На краю верстака Сораи сидела металлическая птица — что само по себе ещё не было бедой. Беда заключалась в том, что она не затыкалась ни на секунду.
— С-с-сообщение от К-Командования. П-примете?
Сорая проигнорировала фамильяра точно так же, как делала это последние восемь минут, и стёрла нагар, залепивший смотровые щитки защитных очков. Размяв затекшие плечи, она одной рукой свела встык два обломка расколотой солнечной винтовки, вскинула сварочную горелку во второй и вернулась к спайке шва. Форменная куртка для рейдов висела на спинке стула, оставив её в одном обтягивающем чёрном топе без рукавов со спинкой из тонкой сетки ради вентиляции — некогда непременном атрибуте ворделлианской моды.
Даже без плотного верхнего слоя брони в комнатке стояла удушающая, невыносимая духота. Тяжёлая капля пота скатилась по затылку, пока она вела иглу синего пламени вдоль разорванного металла.
Мастерская Сораи напоминала скорее тесный чулан, но она выжала из отведённого закутка всё возможное. Целая оружейная слесарня свисала с кронштейнов по периметру, и в помещении не осталось ни единой свободной стены — всё занимали стеллажи с ящиками для запчастей и чертежи всех видов стрелкового оружия и фамильяров, которые могли потребовать её вмешательства. Когда-то эти схемы служили ей картами спасения и путеводными нитями, теперь же висели здесь лишь в качестве декораций.
Сорая спиной чувствовала, как птица не сводит с неё взгляда с угла верстака. Встроенная камера, заменявшая ей правый глаз, тихо гудела, непрерывно зумируя каждое её движение. Интересно, о чём эта тварь думает? Хватает ли в её схемах остаточного заряда хотя бы на то, чтобы осознавать происходящее вокруг, или она просто слепо выполняет любую заложенную команду?
Сорая смутно припоминала, что при создании эта модель, должно быть, изображала попугая, хотя выглядел он немногим лучше своих давно вымерших биологических сородичей. У механизма не хватало одной лапы и большей части клюва, а некогда сияющие золотом перья потемнели до грязной бронзы и пошли плесенью — сине-зелёной окалиной окисла. Некогда служившие позорным признаком небрежности владельца, сегодня эти оттенки встречались повсюду.
Добываемый в золотых горах равнин Фрезурн — столь высоких, что их пики буквально касались солнц, — гольдиний служил хребтом всей ворделлианской империи. Будучи идеальным металлом для манипуляций со Светом благодаря своей феноменальной проводимости, он шёл на всё без исключения: от сложнейших боевых комплексов до оружия и примитивной бытовой утвари. Если верить легендам, он был рождён из чистого солнечного пламени, а без него… гниль. Та самая въедливая ржавчина, разъедавшая ныне каждый уцелевший механизм. Даже броневые пластины на боевом комбезе Сораи пали её жертвой. Всё, что когда-то ослепительно сияло золотом, теперь подёрнулось синевой и зеленью тлена.
Когда Алина умерла, солнца действительно зашли вслед за ней навсегда.
Птица неуклюже подпрыгнула на единственной лапе чуть ближе. Казалось, её опрокинет малейший сквозняк, но, боги правые, если Сорае придётся услышать это механическое заикание ещё хоть раз, она что-нибудь сломает.
Скорее всего — саму птицу. Или её повреждённый голосовой модуль, скребущий по и без того истончённым нервам, словно гвоздь по грифельной доске.
Винить, строго говоря, оставалось только себя. Наручи — исцарапанные, брошенные в дальнем углу стола — пищали о входящем сигнале без малого целый час. Сигнале, который она с величайшим наслаждением игнорировала ради ремонта многочисленных, бесконечных поломанных стволов, сваленных у дверей её мастерской за то время, пока она выжигала гнездо.
Очевидно, до Командования намёк о том, что её категорически не следует беспокоить, так и не дошёл, отчего железный уродец и прискакал сюда, мерно постукивая по столу когтями.
— С-с-сообщение от К-Командования. П-п-примете?
Сорая до скрежета сжала зубы, не отрывая взгляда от снопа синих искр, освещавших клетушку.
Не стреляй в него.
Только. Не. Стреляй.
Птица скакнула ближе; её заржавевшие сочленения натужно и громко заскрежетали. Силы небесные, когда эту рухлядь вообще в последний раз смазывали?
Сорая перевернула винтовку, принимаясь за другую сторону. Внутренние контуры она уже спаяла заново, так что работать оружие должно без сбоев, но точно убедиться получится лишь тогда, когда она закончит восстановление внешнего кожуха.
— С-с-сообщение от К-Командования. П-примете?
— Нет, — Сорая небрежно махнула рукой, сгоняя тварь.
Фамильяр отпрянул на пару шажков, а затем упрямо запрыгал обратно, привалившись прямо к её локтю. Неугомонный мелкий ублюдок, этого у него было не отнять.
— И если не хочешь, чтобы тебя пустили на детали для карманных часов, проваливай.
В комнатке повисла мёртвая тишина. О боги, хвала солнцам и всем…
— С-с-сообщение от Командования. П-при…
Сдавленный металлический всхлип, затем тяжёлый лязг — и птица кулем рухнула на пол с дымящейся оплавленной дырой аккурат посреди правого глаза.
Не опуская дула свежеотремонтированной солнечной винтовки, от которого всё ещё вился сизый дымок, Сорая смотрела на груду искорёженного металла под ногами.
Было ли разумным решением пристрелить птицу? Нет. Снимет ли с неё шкуру Командование за порчу ценного имущества? Без малейших сомнений. Но стало ли ей хоть на каплю легче? Нет. Ни капли. Облегчение, которого она ждала, так и не наступило — лишь мерзкий, тошнотворный холодок тревоги сжал желудок в спазме. Механизм выглядел таким… жалким, валяясь на полу. Его единственная уцелевшая лапа согнулась, наружу сиротливо торчали оголённые провода и болты.
Она готова была поспорить, что когда-то он был прекрасен. Что он принадлежал человеку, который с гордостью и трепетом полировал каждую его чешуйку…
Тяжело вздохнув, Сорая развернулась на табурете обратно к верстаку и потянулась за следующей разбитой винтовкой.
Она попыталась с головой уйти в работу, раствориться в ощущении холодного сплава и пляске пламени под пальцами, но мастерская вдруг показалась невыносимо пустой. Слишком глухой. Той самой жуткой, гнетущей тишиной, от которой волоски на загривке встают дыбом.
Сорая внушала себе, что оказала ему услугу. Что в таком изувеченном состоянии ни о каком нормальном существовании не могло быть и речи. Ей официально разрешалось ремонтировать механических боевых коней и хищников с когтями, способными рвать живую плоть, — ну и ту акулу, которую доставили из соседнего порта, чтобы обеспечивать рыбой все прилегающие гарнизоны. Словом, всё, что ещё приносило практическую пользу на войне.
Но крошечные певчие птицы теперь были бесполезны. Кому сдались весёлые трели или душевное тепло, когда весь мир покатился в преисподнюю?
Как эта кроха вообще продолжала функционировать спустя столько лет, оставалось загадкой. Сорая не удивилась бы, узнай она, что Командование сознательно отправило его в этот последний изнурительный поход до её дверей в тайной надежде, что его микросхемы наконец закоротит навсегда.
Фамильяров конструировали с прицелом на автономность. В отличие от оружия, выплёскивавшего Свет наружу, или массивных машин, сжигавших либо высасывавших резервы ради движения, фамильярам требовался лишь начальный разряд в момент их сборки — после чего они могли существовать десятилетиями. Базовый принцип напоминал ток крови по сосудам: по телу механизма циркулировал замкнутый контур Света, достаточный для поддержания жизни. Но стоило нанести ему увечье, стоило этой энергии вырваться наружу — «обескровить» машину, — и фамильяр угасал навсегда, если его вовремя не починить и не запитать повторно.
Со временем их тела, разумеется, изнашивались — как и всё сущее. Движения механизмов постепенно теряли былую резкость, становясь медлительными и создавая иллюзию старения, но сам этот процесс растягивался на долгие годы.
Когда-то, в самый беспросветный период этой войны — как в переносном, так и в буквальном смысле, — ходили слухи о том, чтобы пустить всех фамильяров под нож и выкачать их Свет до последней капли. Однако, принимая во внимание их разумность и способность к состраданию, замысел быстро заклеймили варварским и отвергли — правда, не обошлось без компромисса.
Машины решили не трогать: те, что могли сражаться, держали строй, а когда наступал день, когда их тела оказывались настолько избиты, что ремонт стоил бы целого арсенала, их оставляли тихо «умирать», после чего разбирали на запчасти и извлекали Свет.
Судя по состоянию этой птахи, Сорая через пару дней всё равно наткнулась бы на неё на свалке металлолома: когда-то любимый питомец, ныне не стоящий дороже горсти деталей, которые из него можно выпотрошить. Куда гуманнее было оборвать всё прямо сейчас. Избавить от агонии.
Но если всё обстояло именно так, почему её пальцы в шипастом кастете с такой нервной, исступлённой яростью скребли по краю столешницы?
— Хватит на меня пялиться, — прошипела она в сторону развороченного механизма на полу. — Я дала тебе более чем достаточно шансов. В этом виноват только ты сам.
Птица не отозвалась — да и с чего бы? Она больше никогда не заговорит, потому что Сорая лично прожгла ей голову насквозь. Ведь именно этим Сорая занималась всегда, верно? Стрелять. Убивать. Сжигать дотла. Ей не позволили выкроить для себя даже жалкую пару свободных часов после рейда — Командование уже навязывало новое назначение, выталкивая обратно в пекло пускать чужую кровь.
В глазах полыхнуло багровым, и в следующую секунду она уже была на ногах, решительным шагом покидая мастерскую. Командование жаждет её видеть? Что ж, блядь, прекрасно.
Сорая терпеть не могла эту базу. Вырубленная в глухой чаще Хеннонского леса, под тяжёлым пологом крон и плотной завесой вечного тумана, в былые эпохи она служила Храмом исцеления. Не то чтобы сейчас хоть кто-то мог об этом догадаться.
Некогда сочные изумрудные кроны снаружи стояли почерневшими и голыми, большинство высоких стрельчатых окон было либо выбито, либо рассечено глубокими трещинами, отчего по коридорам непрерывно гулял ледяной сквозняк, а все осветительные приборы либо вырубили начисто, либо перевели на минимальный режим ради жесточайшей экономии энергии. Настоящий труп, обглоданный до белых костей.
Авиангар, служивший им штабом прежде, нравился ей куда больше. Та база располагалась высоко в горах, вдали от руин столицы. Большинство ховеркрафтов и истребителей, брошенных в тех ангарах, было слишком старыми или разбитыми для восстановления, зато воздух там был несравнимо чище, а среди бесчисленных тайных ярусов и соединительных тоннелей людям удалось построить подобие настоящей цивилизации.
Там действовал реабилитационный блок для раненых, несколько подземных теплиц, позволявших разнообразить рацион гарнизона свежими овощами вместо вечных картофеля и пшеницы, и даже детские ясли с игровой комнатой в бывших помещениях отдыха, чтобы подрастающее поколение могло сохранить хоть крупицу памяти о старом мире.
Теперь всё это обратилось в прах. Стало не более чем охотничьими угодьями и гнездовьями для тварей, выбравшихся из Разломов, как и почти вся их некогда великая планета. В эти дни лучше было не привязываться ни к чему — ни к вещам, ни к живым людям. Никто не знал, в какую секунду их вырвут у тебя из рук.
Сорая широким шагом миновала то, что когда-то звалось Отделением неотложной помощи, а теперь превратилось в одну из бесчисленных солдатских казарм. Затем столовую — шумную, как всегда, хотя сытым оттуда не уходил никто. Будь то медикаменты или пайки, на всех всегда не хватало. Она пронеслась мимо молелен — неизменно обращённых на запад, навстречу стороне, где когда-то вставали три солнца, — мимо оружейных арсеналов, тренировочных залов и начала спускаться по винтовой лестнице к нижнему ярусу, где в былые времена располагалась великая библиотека.
Долгая дорога по переходам ничуть не остудила пыл Сораи. Она вихрем пронеслась мимо стеллажей, ещё пятнадцать лет назад ломившихся от фолиантов и древних свитков, а ныне ободранных почти дочиста — многовековая летопись, биографии правителей и трактаты об искусстве без колебаний пошли на растопку в лютые холодные месяцы, — и рывком распахнула массивные двери кабинета в глубине залы.
Был ли холодный изгиб губ Норин вызван тем, что Сорая ворвалась к ней без стука, или же причиной послужили слова одной из двух голографических фигур за её столом, Сорая не знала. Да и плевать ей было с высокой колокольни: ярость билась ядовитым зверем под самой кожей, пока она широким шагом пересекала комнату, замерев аккурат по другую сторону столешницы.
— Что?
— Нам стоит перенести разговор на другое время, командир Толлмер?
Сорае даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, чьи лица мерцают в проекциях: это были Арло и Кайан, возглавлявшие две другие уцелевшие ворделлианские базы.
Глаза Норин даже не дрогнули, когда она бросила голосом холодным, точно ледяное крошево:
— Я свяжусь с вами позже.
Связь оборвалась, но Норин так и не подняла взгляда на дочь. Вместо этого её взор скользнул по вырезанной прямо на полированном дереве карте Ворделла. Лицо командира едва заметно одеревенело при виде золотых фигурок солнц, отмечавших сектора, которые ворделлианцы всё ещё удерживали; бронзовых монет — конспиративных убежищ — и острых сколов чёрного камня, обозначавших земли, потерянные и захваченные дар’рак. Слишком много черни. Катастрофически мало золота.
Норин молча буравила карту, уйдя в глубокие расчёты, — и лишь когда терпение Сораи окончательно лопнуло и она единым взмахом руки смахнула все эти фишки с грохотом на пол, мать наконец соизволила посмотреть на неё.
Норин не видела настоящей рукопашной схватки уже долгие годы, но всё так же носила парадный доспех королевской гвардии — ни единой вмятины, ни царапины на начищенном металле. Волосы цвета полночного неба были уложены в привычную тугую косу вокруг головы, а на столе царил безупречный порядок. Идеальная, как и всегда.
Она неторопливо окинула Сораю оценивающим взором, подмечая масляные разводы на пальцах и одежде, болтающиеся на шее защитные очки и слой въевшейся сажи, без сомнения, размазанный по лицу.
— Я вызвала тебя час назад. И ты даже не потрудилась привести себя в подобающий вид?
— Хватит этого дерьма, — процедила Сорая, уперев обе ладони в стол. — Чего тебе надо?
Когда-то давно Сорая сжалась бы в комок под этим ответным взглядом. Были времена, когда один прищур этих пылающих изумрудных глаз вышиб бы из неё слёзы, — но те дни канули в небытие.
Где-то внутри — в самом крошечном, почти атрофированном уголке души — шевельнулся вопрос: что чувствует Норин, когда замечает свежие кровоподтёки на руках дочери, следы когтей и клыков на её плечах и щеках? На войне некоторые семьи становятся лишь сплочённее, отчаянно ценя каждое мгновение вместе, ведь его в любую секунду могут отнять. Сорая и Норин к таким семьям не относились. Глядя на пробоины в броне собственного ребёнка, мать видела не чудом избежавшую гибели плоть, а ресурсы, которые придётся пустить на починку защитных пластин. Всегда командир. Никогда — мать.
Пауза затянулась, прежде чем Норин заговорила:
— Свяжись со своим осведомителем. Нам нужны точные координаты последнего гнезда, чтобы начать подготовку к операции.
Сорая скрестила руки на груди, отвечая матери столь же ледяным прищуром:
— Это так не работает. Мы встречаемся раз в неделю в строго оговорённом месте и в определённый час. Следующий сеанс только через два дня. Придётся ждать.
Норин поморщилась. Сорая люто ненавидела то, что её собственный нос морщился точно так же при раздражении.
— Мы не можем тянуть так долго. Куй железо, пока горячо. Свяжись с ним немедленно.
— И рискнуть его шкурой? Вся эта схема работает столько времени только потому, что он предельно осторожен. Если хоть один из дар’рак пронюхает, что он сливает нам данные, его казнят на месте, и мы потеряем единственное преимущество, которое у нас есть.
— Его это, похоже, мало заботило, когда он подсунул первую записку тебе под кирасу, — парировала Норин. — Возможно, за ним следят вовсе не так пристально, как тебе кажется.
Сорая до сих пор понятия не имела, как ему это удалось. Она тогда едва вернулась с кровавой передовой — лицо разбито, внутри выжженная пустота; сдирая с себя броню с единственной мыслью заглушить дневные кошмары на дне едва тёплой ванны и бутылки крепкого пойла, она услышала, как на пол упал листок пергамента. А там — дата, время и координаты, выведенные аккуратным почерком, и одна-единственная подпись: Ма’вареа. Древнее слово на языке дар’рак, означавшее, как они выяснили позже, «разорённый».
Поначалу никто не мог поверить, что один из дар’рак способен пойти против своих вождей. Разгорелись ожесточённые споры о том, можно ли доверять подобному крючку. Сорая оказалась в числе тех, кто голосовал против встречи, но Норин отдала прямой приказ — естественно, как и всегда, — и неделю спустя Сорая стояла в точке рандеву.
В первый раз он выдал крохи: лишь координаты лагеря подготовки новобранцев, намекнув, что при желании можно подрезать врагу жилы на корню. У молодых дар’рак не осталось ни единого шанса, — и с той бойни их тайная связь пошла в гору.
Сорая покачала головой:
— Даже будь у меня способ дёрнуть его раньше времени — а ты прекрасно знаешь, что такого канала нет, — я не стану рисковать. Если бы не он, мы бы продули эту войну давным-давно.
Горькая правда, но от этого не менее неоспоримая. Именно Ма’вареа позволил человечеству буквально зубами выкарабкаться из пасти неминуемого истребления.
Он предупреждал людей о грядущих ударах за несколько дней, давая время на эвакуацию гарнизонов, сливал тактические планы врага и координаты всех инкубаторов ловчих. Ворделлианцы взамен не предложили ему ничего, кроме обещания помилования — если и когда эта бойня закончится, — однако были обязаны ему буквально всем.
— Сорая, — тяжело вздохнула Норин. — Не усложняй. Просто выйди на контакт.
— Нет.
Норин сухо цокнула языком — этот фирменный звук за долгие годы заставлял вздрагивать и вытягиваться в струнку не один десяток матёрых бойцов. Сорая лишь немигающе смотрела в ответ. И когда командир поняла, что дочь не отступит ни на вершок:
— Ладно, — Норин выдвинула ящик стола, доверху набитый золотыми и чёрными фигурками, и принялась методично расставлять маркеры обратно на карту. — Если ты отказываешься содействовать делу, говорить нам больше не о чем. Свободна.
— Не о чем говорить? Ты ничего не забыла?
Тяжёлый, мученический вздох сорвался с губ матери:
— И о чём же я забыла?
— О Ноа.
Это имя хлестнуло Сораю по рёбрам раскалённым железом. Норин даже бровью не повела. Не проронила ни звука. Лишь продолжала укладывать чёрные камешки на деревянную плоскость, словно Сорая уже покинула комнату. Будто тело мальчишки не лежало прямо сейчас в одной из соседних комнат этого же Храма — тёплое, потому что гарнизон не мог позволить себе растратить остатки энергии на охлаждающую камеру морга.
— Мы сжигаем его на рассвете, — глухо произнесла Сорая. В ответ — тишина. Она попыталась снова. Ради Ноа. Потому что он хотел бы видеть её там. — Надень синюю рубаху. Она нравилась ему больше всего.
— Я не приду.
Норин никогда не ходила на тризны, но слова всё равно полоснули по живому:
— Он просил передать матери, что любит её. Если тебе интересно.
Норин не шелохнулась. Ни единый мускул на её лице не выдал той раздирающей, кровоточащей боли, что в клочья рвала Сораю изнутри. И Сорая снова попыталась пробить броню женщины, на которую походила как две капли воды, но с которой никогда ещё не чувствовала такой леденящей пропасти:
— Он умер у меня на руках. Цеплялся за жизнь ещё несколько секунд после того взрыва. Я держала его за руку, пока он уходил.
Холодные зелёные глаза наконец медленно поднялись к лицу Сораи. Мишень захвачена.
— И это должно что-то изменить?
— Должно.
— Почему?
— Потому что он был твоим племянником! — сорвалась на крик Сорая.
— Мои слёзы вернут его к жизни?
— Нет, но…
— Будто это первый боец, которого ты потеряла на вылазке.
Пощёчина наотмашь обожгла бы меньше. Сорая попыталась удержать лицо, но всё же непроизвольно дёрнулась. И мать заметила это — подловила крошечную дрожь губ, эту мимолётную тень слабости, и нанесла удар. Наотмашь. Без пощады.
— Ты печёшься о безопасности своего шпиона? Так, что ли? — Норин издала сухой, ядовитый смешок. — Боги, ты до сих пор остаёшься непозволительно мягкотелой. Клянусь, если ты сию же минуту не заткнёшь своё вечно ноющее сердце, ты утопишь в этой жалости нас всех. У нас война, Сорая. Люди гибнут каждый день сотнями. Хочешь предотвратить напрасные смерти? Научись отдавать грамотные приказы.
В этот раз, когда кулаки Сораи с грохотом впечатались в столешницу, Норин резко встала сама. Она обогнула стол с пугающей грацией, хотя сложная система медных и стальных шин, удерживавшая её позвоночник и плечи от разрушения, натужно поскрипывала при каждом шаге. Она давно избавилась от хромоты, сопровождавшей то страшное увечье, но сражаться в авангарде так, как прежде, уже не могла.
— Отставить бунт.
— А то что?
Норин не пасовала ни перед кем на свете, но когда Сорая сделала шаг ей навстречу, мать едва заметно подалась назад. Злые зелёные глаза скользнули по арсеналу, всё ещё закреплённому на теле дочери. Без сомнения, вспоминая, на что способно это оружие в её руках — и чему она сама выучила своего единственного ребёнка, когда того требовал долг. А Сорае сейчас до безумия, до судороги в пальцах хотелось пустить эти уроки в ход.
Она сжала кулаки до побеления костяшек, сгорая от дикого порыва впечатать шипы кастета прямо в надменное материнское лицо. Какая злая ирония: она намертво приварила эти зубчатые куски стали к тыльной стороне ладоней много лет назад лишь ради того, чтобы никогда не остаться безоружной за линией фронта, — а теперь ловила себя на мысли, что чаще всего мечтает пустить их в дело здесь, дома.
Ну же, — прошептала тёмная, вечно голодная бездна внутри. — Ударь меня. Толresource. Дай мне повод раздробить тебе грёбаную челюсть. Бить, ломать и вбивать в пол, пока этот выжигающий пожар внутри наконец не насытится сполна.
Мать и дочь неотрывно сверлили друг друга бешеными взглядами. Ноа когда-то шутил, что их перепалки напоминают двух кошек, примеривающихся перегрызть сопернице глотку…
О боги, Ноа… От одной мысли о нём в висках заломило. Его обескровленное, застывшее лицо всплыло перед внутренним взором, и этот образ мгновенно вытянул всю ярость из Сораи, словно сквозняк вытянул чадный дым в вентиляционную шахту. Огонь притух ровно настолько, чтобы она смогла развернуться и молча зашагать прочь.
По крайней мере — на этот раз.
— Ты слишком зарываешься, Сорая. — Голос Норин сочился шипением. — На этой войне ты всего лишь рядовой боец. А бойцов легко заменить.
Сорая замерла в дверном проёме, вцепившись пальцами в косяк. Ей следовало просто уйти, но, как и в случае с пальцем на спуске солнечной винтовки в мастерской, слова сорвались с губ прежде, чем она успела себя остановить:
— Командиров тоже.
Тельце фамильяра всё ещё хранило тепло, когда Сорая вернулась. Она бережно подняла его с пола — в раскрытой ладони его вес почти не ощущался — и уложила на край верстака.
Ноа не первый боец, которого ты потеряла. Эти слова вихрем кружили в висках, пока Сорая металась по каморке, сдёргивая с полок и вытряхивая из ящиков ключи, болты и разобранные узлы дрожащими, негнущимися пальцами. Она выпотрошила достаточно фамильяров, чтобы точно знать, какие запчасти нужны для ремонта. И она его починит. Чего бы это ни стоило.
Разобрать механизм не составило труда. Она отсоединила крылья, затем извлекла оптику глаз и сорвала нагрудную пластину; каждая ржавая, треснувшая деталь откручивалась с протяжным скрипом, словно дух, уже приготовившийся покинуть этот мир. У Сораи перехватывало горло — казалось, она не сможет сделать вдох до тех пор, пока не соберёт птицу заново.
Ноа не первый боец, которого ты потеряла. Эта фраза вела каждое её движение. Каждый поворот разводного ключа, каждая затянутая до упора гайка отдавали тупой болью от беспощадной правды этих слов.
Ноа погиб, потому что она замешкалась. «Бета» остался лежать в тоннеле, потому что дар’рак добрались до него раньше, чем она подорвала логово. То же самое случилось с «Дельтой».
Все они были мертвы.
Да, отправляясь на задание, они понимали расклады: знали, что шансы вернуться чудовищно малы, а если столкнешься нос к носу с полнокровным дар’рак — существом, способным двигать предметы силой мысли и без единого колебания дробить кости на расстоянии, — единственной надеждой остаётся полный аккумулятор винтовки и меткий глаз. Сорая выжила в стычке на платформе лишь потому, что её противник уже истекал кровью от тяжёлых ран.
Она всё это знала. И всё же была бессильна заглушить въедливый голос в затылке, оравший во всю глотку: это твоя вина.
Её тактический план. Её команды.
Сорая собирала птицу лихорадочно, слишком быстро — забивала штифты и затягивала резьбу с такой исступлённой силой, что пальцы начисто онемели, а подушечки обоих больших пальцев лопнули до сукровицы от судорожной хватки за металл. Глаза невыносимо жгло. Но она не останавливалась. Ей нужно было спасти хотя бы одну жизнь этой ночью. Совершить хоть крупицу добра, чтобы смыть хотя бы часть совершённого зла.
Когда сборка наконец завершилась, она защёлкнула две металлические клеммы, тянувшиеся от светящегося жёлтого короба на стене, на корпусе фамильяра. Аварийный накопитель предназначался строго для того, чтобы дать отремонтированному оружию стартовый импульс и проверить контуры перед отправкой на передовую.
Сдвинув защитные очки на лоб, Сорая вознесла безмолвную мольбу богам, в которых не верила уже много лет, и подала ток. Накопитель ожил с низким ровным гулом; затаив дыхание, она наблюдала, как по прозрачным трубкам от распределителя к контактам побежали импульсы тусклого белого света. Птица не шелохнулась.
Нахмурившись, Сорая пустила вторую волну.
Пожалуйста, — взмолилась она про себя.
Тишина. Она всадила в него третий разряд. Затем ещё один. И ещё.
Она… не смогла его вытащить.
Беспощадная реальность наконец накрыла с головой.
— Прости меня, — прошептала она сорвавшимся голосом. Сорая часто заморгала, пытаясь справиться с внезапной резью в глазах. — Прости… Прости меня.
Она запрокинула голову к потолку, не в силах смотреть на то, что натворила. Быть может, когда-то давным-давно у неё было будущее, она могла стать кем-то большим. Но мир сломался.
А затем из-под земли полезли эти твари, и её судьба оказалась предрешена.
Тихий, прерывистый щебет разорвал тишину. Сорая резко опустила взгляд на верстак. Птица… шевелилась. Фамильяр снизу вверх смотрел на неё; новая линза камеры, вставленная взамен выбитого глаза, тихо жужжала, фокусируясь, а затем механизм сделал крошечный шажок на единственной лапе и мягко ткнулся клювом в тыльную сторону её ладони.
Это слабое касание прорвало плотину. Сорая больше не могла сдерживать слёзы — они хлынули по щекам сплошным потоком. Не смогла заглушить надрывный всхлип, вырвавшийся из самой глубины груди, когда прижала крошечную железку к лицу и зарыдала в голос.
Тело сотрясали конвульсии, лёгкие сжимались от спазма, пока она наконец позволяла себе выпустить боль наружу. Ей так редко выпадала роскошь хоть что-то чувствовать. Она повидала слишком много смертей, видела десятки тел, сожжённых и разорванных до неузнаваемости. Порой нужно было просто дать себе сломаться. Позволить горю вымыть всё без остатка, выжечь эти чувства из своей плоти.
Она плакала по Ноа. По отцу. По тому ледяному, пустому чудовищу, в которое превратилась мать, и по той жизни, которой заслуживала их семья. Жизни, которая была бы у каждого смертного на этой богами забытой планете, не начни дар’рак своё вторжение.
Сорая выла и плакала до тех пор, пока слёзы не иссякли вовсе. Внутри вновь воцарилась пустота.
Похороны Ноа прошли тихо.
Много лет назад Норин наложила строжайший запрет на традиционные кладбища: собираться под открытым небом было слишком рискованно, «превращая всех присутствующих в лёгкие мишени для налёта», поэтому тела предавали огню. Было невыносимо больно хоронить павших не по древнему ворделлианскому обычаю. Мысль о том, что эти души никогда не согреет тепло трёх солнц над могилами, тяжёлым камнем давила на каждого, — но война не оставила им выбора.
Так было нужно.
Проститься пришло много людей. Звучали речи. Произносились поминальные слова о его жизни, о заслугах — всё кончилось слишком быстро. Сорая едва разбирала долетавшие фразы.
Она не могла смотреть на погребальный помост — не смогла с той самой секунды, как переступила порог траурного зала.
Там покоился взрослый боец, но Сорая видела совсем иное. Не солдата, в которого он вырос, и не стрелка, которого она сама учила держать винтовку.
На каменной плите лежал её младший братишка. Тот самый мальчишка, что ходил за ней по пятам по казармам, точно потерявшийся щенок; тот самый, от кого она пряталась в мастерской, потому что её до зубовного скрежета бесили его бесконечные расспросы о магии, драконах и дар’рак. Сейчас она отдала бы всё на свете, чтобы повернуть время вспять. Чтобы заглянуть под верстак и снова увидеть его свернувшимся там в клубок.
Когда костёр запылал, Сорая даже не шелохнулась. Она неотрывно смотрела в пустую арку выхода в глубине зала, высматривая изумрудные глаза, которые так и не появились. Норин не пришла оплакать даже собственную плоть и кровь.
Большинство начало расходиться, едва огонь занялся в полную силу, но Сорая осталась. Как оставалась всегда. Она стояла в пустеющей зале — ржавая механическая птица сидела на её плече — и молча смотрела, как языки пламени жадно поднимаются по телу Ноа, пока от него не осталось ничего. И когда тяжёлый, слишком привычный запах горелой плоти заполнил своды, Сорая поклялась себе: смерть Ноа не будет напрасной.