Гранат
Аид предложил Персефоне фрукты, и она попробовала шесть зёрен граната. Девушка не знала, что этим навсегда обязала себя возвращаться в царство мёртвых на то же число месяцев каждый год.
— ХЕЙВЕН, на что ты уставилась?
Голос брата возвращает меня в реальность. Звуки, сперва приглушённые, снова обрушиваются в уши — шум йельской столовой на секунду выбивает меня из колеи.
— Смотрела… вокруг, — наконец отвечаю и торопливо отпиваю апельсиновый сок.
Столовая Йеля великолепна. Вдоль левой стены прямоугольного зала тянется длинная линия раздачи. Всё остальное пространство занято круглыми деревянными столами и металлическими стульями. Стены — белый бетон, кроме противоположной той, где еда и кассы: справа весь фасад из стекла. Панорамные окна заливают зал светом и открывают вид на сад колледжа.
Ньют щурится:
— Не верю.
Джек рядом со мной, устроившись с ногами на стуле, кивает:
— Я тоже.
Лиам говорит с набитым печёным картофелем ртом:
— А я верю. Тебе нравится, Хейвен? Здесь очень светло, правда?
Я натягиваю вежливую улыбку. Лиам странный. Уже два дня таскается за мной по кампусу, показывает, где аудитории и туалеты. Я узнала, что он тоже учится на юрфаке, и на секунду даже подумала сменить направление. Не из-за злости, клянусь, но если он ещё раз подкараулит меня у выхода с лекции, я вполне могу впечатать его головой в стену.
Ньют уходит в какие-то разговоры, на которые я не обращаю внимания, и я позволяю себе снова перевести взгляд на стол Хайдеса.
Он сидит в центре зала. Стол рассчитан мест на восемь, но заняты всего три, и никто больше не решается подсесть. С ним Аполлон и Гермес. Смотреть на них вместе — сразу понимаешь, какие они разные. Гермес с тенями на глазах и в ярко-розовых клёшах, из-под которых торчат лакированные чёрные ботинки. Аполлон с каштановыми волосами, собранными в растрёпанный хвост, и в голубой рубашке с птичьим принтом. Хайдес — в чёрной атласной рубашке.
Я барабаню пальцами по столешнице, раздражение нарастает с каждой секундой. Почему он не смотрит на меня? Я знаю, что он чувствует мой взгляд, и всё же не поворачивается. Так же ведь не должно быть.
Смотри на меня, смотри на меня, смотри, смотри…
— Так, — резко хлопает ладонями по столу Ньют. — Вы же рассказали ей про игры?
Джек опускает голову:
— Нет.
Лиам, прожёвывая, запивает кока-колой:
— Да.
Я вместе с Джек сверлю его взглядом.
— Лиам! — одёргиваю я.
— Ой. Простите. Это ведь секрет. — Он кладёт руку на плечо Ньюта. — Нет-нет, конечно, не рассказывал.
Ньют стряхивает его ладонь и поворачивается ко мне со своей вечной «старшобратской» важностью:
— Хейвен.
— Ньют, — передразниваю я. — Они мне рассказали только про игры и приглашения. Всё. Не то чтобы я собиралась встать и выплеснуть сок в лицо Аполлону, чтобы он меня выбрал.
Хотя мысль такая была.
Он её читает и выхватывает у меня бутылку.
— Может, устроим свой вечер? Сыграем, не знаю… в «Табу»? Или в «Риск»? Так мы удержим твою лудоманию под контролем.
Джек вздыхает театрально:
— Ньют, прекрати. Даже если она хочет попасть на их игры, это не твои дела. Если настолько дурочка, что жаждет унижения от пяти павлинов, которые будто рекламируют яблоки, — её проблемы.
Её короткий монолог оставляет нас без слов.
Джек смотрит на меня и усмехается, но выражение остаётся безжизненным:
— Без обид, Хейвен. Ты мне нравишься.
— Спасибо, — бормочу я, и звучит это больше как вопрос.
Я читаю на лице Ньюта, как его задели слова подруги. И тут случается странное: он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.
— Ладно. Дело твоё, Хейвен. Но в эту пятницу я поведу тебя на вечер открытия. Там сама увидишь, кто они такие.
У меня тут же навостряются уши.
— Вечер открытия?
Лиам доедает картошку и запивает кока-колой, когда поднимает руку:
— Конечно, вечер открытия! Совсем забыли тебе сказать! — Он делает паузу, чтобы отрыгнуть. — Игры не начинаются сразу. Сначала всегда бывает вечер открытия.
Я таращусь на него.
— Прекрасно, Лиам. Только вот ты мне ничего не сказал.
Джек машет рукой, словно говоря мне отстать:
— Это вечеринка, куда могут прийти все, в отличие от настоящих игр. Играют, конечно, тоже, но в обычные штуки, не то, что у них на официальных вечерах. Проводят её в своих комнатах в общаге. Обычно там ещё и еда, и выпивка.
Я перевожу взгляд на Ньюта:
— А зачем ты хочешь меня туда притащить?
— Чтобы ты сразу поняла: лучше с ними дел не иметь.
Лиам наклоняется ко мне, протягивает руку:
— Хейвен, ты будешь доедать картошку? А то я всё ещё голодный.
Я молча сдвигаю к нему тарелку. Снова бросаю взгляд на трёх братьев — они сидят за своим столом, разговаривают и едят, как все остальные.
— Джей-Джей, может, кино посмотрим после пар? Я скачал один фильм, тебе понравится, — говорит Ньют, перетягивая моё внимание обратно.
Джек пожимает плечами, будто пытаясь изобразить безразличие:
— Почему бы и нет.
Лицо брата озаряет глупо-счастливая улыбка. И я задаюсь вопросом: неужели только я, за три дня, поняла, что он в неё влюблён? Лиам же, например, до сих пор не заметил, что у меня на тарелке были вовсе не картошка, а цветная капуста.
— Пойду возьму фрукты, — объявляю я, вставая. Ответов не жду и иду к раздаче, отступая чуть в сторону от очереди из пяти студентов, чтобы рассмотреть витрину.
Красные яблоки, зелёные яблоки, жёлтые яблоки. Прекрасно.
Никогда особо не любила их.
И вот я в очереди, жду, когда вдруг рядом со мной появляется кто-то выше меня ростом. Бросаю взгляд боком — Аполлон, узнаю по длинным каштановым волосам, но понять, чего он хочет, не могу. Он кашляет, привлекая внимание.
Я смотрю на него. Он скользит по мне взглядом — и снова отворачивается. Потом опять ко мне. Я устаю от этой игры и решаю сделать вид, что его здесь нет.
Палец стучит по моему плечу.
— Привет, — говорит он.
Я не удерживаюсь от смешка. Вот этот — один из страшных Лайвли?
— Привет.
— Брат послал меня. Сказал, возьми для него красное яблоко. — Голос у него хриплый, слова растягивает.
— Сам взять не мог? — парирую.
Аполлон пожимает плечами:
— Сомневаюсь, что тебя это особо напрягает. Ты и так глаз с него не сводишь.
Я уже готова огрызнуться, но Аполлон криво усмехается, кивает и уходит, будто ничего и не было.
Я упрямо не смотрю на Хайдеса. Всё время пялюсь на затылки впереди, пока не подхожу к раздаче. Беру одно красное и одно жёлтое яблоко и иду к столу Лайвли.
Останавливаюсь, замечая, что там и Гермес. Они оба смотрят на меня так, что я на секунду забываю, как ходить. Подхожу, бросаю яблоко Хайдесу — он ловит, несмотря на мою отвратительную меткость.
— Пожалуйста.
— Я не говорил «спасибо».
Гермес переводит взгляд с меня на брата и обратно, улыбаясь.
— Должен был, — возражаю я. Перекатываю своё яблоко в руках, не зная, уйти ли мне или остаться.
Хайдес смотрит на мой фрукт, лоб хмурится:
— Ошиблась.
Я закатываю глаза. Эта чёртова фраза.
— И в чём теперь моя ошибка?
— Красные самые лучшие, — объясняет он, глядя на своё яблоко, будто это Святой Грааль.
— Ни одно яблоко не «лучшее». Потому что как фрукт он так себе.
Гермес тяжело вздыхает, поднимается. Берёт чёрный рюкзак, закидывает на плечо.
— Увидимся позже, Хайдес. И с тобой тоже, конфетка.
Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает за дверями столовой. Тыкаю пальцем в пустоту:
— Он только что назвал меня…
Хайдес едва слышно фыркает:
— Гермес клеится ко всем, кого считает красивыми. У него нет тормозов, когда речь идёт о том, чтобы снять штаны.
Я должна бы возмутиться от его слов, но вместо этого смеюсь.
Хайдес откусывает яблоко и указывает на место напротив себя:
— Стулья вообще-то придуманы, чтобы на них садиться.
— Довольно двусмысленный способ пригласить меня за компанию. — Но я всё же опускаюсь на стул.
Несколько минут мы молчим, только смотрим друг на друга. Он делает ещё четыре хрумкающих укуса, и звук его зубов по мякоти начинает действовать мне на нервы.
Наконец он сам нарушает тишину:
— Почему тебе больше нравятся жёлтые яблоки?
— Потому что они самые сладкие и у них хорошая текстура.
— Что значит «хорошая текстура»?
— Красные — мучнистые. И сок из них хуже.
Он хмурится:
— Неправда.
— Правда.
— Нет.
— Хайдес, это просто яблоки.
Он улыбается:
— В моей семье — нет.
Ах да. Его семейка, помешанная на греческой мифологии.
— Есть фрукты получше, — заявляю я, надеясь закончить этот спор.
Он склоняет голову набок, держа яблоко в сантиметрах от рта:
— Например?
— Вишня.
Он морщится:
— Слишком мало мякоти. И косточка всё портит. Дальше?
Я колеблюсь. Мы правда обсуждаем фрукты?
— Арбуз.
Он будто обдумывает ответ.
— Хорош, но и там косточки мешают. Да и чем дальше ешь, тем больше теряется вкус. — Он делает жест рукой: продолжай.
— Гранат.
Что-то меняется. В его осанке, во взгляде. Он откладывает красный плод на пустую тарелку и наклоняется вперёд:
— Ты серьёзно?
Господи. Что я такого сказала? Я смотрю на него, пытаясь показать, что без понятия, в чём проблема.
Хайдес откидывается на спинку стула, но не сводит с меня глаз:
— Ты ведь не знаешь миф про Аида и гранат? Когда бог похитил Персефону и увёл её в подземный мир, мать, Деметра, в отчаянии после долгих поисков наконец узнала её судьбу. Обезумев от горя, она решила отомстить богам — и сделала так, что на Земле больше ничего не росло. Наступила вечная зима. Люди гибли от голода, а боги лишались жертв. Тогда Зевс послал Гермеса уговорить Аида вернуть Персефону. Но прежде, чем отпустить её, он заставил возлюбленную съесть шесть зёрен граната. И с тех пор, раз вкусив пищи в царстве мёртвых, Персефона была обязана каждый год возвращаться туда на несколько месяцев. Поэтому Деметра вернула весну и лето людям лишь на то время, что дочь проводила с ней, а осень и зима доставались Аиду.
Я могла бы сказать многое — или хотя бы изобразить, что меня впечатлил его рассказ. Но из моих уст вырываются всего четыре слова:
— Ты, конечно, странный.
Я жду, что он обидится. Но он вдруг хрипло усмехается. Кивает на моё жёлтое яблоко:
— Дай укусить.
Что?
— Нет. Оно моё.
Он застигнут врасплох. Приоткрывает рот — и закрывает. Потом откидывает голову назад и начинает смеяться. Смеётся так громко, что люди вокруг оборачиваются. Даже те, кто не поворачиваются, всё равно знают, что смеётся он.
И не собирается останавливаться. Теперь на нас смотрят и Ньют, и Джек, и Лиам.
Я наклоняюсь к нему ближе:
— Ты можешь объяснить, какого чёрта тебя так развеселило?
Хайдес резко обрывает смех, снова впадая в очередной перепад настроения:
— Мне понравился твой ответ.
Движение слева заставляет меня резко обернуться. Ньют машет рукой в воздухе. По губам легко прочесть слова — и пусть я не мастер чтения по ним, но уверена: «Убирайся оттуда».
Впрочем, мне и самой уже не хочется продолжать этот странный разговор. Стоит мне сдвинуть стул, Хайдес делает то же.
— Завтра вечер открытия игр.
— И что?
Он больше ничего не добавляет.
— Хочешь знать, приду ли я? Скажи прямо.
Он поджимает губы:
— Мне неинтересно.
— Отлично. Тогда увидимся.
Я отворачиваюсь, но не успеваю сделать и шага, как слышу за спиной:
— Но ты придёшь?
Я улыбаюсь:
— Очень вероятно.
Я иду к выходу, чувствуя себя героиней фильма, у которой наступил звёздный момент. Но стоит мне схватиться за ручку двери, как что-то едва касается плеча.
Снова он. Хайдес. Протягивает жёлтое яблоко, которое я оставила на столе.
— Спасибо, — бурчу. На самом деле есть его мне совсем не хочется.
Он остаётся стоять, не двигаясь, и я не понимаю, чего добивается.
— Ты знаешь дорогу до общаги или опять потеряешься?
— Вообще-то я больше не теряюсь, если ты не заметил. — Но говорю я не об этом. С тех пор, как Лиам взял на себя роль моего личного GPS, я больше не оказывалась у той лестницы, где впервые встретила Хайдеса.
— Заметил. Ты даже мимо западного крыла не проходила. — Его лицо дёргается, и я понимаю: он не хотел этого говорить.
— Ага. Лиам меня водит по Йелю.
— И тебе это нравится?
Я щурюсь, словно пытаясь рассмотреть что-то слишком далёкое.
— На самом деле нет. Я бы лучше потерялась в джунглях, чем терпела его болтовню.
Как по заказу, за спиной у Хайдеса появляется Лиам.
— Простите, — окликает он. Хайдес поворачивается к нему, смерив взглядом. — Хейвен, тут всё в порядке?
Хайдес делает шаг к нему:
— Всё. — Голос звучит, как рык.
У Лиама расширяются глаза:
— Ладно. Удачи. — Он пролетает мимо меня и исчезает.
Окей. Лиам — испытание не из лёгких, особенно в больших дозах. Он как температура. Если тридцать семь с половиной — можно жить. Но он всегда как тридцать девять в разгар лета. Это не значит, что пугать его до полусмерти — правильно.
— Тебе бы стоило быть с ним помягче, — неожиданно вырывается у меня.
Хайдес кривит губы:
— Этот идиот весь первый курс писал стишки моей сестре Афине. В парной рифме.
А.
— Ну, хотя бы рифмовать умеет.
— «Секс» и «я — молодец» — не то, что я назвал бы талантом.
Я едва удерживаюсь, чтобы не рассмеяться.
— До завтра.
Хайдес наклоняется вперёд, и его лицо оказывается в опасной близости от моего. Я даже не понимаю, как он успел выхватить яблоко из моей руки, пока не вижу, как он покачивает его между пальцами. Подносит к губам, медленно откусывает, жует нарочито долго, доводя меня до белого каления. Глотает.
— Я же говорил. Красные лучше.
Он касается пряди моих рыжих волос и улыбается хищно.
А потом — во второй раз с тех пор, как мы познакомились — берёт яблоко за хвостик и начинает раскачивать над моей головой. Отпускает. Но теперь я не тянусь его ловить. Слышу, как плод падает на пол.