько они обоснованны. Нет. Будь это так, он бы давно передал меня гвардейцам. Я выжидаю, пока боль утихнет, и устраиваюсь поудобнее в постели.
— Если бы ты просто сказала, что собираешься проникнуть в крыло Жрецов, я бы нашел способ провести тебя туда без лишних подозрений. Точно так же, как и с библиотекой.
Его слова отчасти развеивают мои сомнения, но я всё равно не могу успокоиться. Смотрю на него, затаив дыхание, словно в любую секунду он вновь может превратиться в Короля, изрыгающего смертные приговоры.
— Я не собираюсь причинять тебе вред. Ты снова смотришь на меня с этой ненавистью… Значит, ты действительно считаешь меня чудовищем. — Он натянуто кривит губы, и я клянусь, что никогда в жизни не видела столь безжизненной улыбки.
— Смотря, когда, — шепчу я, и это, пожалуй, первый честный ответ, который я нахожу в себе силы дать.
— Смотря, когда, — повторяет он.
Я неловко прочищаю горло:
— Что вам сказала Дама Ингрид?
— Что ты предашь меня. Что ты плетешь заговоры с врагом и лжешь.
Я крепко сжимаю простыню пальцами:
— И вы ей верите?
— Я верю, что ты лжешь, да. — Он поднимает лицо. — И верю, что порой ты до смерти боишься того, кем я стал. Но я абсолютно уверен, что ты никогда не сможешь меня предать, и мне не нужен детектор, чтобы знать это.
Я слегка расслабляю плечи, удушливый спазм в желудке ослабевает, но я не отвожу от него взгляда. Не в этот раз.
— Что такое? Хочешь сказать, я ошибаюсь, Вирджиния?
— Нет, всё так и есть, — тихо произношу я, и тяжелая плита на моей груди становится чуть легче. — Я не собираюсь предавать вас. Но я не намерена безвольно стоять в стороне и молча смотреть на то, как вы страдаете.
Он прищуривается:
— По-твоему, я так сильно страдаю?
— Куда сильнее, чем когда Король запирал вас в комнате. И точно так же, как тогда, я найду способ унять эту боль, которая не дает вам спать по ночам.
Уголки его губ приподнимаются, но он сдерживает улыбку, прикусив щеку изнутри:
— И как же ты собираешься это сделать?
— Я найду способ, — твердо заявляю я.
— А он существует, этот способ?
— Да. — Я киваю, всем сердцем молясь о том, чтобы Габриэль спрятал в надежное место ту тележку, которую я ему доверила. Иначе все муки, через которые я прошла, окажутся напрасными. — Я ищу его, — уточняю я.
Он упирается спиной в стену:
— Ты делаешь это потому, что испытываешь ко мне чувства?
Я удивленно хлопаю ресницами, уверенная, что ослышалась:
— Что?
— Было бы славно, если бы ты что-то ко мне испытывала. — Черты его лица едва заметно смягчаются, делая его почти неузнаваемым, и я ловлю себя на том, что безмолвно смотрю на него, приоткрыв рот.
— Что такое? Это невозможно?
— Я всего лишь простая служанка, а вы — Король могущественного Королевства Америка, Ваше Высочество, — шепчу я.
Он лишь пожимает плечами, а в его глазах загорается непривычный, почти озорной блеск. Я жадно ловлю и навечно запечатываю в своей памяти эту мимолетную версию Эдоардо, далекую на световые годы от того Короля, каким он является сегодня.
— И поэтому ты ничего ко мне не чувствуешь? — Он склоняет голову набок. — Или потому, что я главный злодей в этой истории?
— Ваше Высочество, я искренне не понимаю, к чему вы ведете, — шепчу я.
— Я и сам не знаю, — выдыхает он, и его взгляд снова устремляется к окну. — Значит, тот способ спасти меня, который ты ищешь, как-то связан с крылом Жрецов.
— В каком-то смысле, — отвечаю я, мысленно возвращаясь к тем листам, что я вырвала, оставив остальные нетронутыми. Остается лишь надеяться, что никто не заметит пропажу до того, как я смогу вернуть их на место.
— Я не смогу защитить тебя, если ты будешь мне лгать.
Я делаю глубокий вдох:
— Я убеждена, что в подлинных священных писаниях скрыт ответ на вопрос, как остановить весь этот кошмар. Нам нужно просто прочесть их.
— Мы читаем священные писания каждый божий день. — В его голос вновь возвращаются прежние безжизненные ноты.
— Но те, что у нас есть — фальшивка. Они переписаны, урезаны и сведены к тем заезженным стихам, которыми Жрецы кормят нас годами, — раскрываю я карты, в глубине души молясь, чтобы он не счел меня сумасшедшей. — Мне удалось выйти на первый список, но я еще не успела его изучить. И все же я уверена: там есть то, чего мы не знаем. То, что поможет положить конец этой войне без бессмысленного пролития крови.
— Сомневаюсь, что там написано, как вернуть Лавинию Артуру, — морщится он, безжалостно осаждая меня. — А ярость, которая пожирает его изнутри, невозможно потушить. Он поклялся убить меня, и он это сделает, это лишь вопрос времени. — Он произносит эти слова абсолютно расслабленно, с холодной покорностью человека, который давно разжевал и переварил эту суровую реальность.
Я отчаянно трясу головой:
— Нет, он просто не знает, что у вас не было иного выбора… Он не знает о том ожоге на руке, который…
— Что бы это изменило? Я всё равно её убил. И если бы я увидел её вновь, мое тело среагировало бы точно так же, заставив убить её еще раз. Этот порочный круг невозможно разорвать.
Мороз прошибает мою кожу:
— Как вы можете говорить такое, даже не попытавшись? Ваше Высочество… неужели вы совсем не скучаете по своему брату?
Он отворачивается от меня, пряча лицо, и я отчаянно пытаюсь угадать выражение его глаз по интонации голоса. Он делает глубокий вдох и выдох.
— Я скучаю по брату каждую гребаную минуту. С того мига, как открываю глаза утром, и до тех пор, пока он не начинает преследовать меня в кошмарах, пытаясь перерезать горло. Но… — Он на секунду умолкает. — …он погиб в день коронации, и я уже очень давно выплакал все слезы по нему. Сейчас то, что от него осталось — лишь пустая оболочка, ведомая пожаром мести, мечтающая вскрыть мне вену на шее.
Я судорожно сглатываю слюну, пока в сознании рисуется эта леденящая душу картина.
— Если бы вы только нашли способ поговорить…
— Мой брат мертв, — отрезает он. — То, что осталось — это Зло, выжигающее всё вокруг по собственному капризу, и твои священные писания не откроют тебе никакой иной правды. Против ярости, которая держит его на этом свете, нет противоядия. И знаешь почему? Потому что я лишил его единственного, что делало его человеком.
Лавиния. Безумное желание выдать правду о том, что я видела в Гренландии, буквально жжет мне кончик языка, но я вовремя прикусываю его. Он может объявить на нее охоту и убить снова; я до сих пор не понимаю, как работает это проклятие, и это удерживает меня от признания.
— Ты ведь тоже ненавидишь меня за её убийство. Но в твоих глазах что-то изменилось за последние месяцы. Порой ты смотришь на меня со страхом перед тем, кем я стал, а порой — с состраданием и налетом тихой грусти. Значит, я либо пугаю тебя, либо внушаю жалость. Разве не так?
— Не совсем, — едва слышно шепчу я себе под нос. Но то, что думаю я, сейчас не имеет никакого значения. Я прочищаю горло: — Если бы я нашла способ остановить всё это, вы бы выслушали меня?
— Тебе действительно не всё равно. — Его голос звучит хрипло и тихо. — Настолько, что ты позволила Даме Ингрид пытать тебя.
— Я могу вытерпеть эти разряды, потому что свято верю: есть что-то, чего мы не знаем. Что-то, что остановит эту войну и позволит вам наконец обрести покой.
Он медленно разворачивается, и его потухшие глаза впиваются в мои:
— Вирджиния, знаешь, почему я не отрываясь смотрю в окно с самого твоего пробуждения?
Дурное предчувствие ледяной змеей заползает в душу. Он поднимает руку, жестом подзывая меня ближе. Скинув одеяло с ног, я опускаю стопы на пол.
— Отсюда можно разглядеть в отдалении очертания нашего побережья, — произносит он, но его слова окончательно сбивают меня с толку. Какое отношение побережье имеет к нашему разговору?
Опустив босые подошвы на холодный паркет и игнорируя приступ вертолетов в голове, я шаг за шагом приближаюсь к подоконнику, чтобы встать с ним плечом к плечу. Я изумленно приоткрываю рот, и весь воздух в легких мгновенно растворяется, заставляя меня замереть.
— Ты можешь искать сколько угодно, Вирджиния. Я присяду и выслушаю тебя, обещаю. Но видишь эти языки пламени, что полыхают у самых границ? Это лишь вопрос времени, и в один далеко не прекрасный день они доберусь и сюда.
На самой линии горизонта мне едва удается различить зловещую полосу огня, которая бушует на побережье, ярко сияя на фоне черного ночного неба.
— У Артура и Зла есть одна общая черта: их ярость невозможно потушить ни речами, ни извинениями, ни раскаянием. Их ярость выжигает и пожирает абсолютно всё и каждого. — Он говорит с леденящей отстраненностью человека, который просто наблюдает за тем, как исполняется его собственный приговор.
— С каких пор… как… он здесь? — нахожу я в себе силы выдавить несколько слов.
Он лишь равнодушно заводит плечи:
— Армия ничего не обнаружила. Но я знаю, что он никуда не уходил. И когда этот день настанет, мы ничего не сможем предпринять. Ищи сколько хочешь, я прикрою тебя, но рано или поздно ты тоже это поймешь. В этой бойне не будет победителей.