До возвращения Лурен на занятия прошло три дня. Когда она всё-таки вернулась, то не сказала никому ни слова. Просто утром появилась за своим столом для рисования. Тихая, сосредоточенная. Я отлично заметила, как остальные ученики косились на неё с опаской, их нарочито громкие шёпоты звучали: «А какой смысл в рисовании, если твои карты обращаются против тебя?» Я осекла их одним уничтожающим взглядом. Лурен даже не подняла глаз.
Когда я попыталась подойти к ней после урока, она быстро сбежала.
Позже, за ужином, Сорза уставилась на два пустых стула рядом со мной и спросила:
— Ты её сегодня хоть видела?
— Нет. — Я прекрасно понимаю, о ком речь.
— Я тоже нет, — вздохнул Дристин и сжал переносицу пальцами. — Может, оно и к лучшему, что она прячется. Я слышал, кое-кто даже радовался тому, что из претендентов выбыли не один, а сразу двое: мол, Лурен теперь «практически в коме».
— Ублюдки, — тихо бросила Сорза.
Я была целиком согласна с ней. Тому, кто это сказал, очень повезло, что услышал именно Дристин, а не я.
— Мы должны её найти, — сказала я и встала.
Остальные без колебаний оставили еду. Вместе мы отправились к общежитиям. Найти комнату Лурен было легко — на дверях висят наши имена. Но сердце сжалось, когда я увидела табличку.
Под её именем значилось имя Кел.
Я переглянулась с друзьями, затем постучала. Ответа не последовало. Тогда я толкнула дверь и вошла без приглашения. Внутри стояли два сундука, по одному возле каждой кровати. Лурен сидела на краю своей, в темноте, глядя в окно. Она никак не отреагировала на нас. Даже не шелохнулась, когда я подошла ближе.
Её глаза были красными и распухшими, но щеки сухие. Похоже, она выплакала все возможные слёзы — и даже больше. Я слишком хорошо знала, каково это.
Лурен не шелохнулась, когда я села рядом. Сорза устроилась с другой стороны. Дристин прикрыл дверь и облокотился на шкаф.
— Я подумала, будет легче, если наши вещи уже собраны, — голос Лурен был пуст, лишённый всяких эмоций. — Но слуги до сих пор не забрали её вещи, чтобы вернуть семье. Я… — она запнулась, захлебнувшись словами. — Я написала письмо, объяснив, что произошло. Они заслуживают знать.
За эти месяцы, узнав их поближе, я убедилась в своих первых догадках: Лурен и Кел выросли вместе. Я видела, как они почти заканчивали друг за друга фразы. Я могла лишь представить, что за письмо лежит в сундуке Кел.
— Куда ты собираешься? — мягко спросила я.
— В шахту.
— Лурен… — Сорза замялась, не находя слов.
Горькая улыбка тронула губы Лурен. Улыбка смирения. Её веки дрогнули и опустились.
— Моя магия обратилась против меня. Я знаю, что бывает с арканистами, если их карта переворачивается… Им нельзя доверять жизнь, иначе может случиться ещё одно, как с Кланом Отшельника.
— Клан Отшельника был из-за принца — начала Сорза, но прикусила язык, её взгляд метнулся ко мне, словно она боялась моей реакции на имя принца. Будто я не знала, что о нём говорят. Но сейчас было не время для споров, поэтому я промолчала, позволив ей закончить:
— Никто не знает, что случилось с Кланом Отшельника. Никто — по-настоящему.
— Сначала одна карта, потом — много, — Лурен тяжело вздохнула. — Когда магия портится, она уже не возвращается.
— Это неправда, — возразила я.
— Клара права. Арканисты слишком ценны, чтобы кланы теряли их из-за одной ошибки, — сухо сказал Дристин. — Никто не убивает за один промах; для этого нужно повторение. Есть множество историй о том, как у арканиста лишь одна карта обратилась против него.
Лурен всё-таки шевельнулась. Повернула голову к Дристину медленно, почти механически. Никогда раньше я не видела её такой холодной.
— Это было больше, чем «ошибка». Кел мертва.
Густая тишина легла на комнату после этих слов.
— Всё равно нельзя сдаваться, — первой нашла смелость сказать Сорза. — Не отдавай им руку и не иди в шахту сама.
— Какая разница? — Лурен обернулась к ней. — Ни один Дом меня теперь не примет. Шахты всё равно ждут: либо сейчас — по моей воле, либо позже, когда в День Монет я не получу ни одной. Так что проще принять Клеймо и покончить с этим.
— У тебя есть сила. Ты прошла Чашу Аркан, — с надеждой сказала Сорза.
Лурен опустила голову.
— Только потому что я жульничала.
Мы втроём переглянулись. Я первой озвучила то, что все подумали:
— Жульничать на Чаше невозможно. Ты должна была победить её сама.
— Неправда, — возразила Лурен. — Мне удалось раздобыть колоду, и я сделала себе несколько раскладов перед поступлением в академию.
— Где ты взяла колоду? У тебя ведь не должно было быть доступа, — нахмурился Дристин, как истинный аристократ, одержимый правилами.
— Я работала в одном клубе в Городе Затмения часть года. Там делали расклады для знати.
— Гадать самой себе было незаконно, — нахмурился он ещё сильнее.
— Что сделано — то сделано. Разве что ты хочешь донести на неё надзирателям… — я оставила фразу повиснуть, выразительно глядя на Дристина.
— Конечно нет! — Он выглядел потрясённым от самой мысли, чему я только обрадовалась. — Я никогда не сделал бы такого Лурен. Я лишь хотел сказать, что это… неожиданно. — Он отвёл взгляд и поправил очки.
— Как назывался клуб? — спросила я Лурен, просто из любопытства.
— Клуб Искателей Судеб, — отвечает она. Я и сама могла догадаться. — Знать говорила обо всём, будто меня рядом и не было. Даже о том, что явно не предназначалось для моих ушей. В том числе и студенты, которые приезжали туда на зимних каникулах. Особенно если я держала их кубки полными и выставляла грудь напоказ.
В Лурен открылась сторона, которую я никогда бы не представила. Я бы даже поаплодировала её смелости — но только не сейчас.
— Ты узнала про испытание Фестиваля огня от студентов и знати… и сделала на него расклад, — заключаю я.
— Я всё ещё не совсем понимаю, — вмешалась Сорза. — Как несколько раскладов для себя помогли тебе «сжульничать» с Чашей? Расклады показывают лишь то, что может быть, а не то, что будет. В лучшем случае у тебя была общая картинка, но это далеко не жульничество.
— Подумай о теории расклада: хороший расклад показывает то, что наиболее вероятно случится, если обстоятельства радикально не изменятся, — голос Лурен звучит монотонно. Но хотя бы пересказ фактов заставляет её продолжать говорить. — А перед Чашей Аркан обстоятельства не меняются. Нас всех ведут вместе, в одинаковом порядке, с одинаковым сценарием и одинаковыми выборами. Карты, которые я тянула во время Фестиваля огня, были так же предопределены, как и расклад, который я сделала заранее — ничего не могло изменить их. Так что я заранее знала, какие карты окажутся передо мной в Чаше, и какая будет самой лёгкой для прохождения.
Я вспомнила её юбки. Меня озаряет. Вот почему она тогда их развязала. Вот почему сделала вид, будто не понимает, что происходит, и будто её не интересуют мои слова. Она просто не хотела рисковать и хоть чем-то изменить судьбу, даже одной мелочью.
— Лурен… ты гениальна, — выдыхаю я.
— Если бы я была гениальна, я бы сказала Кел, что предвидела её смерть. — Она опустила голову и шумно вдохнула, с трудом сдерживая дыхание. Слёз всё равно не было. — Я пыталась изменить это. Даже когда знала, что она не захочет доверять вам, я пыталась заставить её. Сделать всё возможное, чтобы уйти от того, что показали карты. Но… то, что я видела, всё равно сбылось.
Два из двух. Два её гадания — и оба исполнились точно так, как легли карты. Если так пойдёт и дальше, она может быть не хуже Арины.
Я беру её руку, сжимаю обеими ладонями. Это заставляет её встретиться со мной взглядом.
— Лурен, послушай. Ты редкий талант. Ты не можешь уйти в шахты.
— Но…
— Мы сделаем так, чтобы в День Монет люди увидели твой дар, — произношу я с убеждённостью, в которой есть и доля эгоизма. Мне самой это умение нужно. Отчаянно. Арина всегда делала расклады перед нашими вылазками. Единственный раз, когда я её не послушала, — тот раз, когда меня поймали. А без Арины у нас в клубе именно этого и не хватает перед операцией в День Монет. Я не собираюсь принимать Лурен в Клуб Звёздной Судьбы прямо сейчас. Но это не значит, что её способность нельзя использовать… и для самой Лурен это тоже будет лучше. Ей нужно двигаться дальше. — Ты сможешь пройти День Монет только за счёт раскладов. А потом мы все вместе будем готовиться к Испытаниям Тройки Мечей — ещё усерднее, чем сейчас. До зимы полно времени. Мы добьёмся, чтобы ты осталась.
— Но почему я должна получить время здесь, в академии, шанс на лучшую жизнь… когда Кел не получила? — прошептала она.
— Именно потому, что Кел не получила, ты должна, — я сжимаю её руку ещё сильнее, будто я её единственная опора. И вижу в ней очертания своей сестры. Нас двоих, вцепившихся друг в друга мёртвой хваткой и клявшихся, что мы не умрём, пока убийца матери не понесёт наказание. Иногда живые должны дышать — потому что мёртвые больше не могут. — Сделай это ради неё. Живи за неё.
Глаза Лурен засверкали в свете луны. Мне вдруг захотелось верить, что она видит меня — настоящую, под всей этой дорогой одеждой и косметикой Каэлиса. Ту, что когда-то была грязной, голодной, цепляющейся за жизнь только за счёт упрямства. Именно такой, какой и ей придётся быть сейчас.
— Ты правда думаешь, я смогу?
— Безоговорочно, — киваю я и обнимаю её за плечи.
Лурен прижимается ко мне.
— Я в долгу у тебя. У вас у всех.
— Мы все помогаем друг другу выжить здесь, — слова выходят у меня неожиданно искренними. — Ты нам ничего не должна. Потому что и сама помогаешь. Более того… ты — друг.
***
Мы сдержали обещание. Постепенно, шаг за шагом, Лурен снова влилась в жизнь остальных претендентов. Но к ней всё равно относились настороженно, и это лишь сильнее сплотило нас четверых.
Пусть остальные недооценивают её и списывают со счетов. Мне не жалко, если она останется моим тузом в рукаве. В конце концов, только мнения студентов здесь имеют значение.
Мы проводили время вместе в библиотеке, обсуждая рисование. В выделенных залах — практикуясь во владении картами, чему Лурен приходилось заново набираться решимости. И делая расклады друг для друга.
Состояние Лурен постепенно улучшалось настолько, насколько это было возможно. Я всё ещё ловила её задумчивый взгляд, тянущиеся паузы в разговорах. Но вместе с движением академии двигалась и она. По крайней мере, так это выглядело. В её мыслях, я почти уверена, не было того спокойствия, что звучало в её голосе.
Я ждала несколько недель, и лишь за пять дней до Дня Монет решилась попросить её сделать расклад о том, что нас ждёт. Для предлога сослалась на то жуткое гадание, которое мне досталось ещё на уроке профессора Ротоу.
— Хочу узнать, изменилось ли что-нибудь, — сказала я.
Результат оказался совсем не тем, чего я ожидала.
***
Когда наступил вечер и всё стихло, я пробралась в апартаменты Каэлиса через привычный тайный проход в мосту и его гардероб. В главной комнате его не было, но дверь в кабинет была приоткрыта — словно нарочно оставлена для меня.
Наши взгляды встретились, как только я вошла.
Я не стала терять времени.
— Кто-то собирается убить твоего отца.
Каэлис очень медленно вернул перо в подставку и сложил пальцы домиком, будто я пришла к нему с деловым предложением, а не с вестью о скорой смерти его отца.
— Клара, — начал он неторопливо, — ты не можешь вот так врываться и говорить мне непристойности.
— Что? — я откинулась назад, едва не врезавшись в дверной косяк.
Он коротко рассмеялся. Почему-то этот звук вызвал у меня жаркий прилив к щекам.
— Ну же, поведай, как ты узнала о готовящемся цареубийстве?
— Одна из претенденток невероятно талантлива в раскладах… — Я не стала устраиваться на своём обычном диванчике, а села прямо на угол его стола. Я была слишком возбуждена, чтобы расслабляться, — мне нужно было быть готовой в любой момент вскочить и начать ходить. Я рассказала ему о Лурен и о раскладах, что она сделала для меня сегодня. О том, что во всех раскладах появлялись зловещие знаки, касающиеся короля. — Конечно, Лурен не истолковала это как покушение — она не знает, что я собираюсь встретиться с королём лично, — и восприняла появление Короля Мечей скорее в переносном смысле. Но всё же это было там. Я видела это, и я ведь далеко не лучший чтец. Так что если даже я это понимаю…
Каэлис низко хмыкнул, откинувшись на спинку кресла.
— Лурен… это та самая девушка, у которой карта перевернулась, верно?
— Да, — я попыталась прочитать его выражение и не смогла.
— Ты уверена, что можно доверять её способностям?
— Ты ставишь под сомнение моё суждение? — я откинулась назад, поражённая.
— Ты связана с принцем, рождённым Пустотой, — как же я могу не сомневаться? — Каэлис постучал по столу длинными пальцами.
Рождённый Пустотой… Раз уж он сам заговорил…
— Что ты знаешь о перевёрнутых картах?
Его глаза слегка сузились.
— Если ты уж решила задавать вопросы, на которые лучше не знать ответов, то могла бы подобрать и поинтереснее.
— Ладно, — выпрямилась я. — Это правда? Ты можешь использовать перевёрнутые карты?
— Нет, — ответил он, не колеблясь. Хотя вряд ли я ожидала, что он признается, даже если бы это было правдой. Уголки его губ изогнулись. — Ты мне не веришь.
— Учитывая всё, что ты сделал, я—
— Что я сделал? — перебил он. Тень скользнула по его лицу, голос стал жёстким. — Ты имеешь в виду Клан Отшельника.
Я вспомнила слова Ревины и придержала их в уме.
— Я собиралась сказать — основание академии в таком юном возрасте. Ты сделал это в восемнадцать, когда большинство только начинает проявлять намёки на магию. За два года до того, как появился первый поток претендентов. Ты собрал в преподавательский состав лучших арканистов Орикалиса, держа их в повиновении и страхе. Легенды о твоём могуществе несложно услышать.
Он снова откинулся в кресле и постучал пальцами по столу, будто не мог решить, верить ли моим словам. Так или иначе, Каэлис отпустил тему перевёрнутых карт, и воздух в комнате сразу стал легче.
— Значит, ты думаешь — из-за слов твоей «талантливой» подруги — что кто-то попытается убить моего отца в День Монет.
— Да. Ты знаешь кого-то, кто хочет его смерти? — спросила я.
— Только не говори, что именно ты, из всех людей, задала мне такой вопрос, — Каэлис одарил меня взглядом, полным насмешки, словно ответ был слишком очевиден.
— Ладно, — признала я.
— У моего отца множество врагов и за пределами королевства, и внутри него, — сказал Каэлис. — Мы подчинили себе производство арканных порошков и собрали больше арканистов, чем где-либо ещё в мире. Кланы, хоть и вынуждены были подчиниться короне, всё ещё носят в крови память о временах, когда правили своими землями как короли. Многие жаждут возврата к тем дням — особенно теперь, когда они увидели, какую силу может иметь абсолютная монархия.
Я смотрю в окно на город, в котором прошла вся моя жизнь. Всё это время я мало думала о мире за пределами Города Затмения, не говоря уже об Орикалисе и его окраинах. Единственный раз — когда помогала арканисту бежать через восточную пустыню: тогда у него был хотя бы какой-то шанс вырваться из королевства.
— Имеет ли вообще значение, кто нападёт на нашего короля, если это случится? — возвращает мои мысли к настоящему Каэлис.
— Думаю, нет, — отвечаю я, барабаня пальцами по его столу.
— Вопрос в другом: как это изменит наши планы?
— Я поговорю с друзьями, посмотрю, кто и где сможет занять позицию — какую информацию удастся достать. Если двинемся быстро и появится хоть малейшее предупреждение, я смогу спасти короля и прослыть героиней.
Я пробегаюсь в уме по раскладке.
— Если представится возможность, Юра под шумок вытащит карты — если ей удастся выяснить, где он их держит. Твино останется в усадьбе регента, чтобы подстраховать. Если короля ранят, его наверняка отведут туда. То же и с Реном. Грегор будет поддержкой из тени. — Я на секунду замолкаю, повторяя всё про себя. План выглядит прочным, но я знаю: до Дня Монет ещё придётся убрать шероховатости. К счастью, Твино и Бристара умеют находить слабые места. — Всё это, разумеется, если твоего отца не убьют.
— Его не убьют, — в голосе Каэлиса не звучит ни капли сомнения.
— Откуда такая уверенность?
— Он никогда не выходит без Двадцатого Старшего — Куэлара, Суда. Эта карта способна воскресить любого в течение пяти минут после смерти, — пальцы Каэлиса сжались и разжались в кулаки, будто он едва сдерживал ярость. — Цена для Куэлара немалая. Но он готов год за годом отрезать себе жизнь, если это позволит удержать моего отца в живых. И это я ещё не говорю о прочих Старших и обученных Стеллисах, что постоянно его окружают. К несчастью, мой отец сделал почти невозможным покушение на него.
Я внимательно смотрю на принца. Теперь его очередь смотреть в окно. Но его взгляд скользит дальше горизонта, заполненного морем, и города, укрытого горами.
— Ты и правда его ненавидишь, — сказала я. В его досаде на то, что отца так трудно убить, звучало слишком много силы, чтобы не заметить.
— Есть за что, — Каэлис обошёл стол. Я почувствовала: разговор для него закончен. — Сейчас нам лучше сосредоточиться на том, что нужно сделать, — на рисовании твоей золотой карты.
— Сегодня?
— До Дня Монет всего пять дней. Нет времени лучше. — Он протянул руку.
И, взяв меня за ладонь, провёл обратно — через его гардероб, потайную дверь и по запасному туннелю. На пьедестале у статуи уже ждали принадлежности для рисования: ручки и бумага. По крайней мере, две трети того, что мне было нужно. Но чернил явно не хватало.
— Ты подготовился, — заметила я.
— Ты готова. Мы оба это знали, хоть и не произносили вслух, — в его голосе прозвучала гордость. — Используй воду, что окружает статую, как основу для чернил. — Он подвёл меня ближе к статуе и отпустил.
Остальной путь я прошла сама. Ладонь всё ещё покалывала от его прикосновения. Я изучала разложенные инструменты: каждая ручка была изящнее другой. Даже бумага — сложенная в маленькую аккуратную стопку — идеально подрезана.
— Похоже, ты не слишком в меня веришь, если думаешь, что мне понадобится столько попыток, — я постучала пальцем по стопке чистых карт.
— Мало кто справляется с первого раза.
— Я не из их числа.
— Нет… нет, ты действительно не такая, как они. — В этих словах слышалось не просто восхищение моим мастерством. Я это уловила, хоть и не хотела. И смысл зацепил меня, заставив замереть.
— Каэлис, можно спросить тебя кое-что? — мои пальцы скользнули по холодному камню пьедестала вместо того, чтобы коснуться инструментов.
— Всё, что угодно, — сказал он так, будто и правда имел это в виду.
— Почему ты был… так добр ко мне? — едва вопрос сорвался с губ, я тут же пожалела. Я не хотела слышать ответ. Может, потому что в глубине души я и сама не желала признавать правду. Но игнорировать её стало ещё мучительнее. В груди стянулся тугой узел, и я мысленно умоляла его сказать, что он втайне меня ненавидит, чтобы я могла перестать думать об этом.
— Ты необходима моим планам, — ответ прозвучал пусто, лишённый всяких эмоций. Словно намеренно.
— Ты мог получить от меня всё, что нужно, не пуская в свои апартаменты. Не заботясь обо мне так, как ты это делал. — Несмотря на здравый смысл, я не смогла остановиться.
Его шаги эхом прокатились под высоким сводом, когда он подошёл и остановился рядом, опершись о пьедестал.
— Потому что Присс тебя полюбила.
Я фыркнула.
— Серьёзно. Она исключительный судья характеров, куда лучше меня. Она не теплится к кому попало. — Он улыбнулся. Настоящая улыбка. Стало очевидно: он делает это редко, потому что Каэлис тут же чуть склонил голову, будто желая её скрыть. От этого тень легла глубже, и его искренность приобрела странный, почти мрачный оттенок.
Я замерла в ошеломлённой тишине. Он, видимо, принял мою реакцию за иное, и улыбка быстро исчезла. Прежде чем я успела что-то сказать, Каэлис скрестил руки на груди и отвёл взгляд к стене. Но я подозревала: стену он на самом деле не видел.
— Клара, я знаю, кто я. Знаю, как мир смотрит на меня. И они не так уж неправы. Честно говоря, чаще всего мне плевать, — он пожал плечами. — Если ради нового мира — лучшего мира — мне суждено стать злодеем, если я должен творить зло ради высшей цели, пусть будет так. Сейчас я сыграю эту роль, а в следующей жизни возрожусь героем. — Он замолчал надолго. В этой паузе будто уместились тысячи мыслей, тысячи бессонных ночей внутренней борьбы, в которые, подозреваю, никто и никогда не заглядывал — кроме меня. — Но правда и в том, что иногда даже худшие из нас жаждут мгновения искупления. Хочется ощутить, что человечность внутри нас не сгнила до конца, что мы не просто холодная и одинокая оболочка.
Пальцы дёрнулись сами собой. Я потянулась не к инструментам, а к нему. Ладонь легла на его предплечье, напряжённое под тонкой тканью рубашки. Пальцы скользнули вниз и остановились у основания его большого пальца — дыхание от того, чтобы переплести наши руки.
— Ты тёплый, Каэлис.
— Что? — он вздрогнул, но не отстранился.
Я подняла взгляд от наших рук и встретилась с его глазами.
— Ты слишком тёплый, чтобы быть оболочкой, — уголки моих губ медленно приподнялись в улыбке, словно показывая, как это делается. — Ты человек из плоти и крови, хочешь ты того или нет.
Он открыл рот… и закрыл его, оставив слова несказанными. Я позволила тишине заполнить пространство и отняла руку, вернувшись к картам.
Каэлис, назойливое существо. Я совсем не хотела нравиться тебе. Ни капли.
Я взяла перо и обмакнула его в сияющую воду. Нет… это не вода. Что-то иное. Скорее тягучее желе, чем жидкость. Оно цеплялось за металлический кончик пера, и каждый мой жест оставлял светящийся след в воздухе.
Положив перед собой одну из чистых карт, я закрыла глаза, выровняла дыхание и сосредоточилась. «Вся сила, что тебе нужна, уже в тебе», — напомнил голос матери из того места, где сейчас покоится её душа. Я уколола палец, и алая кровь закрутилась в жидкости, перемешиваясь с ней. Никогда я не видела ничего более завораживающего…
Никогда не чувствовала себя такой волшебной.
Сила нарастала. Я опустила перо к верхнему левому краю карты. Сначала — рамка. Завитки и точки. Замысловатые, но бессмысленные узоры, всего лишь разминка. Я представила, что это линии судьбы — вернее, удачи, одной из немногих вещей, способных противиться року.
Ещё до того, как я подняла перо, линии сами сорвались с краёв и закружились внутрь. Сложились в кольца. Всё теснее, всё глубже. В спираль, охватывающую центральный символ — колесо. Солнце, выглядывающее из-за облаков вверху, и луна, проходящая свои фазы внизу. В хаотических узорах таились руки и глаза, тянущиеся и устремлённые к одной-единственной точке в центре колеса — к крошечной звезде.
И вдруг всё было закончено. Одна лишняя черта испортила бы картину. Я подняла перо и с восхищением уставилась на готовый результат, пока светящийся ликвор высыхал, превращаясь в золотистый металлический блеск.
Каэлис склонился над моим плечом и прошептал:
— Совершенно.
Он украл слова с моих губ, и я лишь кивнула. С благоговением подняла карту и провела пальцем по засохшему рисунку. Линии выступали чуть рельефно, холодные на ощупь, словно и вправду из золота. Даже сама бумага изменилась, став плотнее, будто её отлили из тончайшего металла, а не из прессованного тростника.
И магия внутри была иной. Обычные карты пульсируют силой, готовые к освобождению. Но эта… эта иная. Я чувствовала правду в словах Каэлиса, сказанных нам тогда: эта карта не предназначена для применения.
— А теперь… — он протянул ладонь, ожидая.
Я колебалась лишь мгновение. Но неожиданно что-то во мне воспротивилось. Будто я отдаю ему часть себя, когда кладу карту в его руку.
Тёмные глаза встретились с моими. Я видела в них ту неусидчивую энергию, что искала выхода. Его лицо пересекла тень — почти зловещая, озарённая слабым светом воды. Но эта опасность была не для меня.
Его слова прошли по моей коже холодком:
— Теперь наша настоящая работа только начинается.