Троянский конь
Афина помогла греческому воину Эпею построить Троянского коня из дерева, срубленного в священной роще Аполлона. План же придумал Одиссей. Сколько именно воинов спрятались в чреве коня — неизвестно.
Мне всегда нравились вечеринки. Наверное, потому что они не требуют большого умения вести беседу. От тебя ждут, что ты поболтаешь с каким-то незнакомцем о чём-то пустяковом. Это не как в реальной жизни, где нужно строить глубокие, прочные связи.
Нет, в этом я не сильна. Я могу поболтать с кем угодно десять минут на вечеринке, но построить серьёзное отношение — не получается. Проще, когда людей знаешь плохо. Как с книгами, которые покупаешь и складываешь стопками, но так и не читаешь. Они копятся, с обещанием «когда-нибудь обязательно». Но если не читаешь — никогда не узнаешь, зря потратил деньги или нет. Верно? Пока просто любуешься корешками на полке, разочарования не будет.
И, как диктует моя теория про «стакан наполовину полный или пустой», Ньют — моя полная противоположность. Он чужой на вечеринках, где никого не знает, заводит только глубокие, настоящие связи. Книги он не копит, а читает. От первой до последней страницы.
Мы идём по коридорам общежития. Я следую за Ньютом и Джек, которые идут впереди, потому что без них не найду комнат Лайвли.
Я быстро набираю сообщение папе:
Это я, которая вспомнила написать тебе и пытается быть такой же хорошей дочкой, как Ньют. У меня всё ок! Как ты?
— Надеюсь, там будет Афина, — нарушает тишину Лиам.
— Ты с прошлого года ничему не научился? — бурчит Перси, идущий рядом. Иногда наши руки слегка задевают друг друга, и это меня почему-то не раздражает. Перси спокоен, с ним никогда не тяжело.
— Лиам, мне даже любопытно. Прочти один из стихов, что ты ей писал? — прошу я.
Джек, Ньют и Перси синхронно издают звуки раздражения.
— Хейвен! Зачем, чёрт возьми, ты это спросила? — шикнул Ньют, бросив на меня убийственный взгляд.
Лиам подпрыгивает от восторга. На нём малиновая рубашка и белые джинсы.
— Правда хочешь? Я все их распечатал и сшил в книжечку. Планирую подарить ей. Могу одолжить.
Я вдруг не уверена, что хочу.
— Сшил? Лиам, сколько стихов ты написал Афине Лайвли?
Он замирает:
— Ну… немного.
— «Немного»? Скажи цифру, — настаиваю.
— Начинается с единицы.
А. Я ожидала худшего.
— Пятнадцать? Шестнадцать?
— Сто пятьдесят, — поправляет.
Я замираю, рот распахнут. Только Перси замечает и задерживается рядом. Улыбается уголком губ и берёт меня за руку, подтягивая вперёд.
Я всё ещё ошеломлена.
— Лиам, это безумно много!
— Знаю, — кивает он. — Круто же, когда есть такая вдохновлялка, да?
Я запинаюсь. Лучше не рубить слишком резко.
— Ага. Именно это я и имела в виду.
Мы с Перси обмениваемся заговорщицким взглядом. И тут меня отвлекает телефон — вибрация в кармане. Достаю. Папа ответил:
Ты хорошая дочь, даже если забудешь написать старому отцу. У меня всё в порядке. Скучаю. Сегодня ночью подрабатываю уборщиком в парке. Четыре доллара в час, но это всё равно деньги.
Сердце сжимается. Приходится бороться, чтобы не разреветься.
Джек и Ньют останавливаются. Понимаю: мы почти пришли. И хотя брату явно не по душе планы на вечер, он знает — назад дороги нет.
Я догадываюсь, где комнаты Лайвли, по одной причине: перед дверью очередь. И шум стоит страшный.
Я делаю шаг вперёд. Ньют преграждает мне путь рукой.
— Что, серьёзно нужно стоять в очереди? — возмущаюсь.
Лиам тут же оказывается рядом, абсолютно спокойный:
— О да. На открывашку народу больше, чем в столовке в день, когда подают кабачки с фаршем.
— Почему?
— Потому что они божественные.
— Я про вечеринку, — шиплю.
Ньют оборачивается, и в его глазах я читаю облегчение:
— Ну, похоже, мы так и не попадём внутрь, Хейвен. Может, махнём отсюда и займёмся чем-то другим все вместе?
Джек пожимает плечами, готовая его поддержать, но я продолжаю идти:
— Идите. А я войду.
— Хейвен! — окликает Перси. Или, может, Лиам. Я не вслушиваюсь.
В паре шагов от двери очередь рассыпается, пропуская кого-то, кто выходит. Рыжеволосый парень. Всё было бы обычно, если бы не то, что он в одних боксерах и с ошарашенным лицом. Он пробегает мимо, выкрикивая проклятия.
Окей. Теперь я ещё более заинтригована. Что, чёрт возьми, там внутри происходит?
Я останавливаюсь на пороге и ищу взглядом Хайдеса. Может, он пропустит меня без очереди. За спиной уже кто-то ворчит. Я подаюсь вперёд — и нахожу его.
Он сидит в кресле у огромных окон, с почти пустым бокалом в руке, и выглядит довольным, наблюдая за шахматной партией: Афина играет против девушки, которая явно на грани поражения.
Комната полна студентов. Она больше стандартных комнат в общаге и обставлена совсем иначе.
Серые глаза Хайдеса задерживаются на мне. Никакой реакции.
— Пусти меня, — говорю я.
Он улыбается. Беззвучно шевелит губами:
— Нет.
Что?
Моё лицо его явно забавляет, потому что он тихо усмехается и возвращается к шахматам. А партия и правда близка к концу. Мне хватает беглого взгляда на доску, чтобы понять: Афина объявит мат через два хода.
Я машу рукой, и Хайдес снова смотрит на меня — лениво, словно я его утомляю.
— Пусти меня!
Он фыркает. Что-то пишет в телефоне, и, пока он его убирает, Афина ставит мат.
Я не успеваю рассмотреть реакцию её соперницы, потому что вдруг прямо перед моим лицом возникает Аполлон. Я отшатываюсь, напуганная, но он даже не моргает.
— Привет, — говорит он.
— Привет.
— Пошли. — Его спокойный тон почему-то сразу расслабляет меня.
Сегодня волосы у него распущены, с пробором сбоку, растрёпанные. Рубашка полностью расстёгнута, обнажая татуированный торс. Наброски в чёрных чернилах, а главный рисунок — огромная бабочка под грудью.
— Тут можно поесть и выпить, — объясняет Аполлон, ведя меня к правой стороне комнаты. На длинном деревянном столе — гора бутылок и миски с чипсами и орешками. — А там играют. — Он указывает на другой конец, где сидят Хайдес и Афина.
Там стоит всего один длинный столик со шахматами и колодой карт.
— И всё? Шахматы и карты? — спрашиваю я.
Аполлон поднимает бровь. Отвечает не сразу:
— Настоящие игры мы оставляем для настоящих вечеров. Но вот-вот начнётся «Голая правда».
— Что это?
Он пожимает плечами:
— Игра.
— Да, но…
Он вдруг кивает куда-то вперёд:
— Смотри. Наказание.
Та девушка, что играла с Афиной в шахматы, начинает снимать с себя одежду, всхлипывая. Афина сидит на подлокотнике кресла рядом с Хайдесом. Гермес и Афродита стоят, наблюдая.
— Да вы издеваетесь? — вырывается у меня. — Нельзя же заставлять человека раздеваться за проигранную партию в шахматы!
Аполлон запускает пальцы в густые волосы:
— Это правила. Согласившись играть, ты принимаешь условия. Никто не заставляет, но, если принял — назад дороги нет. Впрочем, ей повезло: сегодня мы решили оставить нижнее бельё. Обычно нет.
Я едва могу сглотнуть. Горло перехватило, сердце бьётся о рёбра. Это не похоже на нормальные правила и уж точно не на справедливые.
Бедняжка стягивает штаны — последний элемент одежды — и остаётся стоять перед Лайвли в чёрном белье. Тело у неё красивое, руки опущены вдоль бёдер, но пальцы дрожат.
Все смотрят только на неё. Но, сфокусировавшись на Хайдесе, я замечаю: он смотрит поверх девушки. На меня. Полуулыбка на лице, он допивает свой бокал и кивает.
— Почему она просто стоит?
Аполлон не понимает:
— Девушка? А, это правило. Она не может уйти, пока кто-то из нас не разрешит.
— Господи, это всё так неправильно, — взрываюсь я. И даже не знаю, отчего так злюсь. — Ладно, я…
Рука Аполлона обхватывает мой запястье. Он и не держит меня всерьёз, но мне всё равно кажется, будто я сковалась.
— Нет. Ты только разозлишь моих братьев и сестёр.
— Мне плевать, — шиплю я и дёргаюсь, освобождаясь.
Хайдес не отводит взгляда, пока я иду прямо к девушке и становлюсь перед ней, прикрывая своим телом.
— Всё, хватит. — Я обращаюсь к ней: — Возвращайся в свою комнату.
Афина рычит на меня:
— Ты кто вообще такая? Проигравшая уйдёт тогда, когда мы скажем.
Гермес явно развлекается, наблюдая моё выступление. Он похлопывает Хайдеса по плечу, и тот только кивает и глухо произносит:
— Знаю.
Знает что?
Устав от их игр, я делаю то, что меньше всего ожидала от себя. Подбираю взглядом вещи девушки на полу и тянусь, чтобы поднять их, но Афина перехватывает. Ставит ногу прямо на одежду и отталкивает её в сторону.
— Ну и? — бросает вызов.
Я улыбаюсь ей так, будто ничего не случилось. Расстёгиваю свою чёрную блузку, стягиваю её и протягиваю той студентке, имени которой даже не знаю.
— Надень. И уходи.
Она слушается, всё ещё в слезах. Ростом ниже меня, поэтому рубашка скрывает большую часть её худенького тела. Девушка выскакивает из комнаты, даже не оглянувшись.
Я поворачиваюсь к Лайвли. На мне осталась только майка и юбка. Складываю руки на груди и жду, кто заговорит первым.
Я знаю — это будет Афина. Вижу, как она сжимает челюсти и шумно втягивает воздух. Она резко вскакивает:
— В следующий раз, когда вмешаешься в одну из моих игр…
Я наклоняю голову.
— Что?
— Хейвен, — вмешивается Хайдес. — У нас есть правила. Ты не можешь так поступать. Даже если считаешь это неправильным.
— Надо было заниматься своими делами, — продолжает Афина.
— А ты могла поставить мат в один ход, но выиграла в два, — отвечаю я. — Тебе всего лишь нужно было двинуть ферзя…
Гермес захохатывает так громко, что даже Афродита дёргается от испуга. Если раньше Афина меня ненавидела, то теперь явно мечтает вцепиться мне в горло.
— Отлично. Раз ты такая умная — сыграешь сама, — предлагает она.
Я кривлюсь, глядя на шахматы у ног:
— Скукотища.
— Тогда сыграешь в «Голую правду», — шепчет она с самодовольной улыбкой. Это именно та игра, о которой мне говорил Аполлон несколько минут назад. Я не уверена, что хочу, но сейчас отступить — хуже всего.
Я уже готова согласиться, когда в комнату врывается Лиам, за ним Джек, Ньют и Перси.
— Хейвен! Ты в порядке? Что здесь происходит? — орёт Лиам в панике.
Его взгляд метается от Лайвли ко мне. Он понимает: я влипла.
— Удачи, я в комнату, — выпаливает и тут же исчезает.
Ньют закатывает глаза, но остаётся в стороне, словно боится вляпаться в ту же кашу.
— Хейвен, пойдём?
— Нет, — резко бросает Афина. — Она играет с нами. Хотите — смотрите, хотите — проваливайте.
Джек трясёт головой, резко и нервно:
— Хейвен, откажись. Ты можешь. Пошли обратно. Пожалуйста, — шепчет.
Часть меня готова послушать. Но другая — куда сильнее — слишком любопытна. И потом… после того спектакля, что я устроила, как я могу теперь струсить? Это было бы, как если бы греки, уже забравшись в Троянского коня, внезапно решили: «Не, ребят, давайте обратно».
— Я согласна. Какие правила?
Афина кивает. Гермес и Афродита оттаскивают в сторону столик с шахматами и колодой карт. Студенты рассаживаются вдоль стен, как зрители перед представлением.
Хайдес смотрит на меня, слегка наклонив голову. Я понимаю: он хочет, чтобы я подошла. Он встаёт с кресла и пинком отодвигает его к стене.
— Чего мне ждать?
Он качает головой:
— Знаешь, как говорят: сказать правду — всё равно что обнажиться?
— Да.
— Ну вот. В этой игре это имеет сразу два смысла. И метафорический, и буквальный.
Я шумно сглатываю, и он это замечает.
— Ладно. Я справлюсь. Против кого я буду играть? Против Афины?
— О, это было бы слишком легко, — отвечает Афина из центра комнаты. — Ты сыграешь против того, кто позволил тебе войти. Против Хайдеса.
Я вздрагиваю. Ожидала чего угодно, но только не этого. Сам Хайдес тоже не выглядит в восторге, но не спорит. Неторопливо подходит туда, где стоит сестра.
— Иди сюда, Хейвен.
Я встаю напротив него. Афина — справа от нас, как судья.
— У «Голой правды» всего несколько правил. По очереди я буду задавать вопросы. Тот, кому адресован вопрос, может ответить или, если не хочет, снять с себя предмет одежды. Чтобы проверить, говорите ли вы правду, мы будем следить за пульсом. Если он заметно учащается, ответ признаётся ложным. В таком случае вы всё равно должны раздеться.
Не самый привлекательный формат игры. Я делаю вид, что мне всё равно, но задаю, пожалуй, главный вопрос:
— Раздеваться до какого уровня?
Афина ухмыляется. Отвечает Хайдес, глядя прямо в меня, не мигая:
— До конца.
— Первый, кто останется совсем без одежды, проиграл, — заключает Афина.
Ньют хочет возмутиться, но Перси удерживает его за плечи. В дверях снова появляется Лиам, осторожно выглядывая внутрь.
— Я слышал, кто-то будет раздеваться?
Я возвращаюсь к Лайвли:
— А что получает победитель?
Афина пожимает плечами, отходит на шаг, освобождая нам пространство.
— Что захочешь. Деньги? Секс? Всё, что угодно.
Я ещё обдумываю её слова, когда что-то касается моей руки. Гермес надевает мне на палец пульсометр. Подмигивает и отходит. Хайдес надевает свой сам, уверенно — видно, что они играют так не впервые.
Афина скрещивает руки на груди и внимательно следит. Обменивается взглядом с братьями — игра началась.
— Хейвен, если бы у тебя была возможность, ты бы переспала с Хайдесом?
Мне приходится собрать всю волю, чтобы не выпучить глаза.
— Нет.
Пульсометр не показывает скачков. Сердце бьётся ровно.
Я бросаю взгляд на Хайдеса. На лице — ноль эмоций. Не думаю, что он этим заделся.
— Хайдес, если бы у тебя была возможность, ты бы переспал с Хейвен?
Я жду его «нет». Жду даже тогда, когда он начинает расстёгивать белую рубашку, снимает её и бросает на пол, оставаясь голым по пояс. Улыбается.
— Хейвен, если бы у тебя была возможность, ты бы переспала с Аполлоном?
— Что за идиотские вопросы? — взрываюсь я. — Они все одинаковые? Ты составила список симпатичных парней, и мы будем его зачитывать?
Гермес складывает ладони рупором:
— Отвечай! Отвечай!
Я склоняю голову, щурюсь.
— Нет.
Пульсометр пискливо оживает — пульс скачет. В комнате наступает ошарашенная тишина. Даже я в шоке. Я не смею глянуть на Аполлона.
А вот Хайдес — смотрит, рот приоткрыт.
Я стягиваю сапоги. На мне остаются майка, юбка и колготки.
— Хайдес, — тянет Афина своим нараспевным тоном, — тебе неприятно, что Хейвен считает Аполлона красивее тебя?
Он даже не думает.
— Да. Хотя очевидно, что красивее я. — И кивает в сторону Аполлона: — Прости.
Аполлон даже не смотрит. Он явно не в своей тарелке. Теперь я замечаю, что он единственный из Лайвли, кому явно не по душе всё это. Возможно, не все они хотят играть в эти игры?
Пульс Хайдеса ровный. Он сказал правду. Хотя в этом и не было сомнений.
Афина начинает кружить вокруг нас, лениво описывая круги. Каждый раз, когда приближается ко мне, меня прошибает дрожь.
— Хейвен, есть хоть что-то, что тебе нравится в Хайдесе? Малейшая, пустяковая деталь.
Я смотрю на него. Я его не знаю, значит, не могу говорить о характере. Но внешне он, конечно, далеко не урод. Однако физическая симпатия держится не только на этом. Я знаю, что рискую, но отвечаю:
— Нет.
Вспышка ярости искажает лицо Хайдеса, и шрам дёргается. Но как только мой пульс ускоряется, он успокаивается. Гермес хлопает в ладони и начинает ржать — единственный, кто шумит. Я стягиваю тонкие колготки и засовываю их в сапоги.
— Хайдес, тебя тянет к Хейвен физически?
Я уже открываю рот, чтобы сказать, что это тот же вопрос, что и «переспал бы ты с ней», но понимаю — нет, это другое. Вполне возможно, для Хайдеса сам акт не имеет значения. Он может лечь в постель с кем-то, кто ему не нравится. Этот вопрос куда глубже.
Хайдес расшнуровывает ботинки и снимает их. Не хочет отвечать?
Гермес делает ещё какие-то шумные звуки, возбуждённый как ребёнок. Аполлон толкает его локтем и случайно скользит взглядом по мне. И тут же отводит.
— Хейвен, если бы ты должна была выбрать, кто из трёх — Аполлон, Гермес или Хайдес — тебе нравится больше, кого бы назвала?
Я устала от её вопросов. Не думала, что они будут такими целенаправленными. И уж точно не ожидала, что объект опроса будет сидеть прямо передо мной. Я тяну молнию на юбке и даю ей упасть к ногам. Вокруг — шёпот и вздохи. Я не могу снова ответить «Аполлон». Не хочу подбрасывать Лайвли ещё поводов меня задирать.
Глаза Хайдеса скользят по моим ногам. Он не делает ни малейшей попытки отвернуться. Разглядывает с такой настойчивостью, что мне становится не по себе. Я никогда не комплексовала из-за тела, никогда не смущалась наготы. Но теперь понимаю ту девчонку, что плакала раньше.
Формально я впереди. На мне остались майка и два предмета белья. На нём — только брюки и боксёры.
— Что ж, у нас два очень способных игрока, — провозглашает Афина таким тоном, что мне сразу не по себе. — Чтобы не стало скучно, следующий вопрос решит всё. Если отвечающий справится — другой останется голым.
Я резко поворачиваю голову.
— Что? Нет! Так не было в правилах!
Афродита смеётся. Впервые слышу её голос — звонкий, кристальный, как и ожидала. Гермес уже не может усидеть на месте. Он облизывает губы, не сводя с меня глаз.
— Хайдес, — грозно произносит Афина, — хочешь, чтобы Хейвен разделась догола прямо перед тобой?
Его серые глаза сужаются. Он обводит меня взглядом с головы до ног столько раз, что я почти верю — он и правда собирается остановить игру. Но разве может?
Каждый в комнате замирает, как будто он собирается раскрыть тайну загробного мира.
Я бросаю взгляд на Ньюта и друзей. Брат сидит, уткнувшись лицом в ладони. Лиам, рядом с ним, поднимает палец вверх:
— Отличная фигурка, Хейвен, — шепчет.
И вот это случается. Хайдес расстёгивает чёрные джинсы.
Я замираю, задержав дыхание.
Он останавливается. Смотрит на меня.
— Нет, — произносит он почти шёпотом.
Потом бросает взгляд на пульсометр, будто сам не уверен, сказал ли правду. Но пульс ровный. Никаких скачков. Тот же ритм. Его ритм гулко отдаётся у меня в ушах, перекрывая все другие звуки.
— Хейвен. Раздевайся, — приказывает Афина.
— Нет! — выкрикивает Ньют.
Афина наконец замечает его присутствие.
— Отойди. Она проиграла.
— Ты поменяла правила! Это нечестно! — защищает меня брат, пунцовый от злости. Джек тянется коснуться его руки, но он резко её отталкивает.
Перси опускает взгляд, будто из уважения к тому, что вот-вот случится. А Лиам, как всегда, нагло таращится прямо на меня.
Я закрываю глаза и считаю до десяти. Это не проблема. Главное — не сама нагота, а унижение проиграть только потому, что правила перекроили в последний момент. Я вела игру. Я должна была выиграть.
Как с Троянским конём. Всё было подстроено. У меня не было ни единого шанса, потому что они в любом случае нашли бы способ меня обставить. Я проиграла ещё до того, как села играть. Я бы проиграла даже в случае победы.
Я снимаю майку, бросаю её к ногам и остаюсь только в белье. Хайдес следит за движением, потом хмурит губы:
— Давай, Хейвен, — добавляет.
В толпе — человек двадцать студентов. Кто-то, как Перси, опустил глаза. Большинство — смотрят.
Я выдыхаю. Завожу руки за спину и нащупываю застёжку лифчика. Там три крючка. Отстёгиваю первый. Потом второй.
Но прежде, чем срываю третий, кто-то встаёт передо мной; наши тела сталкиваются, и я отшвыриваюсь спиной к холодной стене.
Апполон заслоняет меня, раскинув руки.
— Довольно. Игра окончена. Хейвен, оденься.
Я жду, что Афина возмутится. Или любой из Братьев Яблок. Но нет — тишина.
— Я могу? — шепчу.
Апполон поворачивает ко мне голову, не всё лицо, только профиль.
— Да. Любой из нас пятерых может остановить игру. Одевайся.
Хайдес выходит из главной комнаты, даже не пытаясь накинуть рубашку. Я торопливо натягиваю вещи, сердце бьётся так сильно, что вот-вот вырвется из груди. Намного быстрее, чем в тот момент, когда я отвечала на вопросы. Апполон всё ещё стоит, прикрывая меня от чужих глаз.