В свои преисполненные зрелости одиннадцать лет Сорая Толлмер не знала очень многого: почему в небе горят целых три солнца, но всего одна луна; почему океан с одной стороны планеты лазурно-синий, а с другой — изумрудно-зелёный; и отчего любая растительность чахнет и вянет, стоит ей лишь подышать в сторону листьев.
Зато одно она знала наверняка: ей грозят крупные неприятности.
— Ты злишься на меня?
Мать совершенно точно злилась — об этом красноречиво свидетельствовало то, с каким остервенением она заплетала и скручивала длинные золотистые локоны Сораи, словно боролась со взбесившейся змеёй.
Сорая переминалась с ноги на ногу, не решаясь встретиться с матерью взглядом в ростовом зеркале, перед которым они стояли. Даже в самый удачный день большинство предпочитало обходить Норин за версту. Одного вида её бело-золотого доспеха королевской гвардии обычно хватало, чтобы отбить у окружающих всякое желание глазеть, не говоря уже об изумрудных глазах цвета морской волны, чей взгляд, как говорили, хлестал больнее кнута.
— Да, — отрезала мать; её голос прозвучал почти так же сухо и резко, как хватка пальцев. — Я знаю, что вы с сыном Каэмона не ладите, но из всех дней в году, когда ты могла устроить свои фокусы, почему именно сегодня? Идёт Солнечный юбилей. Ты прекрасно знаешь, насколько это важно. Ознаменование…
— Ста семидесяти пяти лет на троне, — скучающим тоном перебила Сорая. — Первый подобный случай за всю историю, а потому для великой королевы Алины Саврос, любимейшей правительницы во всей истории Ворделла, годится только самое лучшее, бла-бла-бла… Я всё знаю.
Вся планета буквально гудела от предвкушения уже несколько недель подряд. На каждой улице планировались празднества, фейерверки, пиры и танцы до самого утра — и всё это открывалось очаровательной театральной постановкой восхождения королевы на престол, которую должны были исполнить дети из крупнейшей городской академии.
Постановкой, где роль той самой обожаемой королевы выпала Сорае.
Что теперь казалось крайне сомнительным с учётом переделки, в которую она угодила.
Право слово, досадная жалость, ведь на ней уже был надет полный парадный костюм. Платье оказалось самым прекрасным из всего, что Сорая когда-либо видела в жизни. Сшитое без рукавов — как и почти вся одежда на Ворделле из-за непрекращающегося зноя, — оно доходило почти до ключиц, а в лиф было вшито столько жемчуга, что наряд казался настоящим панцирем. Больше всего ей нравился струящийся шлейф — бледный, почти полупрозрачный, расшитый десятками бриллиантов на тонких золотых нитях. Узор лежал с таким мастерством, словно белошвейки сорвали с ночного неба каждое созвездие и вплели прямиком в ткань.
Сорае недоставало лишь знаменитого остроконечного венца из золота, искусно выкованного в форме лучей восходящего солнца, и она превратилась бы в юную копию Алины в день её коронации.
В зеркале металлический лис, всё утро провалявшийся на её кровати и гревший бело-золотые пластины своего механического тела в лучах солнца, льющихся через распахнутые балконные двери, приоткрыл один глаз.
От крошечных металлических букашек, опылявших цветы планеты, до огромных водоплавающих чудовищ, загонявших рыбу для портов и рынков, — фамильяры были привычной частью жизни Ворделла. Они водились почти в каждом доме. Большинство держало их ради компании или для доставки писем, но существовали и такие создания, как Берток: он служил семье Толлмер так долго, что стал Сорае практически третьим родителем. Хотя вслух она бы этого ни за что не признала — старикан был весьма щепетилен в вопросах своего возраста. Типичный брюзгливый дед.
Берток не проронил ни слова, но то, как медленно он выпустил и тут же спрятал когти в пурпурную ткань её простыней, тонкостью напоминало падение ножа гильотины.
Прикуси язык, дитя, пока не сделала хуже.
Мать уловила это движение; её чёрные волосы, заплетённые в тугую корону вокруг головы, блеснули подобно крылу ворона. Повернувшись к гвардейцу, застывшему у дверей покоев Сораи, она бросила:
— Выйди.
Гвардеец побледнел.
— Прошу прощения, мэм, но у меня строгий приказ…
Он явно собирался возразить, но одного удара этих прославленных зелёных глаз хватило, чтобы караульный опрометью бросился вон за дверь. Забавно: у Сораи были точно такие же глаза, однако перед ней никто и никогда не поджимал хвост, словно побитая собака. Надо будет над этим поработать.
Оставшись наедине с дочерью, мать спросила:
— И расквасить нос этому мальчишке нельзя было подождать хотя бы до завтра, потому что?..
— Не такой уж он и маленький, — буркнула Сорая. Если уж начистоту, Вандер был старше её на целых полгода. Да ещё и выше чуть ли не на полголовы, хотя в данном споре этот довод вряд ли мог послужить оправданием.
— И ничего я ему не разбивала, — добавила она с лёгкой ноткой защиты. Это даже не было прямой ложью: она всё утро провела здесь, наряжаясь к церемонии, так что чисто технически и пальцем до Вандера не дотронулась. А шестерёнки и пружины, которые она накануне аккуратно связала проволокой и спрятала в рукаве его праздничного наряда — так, чтобы при надевании пружина сработала и хлестнула его прямо по физиономии, — Сорая набрала из груды металлолома во дворце, так что привязать их к ней было невозможно.
Правда, это ничуть не помешало ему помчаться прямиком к своему высокородному отцу и ткнуть пальцем в неё. Паршивый доносчик. В будущем его определённо ждало немало швов на физиономии.
Сорая набралась смелости и взглянула в зеркало. Мать закрепила одну косу петлёй на затылке Сораи с лицом, твёрдым как гранит, и уже почти доплела вторую, прежде чем спросить — вернее, потребовать:
— Что произошло?
Сорая принялась крутить на пальцах золотые перстни, выданные для сегодняшней роли, вертя туда-сюда один из рубинов. Что ж, хуже всё равно уже не будет, верно?
— Вчера на репетиции, — медленно начала она, — Вандер стащил ножницы у ребят, которые отвечали за реквизит. Рейна всё время просила его положить их, повторяла, что кто-нибудь поранится, а потом, когда она отвернулась, он…
— Что он сделал?
Сорая с шумом выдохнула:
— Он отрезал ей косу.
А ведь у Рейны были такие чудесные волосы — длинные, ослепительно-рыжие, водопадом рубинов струившиеся по спине. Теперь они едва доставали до плеч. У Сораи от одной только мысли об этом гневно раздулись ноздри.
— А потом он стал носиться по всему классу, размахивая её косой, и я просто…
— Ты захотела проучить его.
— Да. — Горло Сораи невыносимо перехватило. В глазах защипало от слёз. Она попыталась сморгнуть их, но они покатились по щекам быстрее, чем она успела справиться с собой.
— Прости меня, — всхлипнула она. — Я знаю, как много этот спектакль значит для тебя, а теперь отец Вандера пойдёт и расскажет обо всём Алине, и… я вовсе не хотела тебя разочаровать.
Мать тяжело вздохнула, и её пальцы чуть смягчили хватку:
— Ты знаешь, почему мы зовём Алину Несущей Свет?
Сорая сдавленно кивнула:
— П-потому что до её правления Ворделл был объят т-тьмой. Мы с трудом выживали, и… именно Алина придумала собирать энергию трёх солнц, чтобы использовать её как источник силы.
Пока она говорила, её взгляд скользнул к фиолетовым стеклянным бутонам, оплетавшим арку балконной двери. Если верить каждому взрослому, которого Сорая встречала в жизни, солнечные панели были величайшим изобретением за всю историю мира. С виду они походили на пластины изящного цветного стекла, но преобразовывали солнечные лучи в Свет, на котором работало вообще всё: здания, боевые орудия, транспорт — даже Берток ожил от разряда этой энергии.
Поначалу их монтировали только на фасадах огромных строений, но по мере развития технологий развивались и они.
Около девяноста лет назад кому-то пришла мысль придать им очертания стеклянных цветов. Теперь подсолнухи были повсюду: на крышах, вокруг стен зданий, мостов и путей монорельса, укрывая планету таким великолепием лепестков и красок, что столицу теперь чаще звали Садом, нежели её исконным именем — Люмирелем.
Сорая наблюдала за тем, как мать закончила вторую косу и откинула крышку ларца на туалетном столике, открывая взору великолепный золотой венец, покоившийся на пурпурной подушечке.
— Алина прогнала тьму, — произнесла мать, бережно подняв корону обеими руками. — До её восшествия наш мир был холодным, беспросветным и страшным — в точности как моя жизнь до твоего рождения. — Гордость полыхнула в её зелёных глазах, когда она опустила венец на голову Сораи. — Вот почему я так радовалась, когда ты получила эту роль, милая. Не ради того, чтобы утереть нос Каэмону или советникам, а потому что ты… — Она обняла Сораю сзади, так что выгравированный на тыльной стороне её металлической рукавицы клинок лёг аккурат напротив сердца дочери, и крепко прижала её к себе. — Ты — мой Свет. Ты собрала в себе всё лучшее, что есть во мне и твоём отце, не унаследовав ни единого нашего изъяна. И нет ничего на свете, за что ты могла бы меня разочаровать.
Слёзы снова потекли по щекам Сораи, но от этих ей уже не хотелось прятаться. Она улыбнулась отражению матери в зеркале — золотым доспешным рукам, обнимавшим её за плечи, от чьего тепла любая беда неизменно отступала.
Позади них дёрнулись чуткие уши Бертока. Механический лис поднял голову, тихо застрекотав зубцами шестерней в пасти, когда сладко зевнул.
— Церемония вот-вот начнётся. Вы обе готовы?
Они простились, и Берток повёл Сораю по дворцовым переходам к стеклянному лифту. Когда створки сомкнулись, Сорая прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая за тем, как улицы внизу уплывают всё дальше. Сперва скрылась толпа, с раннего утра стоявшая у дворцовых ворот с бело-золотыми знамёнами в руках, затем — клиновидный строй золотых истребителей во внутреннем дворе, застывших в готовности к воздушному параду, который должен был завершить церемонию открытия.
Лифт замер на самом верхнем ярусе. С такой головокружительной высоты Сорая видела мир вплоть до увенчанных золотом горных вершин на севере, а слева вдалеке переливалось бликами Изумрудное море.
В тронном зале не было ни привычных стен, ни оконных проёмов — лишь семь каменных столпов, воздвигнутых в честь семи великих городов Ворделла. Они держали каменный купол свода и исполинский стеклянный лотос над ним — самый первый «Подсолнух», созданный в истории планеты. Его переливчатые лепестки казались сотканными из радуги, и даже самый крошечный из них превосходил ростом взрослого мужчину, а тянущиеся книзу стеклянные корни разной толщины оплетали каждый из столпов и спускались по внешним стенам дворца.
Золотые камеры парили в воздухе, словно механические звёзды: скорее всего, они уже транслировали вид тронного зала на голографические экраны по всему миру. По периметру застыли закованные в броню стражники; большинство стояло пешими, а некоторые сидели верхом на металлических скакунах, выпускавших клубы серого пара из ноздрей. Сорая мимолётно подумала о том, сколько же рейсов лифта потребовалось, чтобы доставить их всех на такую верхотуру, или же их поднимали на воздушном челноке…
Берток проводил её к группе разодетых в праздничные костюмы детей у трона Алины, а сам неслышно отступил и встал возле одного из гвардейцев.
Занимая своё место впереди всех, Сорая украдкой помахала отцу. Тот ответил ей тем же — его знаменитая улыбка сияла ярче любого из трёх палящих в зените солнц, но стоило старшему офицеру переступить порог залы, как он тут же напустил на себя образцово-бесстрастный вид.
Страх запустил когти в нутро Сораи в то же мгновение, когда отец отвёл взгляд. Вокруг было… слишком много людей. В скамьях напротив возвышения сидело не меньше сотни разодетых в яркие шелка вельмож, лордов и леди, потягивавших напитки из серебряных кубков, а дальше выстроились гвардейцы, музыканты, фамильяры.
Мысль о том, чтобы выступать перед публикой в этой зале, уже выворачивала нервы наизнанку — не говоря о толпах внизу.
Её сейчас стошнит.
Женщина в золотом платье с капюшоном провела пальцами по струнам арфы, роняя переливы перстней в тишину, и тронный зал замер под чистые, певучие ноты гимна Ворделла.
Гул разговоров мгновенно оборвался, когда в дальнем конце залы бесшумно поднялся второй лифт. Казалось, даже сквозняк затаил дыхание, когда створки из прозрачного стекла разъехались в стороны и на помост выкатили кресло с могущественной королевой Алиной.
И пусть никто вслух не осмелился бы произнести подобное, от женщины, чей лик украшал витражи по всей планете, осталась лишь пустая оболочка. С каждым годом она всё реже показывалась на людях, в то время как механизмы, поддерживавшие в ней искру жизни, с каждым разом становились всё массивнее.
Её кресло на колёсах почти в точности повторяло очертания трона. И как ни было прекрасно её расшитое сложнейшими узорами золотое платье, никакая роскошь не могла скрыть пергаментную, иссохшую кожу под подёрнутыми бельмами глазами старицы.
Сорая никогда не могла взять в толк, ради чего стоило так отчаянно цепляться за жизнь. Королева пережила любого на этой планете больше чем на сотню лет. Она похоронила всех своих детей, внуков — и даже нескольких правнуков, — но всё равно отказывалась уходить. Неужели страх отпустить этот мир был настолько велик, что она готова была терпеть ещё век в окружении трубок и проводов, впившихся прямо в плоть?
Мать сопровождала Алину через залу — единственный защитник, в котором правительница когда-либо нуждалась или о котором просила. Норин служила короне ещё задолго до рождения Сораи, и всё же девочку всякий раз пробирала немая оторопь от разительного контраста между женщиной, укрывавшей её одеялом по вечерам, и этим ледяным псом престола.
Сорая видела, как мать методично сканирует пространство взглядом, подмечая каждую мелочь; каждый взмах её ресниц походил на медленное скольжение лезвия по голой коже.
Алина ловила взгляд каждого, кого миновала на пути меж рядов. Всем было известно, что полоска золотистой парчи на нижней половине её лица нужна лишь затем, чтобы спрятать кислородную маску, а шелковистые пряди, струившиеся к бедрам подобно жидкому солнечному свету, давным-давно перестали быть её собственными волосами.
И всё же королева держала подбородок высоко, пока плыла мимо лордов, дам и солдат, ничуть не смущаясь тем, что мерный металлический лязг поступи идущей рядом телохранительницы был бессилен заглушить свист и гудение прикрученных к спинке кресла аппаратов жизнеобеспечения. Настоящая королева до самого мозга костей, даже когда смерть вот уже несколько десятилетий дышала ей прямо в затылок.
Арфистка замолчала, едва кресло остановилось перед помостом. Стеклянные корни на потолке вспыхнули мягким янтарным сиянием, очертив измождённый профиль правительницы.
Алина оглядела залу. Её глаза потеплели, подёрнувшись тлеющими углями, когда она взглянула на парящие камеры под сводами — будто здороваясь с каждым подданным по ту сторону экранов. Когда же её взор нашёл Сораю — когда она увидела собственное отражение из эпохи, канувшей в небытие целую вечность назад, живого призрака, — Сорая готова была поклясться: королева под маской улыбнулась.
Все головы в зале повернулись вслед за взглядом Алины. Сотни глаз уставились на детей. На Сораю.
Пора.
Глубоко вдохнув и подавив мелкую дрожь в коленях, Сорая шагнула на середину залы — точно так же, как делала это сотни раз на репетициях. Это пространство принадлежало ей на ближайший час.
— В начале времён, — неторопливо произнесла она, великолепно маскируя страх, вгрызавшийся в рёбра, — была лишь тьма. В начале времён не существовало ничего, кроме…
Алина внезапно надсадно закашлялась. Звук вышел настолько резким и громким, что у Сораи онемела каждая мышца. Она была почти уверена, что не успела сбиться, но что делать дальше? Притвориться, будто ничего не произошло? Начать сначала?
Она бросила взгляд на мать. Та едва заметно кивнула.
— В начале времён существовала…
Королева зашлась кашлем вновь. На этот раз из груди вырвался утробный, хриплый звук — так, словно сама её душа рвала когтями глотку, пытаясь вырваться наружу. И приступ уже не прекращался.
Присутствующие оцепенели, когда дряхлая владычица сорвала с лица обе маски и сплюнула прямо себе в ладонь.
Мать тронула её за локоть:
— Ваше Величество, вам дурно?
Но Алина не слышала. Она неотрывно смотрела на собственную руку. На тёмную, густую кровь, сочившуюся между тонких, высохших пальцев.
— Нет, — вскрикнула Алина. Трясущимися руками она вцепилась в подлокотники кресла, срываясь на истошный вопль, обращённый к мрамору пола, уже окроплённому алыми каплями. — Нет! — снова захлебнулась она кашлем, и с каждым новым словом горло выталкивало новые сгустки, заливая парадное платье и обивку. — Вы их не получите! Я… вам… не позволю!
Среди дворян и фамильяров пробежал испуганный шёпот.
Опустившись на колени рядом с троном, мать замерла. Сорая могла бы поклясться, что та обратилась в камень, не вцепись Алина в её предплечье. Острый, как лезвие, взгляд Норин дрогнул, едва заметно смягчившись при виде задыхающейся королевы. В это мгновение она видела не долгие десятилетия безупречной службы, не бесчисленные триумфы на благо державы и подданных и даже не несокрушимый оплот нации — лишь беспомощную старуху, доживающую последние секунды.
Спасибо тебе, — читалось в безмолвном взгляде, скользнувшем между ними. — За всё.
Боль судорогой исказила черты матери — но лишь на краткий миг. Лицо Норин тут же застыло бесстрастной ледяной маской, когда она отцепила от себя пальцы правительницы, не обращая внимания на старческий визг боли, и рывком поднялась на ноги.
— Солнце садится! — проревела Норин сначала страже по периметру, а затем прямо в объективы парящих камер. — Солнце садится! К оружию!
Гвардейцы повиновались мгновенно. Залу наполнил дружный свист рассекаемого воздуха и клацанье взводимых затворов. Одни срывали со спин белые с золотом солнечные винтовки, чьи гранёные стволы вспыхивали жёлтым в момент активации, другие вскидывали лучистые луки, натягивая тетивы и материализуя прямо из механизмов стрелы из чистого Света.
— Простите… Простите меня, — задыхаясь, простонала Алина, обращая молящий взор к камерам. — Умоляю… Все вы… п-простите… меня. И да смилуются… над вами всеми… боги.
Она безжизненно откинулась на спинку. И в ту самую секунду, когда могучая королева испустила последний вздох, когда тело, открывшее золотой век этой планеты, наконец сдалось неизбежности, против которой боролось столько десятилетий, земля под ногами содрогнулась.
Землетрясение ударило по Ворделлу с чудовищной силой столкновения звёзд. Люди в панике хватались за всё подряд, пытаясь удержать равновесие. Каменные столпы пошли трещинами и стали крениться. Золотые корни крошились и с треском лопались, пока не утратили способность держать исполинский «Подсолнух», и громада цветка сорвалась вниз.
Подземные толчки оборвались столь же внезапно, как и начались, — но было слишком поздно. Лотос с оглушительным грохотом рухнул на мраморный пол, и по плитам паутиной побежали глубокие трещины.
Берток метнулся вперёд в отчаянном прыжке, но каменный пол под ними уже провалился в бездну, и Сорая полетела в пустоту.