Выражение твоего лица сводило меня с ума сильнее всего. Я мог понять, какая нелепая мысль проносится в твоей голове, просто глядя на тебя. Упрямый мыльный пузырь. Такая хрупкая и красивая.
— Письмо номер 220
Артур
Вирджиния
Эдоардо сворачивает за угол в сопровождении всей королевской свиты, и я бегу следом, задыхаясь от быстрого шага. В зале заседаний его уже ждет экстренное совещание.
— Я хочу, чтобы были задействованы все военно-воздушные силы, патрули, полиция и армейские подразделения, — приказывает он. Его ледяной голос эхом разносится по коридорам дворца.
Гвардеец прикладывает руку к козырьку:
— Будет исполнено, Сир!
Эдоардо останавливается перед дверью зала, дергает за узел галстука и ослабляет его.
— Прочешите каждый угол, каждый сантиметр. Мне нужен этот вертолет, он не мог раствориться в воздухе.
Гвардеец кивает:
— Слушаюсь, Ваше Высочество!
Другой охранник распахивает перед ним дверь; гул голосов мгновенно стихает, члены совета поднимаются со своих мест и склоняют головы. Среди них присутствуют офицеры национальной безопасности и командиры спецподразделений. Эдоардо проходит к своему месту во главе стола. Я встаю справа от него и оглядываю длинный стол, разделяющий два лагеря. Жрецы по одну сторону, представители высшей знати — по другую.
— Сир, у нас есть основания полагать, что в королевстве действует шпион, помогающий Злу, — берет слово придворный советник, сидящий по правую руку от него.
Если это вообще дело рук Зла. Эдоардо постукивает указательным пальцем по краю стола, словно отмеряя секунды между мыслями. С пугающим спокойствием он поднимает левую руку в мою сторону. Вина. Я киваю и отхожу к буфету в глубине зала.
— Мы должны отреагировать незамедлительно, Ваше Высочество. Как видите, мы в состоянии войны, и сострадание сейчас ни к чему не приведет, — разносится в воздухе вкрадчивый, скользкий голос Верховного жреца.
Я выбираю бутылку красного вина и возвращаюсь к столу. В этот момент я почти жалею о жрецах, что правили два года назад. Конечно, они не были святыми и руководствовались глупыми личными интересами, но они хотя бы не были такими расчетливыми кукловодами, как нынешний Верховный жрец.
— Что с выжившими мятежниками? — спрашивает Эдоардо.
Я наполняю кубок и передаю ему; его пальцы мимолетно задевают мою кожу. Он горячий. У него жар? Косясь на него, я пытаюсь прочесть его лицо — всё те же темные круги под глазами и непроницаемая маска, не выдающая ни единой эмоции.
— Они под арестом и ждут вашего указа, — отвечает Жрец. — Но позвольте предложить образцовую казнь, которую народ никогда не забудет. В конце концов, то, что они совершили — это государственная измена, бунт против короны.
Меня передергивает. О чем он вообще говорит? Их заставили драться, убивать друг друга в грязевой яме, как диких зверей в клетке. Я крепче сжимаю бутылку в руках. Какую еще реакцию они ожидали получить?
— К смерти, — приказывает Эдоардо. Эти два слова заставляют мои мышцы окаменеть. Я растерянно моргаю, застыв на месте.
Советник кивает, делая пометку в блокноте:
— На какое время назначить казнь, Сир?
— Сначала допросите их под пытками. Я хочу знать, связан ли кто-то из них с произошедшим. А завтра утром приведем приговор в исполнение, — отвечает он бесцветным голосом, будто рассуждает не о человеческих жизнях, а о пешках, которые волен двигать по доске как вздумается. Мне нужно успокоиться, успокоиться, успоко… — Казнь будет публичной. Я хочу, чтобы её транслировали в прямом эфире.
Сердце бьется о ребра с такой яростной силой и отвращением, что мне не хватает воздуха, а тело прошибает слабость. Я касаюсь рукой шеи. Слова слетают с губ Эдоардо с жестокостью, которая делает его совершенно неузнаваемым. Что с ним происходит?
— Это самое верное решение для безопасности нашей нации, — удовлетворенно кивает Верховный жрец.
Тибериус, дядя Эдоардо, поднимает руку:
— Сир, позвольте. Я бы предложил отложить смертный приговор, по крайней мере до тех пор, пока мы не выясним, откуда прилетел вертолет и кто им управлял.
— Дипломатия сейчас бессмысленна, мы говорим о государственной измене! — раздраженно парирует Жрец.
— Я знаю, Верховный жрец. Но ситуация во внешних секторах крайне нестабильна. Боюсь, подобный жест может окончательно разрушить и без того хрупкое равновесие, — возражает Тибериус.
— Куда уж хуже? Нас атаковали прямо на Арене! — гремит в ответ Жрец.
По залу проносится ропот согласия, и горло мне сдавливает спазм.
— Мы никогда не будем в безопасности, если…
— Откуда тебе знать? Ты их не видел!
Они спорят, перебивая друг друга в бесконечном хаосе полярных мнений. Я приоткрываю рот, переступая с ноги на ногу. Притворяйся, Вирджиния. Я концентрируюсь на дыхании: вдох и выдох, вдох и выдох.
Бах.
Я вздрагиваю. Эдоардо бьет кулаком по столу. В зале воцаряется гробовая тишина.
— Мои приказы не обсуждаются. Вам ясно? — шипит он пугающим шепотом. — Казнить немедленно, и я не намерен повторять дважды. Единственные мнения, которые я хочу здесь слышать — это доклады о том чертовом вертолете.
Он ведь это не серьезно? Наверное, дело в лекарствах или избытке алкоголя… он не может так говорить. Он не может так себя вести.
Офицер вооруженных сил прочищает горло:
— Мы проанализировали листовки, сброшенные в яму. Текст набран на компьютере и распечатан на бумаге. Никаких отпечатков пальцев или следов ДНК обнаружить не удалось.
— Пф-ф, мы и так знаем, кто за этим стоит, тут нечего расследовать. Враг человечества у наших ворот, а быть может, он уже среди нас. Нам нужно действовать! — заявляет Жрец. Присутствующие согласно кивают.
Эдоардо откидывается на спинку кресла, подносит кубок к губам и осушает его залпом, без передышки. Он слишком много пьет. Он двигает пустой бокал в мою сторону; я не могу ослушаться или перечить ему на глазах у всех. Я наливаю меньше вина, чем в прошлый раз, и, к моему счастью, он этого не замечает.
— На самом деле, анализ помог нам выявить одну примечательную деталь, — продолжает офицер. — Бумага, которая использовалась для листовок, изготовлена из водорослей, Сир.
Тишина. И это всё? На лицах членов совета застывает тот же вопрос, что и у меня. Я осмеливаюсь взглянуть на Эдоардо — его брови разглаживаются. Он что-то понял.
— Ну и что с того? — бурчит один из Жрецов в конце стола.
— Готовьте войска, — Эдоардо поднимается на ноги, вслед за ним встают и Жрецы, и знать. Офицеры застывают в ожидании приказов. — Завтра на рассвете они выдвигаются в Гренландию.
От тревоги у меня переворачивается желудок. В тех землях прячется Лавиния… но почему туда?
— Мы атакуем их и запугаем так, что они будут дрожать при одном упоминании нашего имени, — приказывает он с леденящим душу безразличием.
— По какой причине, Сир? У нас ведь пакт о нейтралитете с этой территорией, — замечает Тибериус, бывший первый офицер.
— Потому что такую бумагу не производят ни в одном королевстве. Только в Гренландии используют водоросли для производства бумаги, поскольку этого сырья у них в избытке, а лесами они слишком дорожат, чтобы вырубать их под комбинаты. Только в Гренландии есть оборудование, способное производить её по столь низкой себестоимости.
— Вы слышали Его Высочество? — Верховный жрец воодушевленно повышает голос. — Я всегда подозревал эти земли. Мы преподадим им хороший урок.
Эдоардо разворачивается и выходит из зала. Мне нужно идти за ним, но я едва узнаю его, и мои мышцы отказываются подчиняться. Ну же, соберись, не время впадать в ступор. К счастью, члены совета слишком увлечены обсуждением деталей, но Верховный жрец внезапно ловит мой взгляд, и желудок сжимается в тиски.
— Король вышел, дорогая, — его губы растягиваются в жуткой улыбке.
Его голос вызывает у меня такое омерзение, что я пячусь к дверям и выбегаю наружу. Преодолевая ступеньку за ступенькой, я спускаюсь по лестнице и вижу, как Эдоардо заходит в свой кабинет. Я быстро настигаю его, прохожу мимо застывшей у порога охраны и вижу картину: он стоит, прижав к губам горлышко бутылки скотча. Я закрываю за собой дверь.
— Нападение на Гренландию, смертные казни… всё это ужасные идеи, которые ничего не решат, — выплевываю я тяжесть, давившую на грудь.
Он вытирает губы тыльной стороной ладони.
— И кто говорит, что они ничего не решат? — спрашивает он, и я тону в этих пустых, темных как ночь глазах.
— Прошу вас, — шепчу я. — Это неправильно.
— Повторяю: по чьему мнению? — он прищуривается. — По мнению бунтовщиков из внешних секторов или по мнению того, кто стоит за этим вертолетом, возникшим из ниоткуда и исчезнувшим в никуда? Как удобно: и те, и другие желают мне смерти — и мятежники, и те, кто с ним сотрудничает. — Он выплевывает последнее слово с таким отвращением, будто его сейчас вырвет, и в моей голове вспыхивает догадка. Ему страшно. Его лицо осунулось, черты заострились от крайнего напряжения. Он начинает лихорадочно перерывать книжные полки, швыряя на пол книги и справочники.
Я делаю шаг вперед, обходя валяющиеся на полу тома.
— Вы не можете основывать нападение на целую территорию лишь на догадках, отдавая приказ уничтожить её. Это сделает вас Королем террора, и…
— И меня будут бояться, как и должно быть, — перебивает он. Наклонившись, он выдвигает ящик стола, достает карту королевств и расстилает её перед собой. — Мое имя должно парализовать их до такой степени, чтобы они даже помыслить не смели о предательстве или нападении.
Он делает очередной глоток скотча, заливая алкоголем любые крупицы рационального мышления. Я делаю глубокий вдох; им движет не разум, а чистая паранойя.
— Погодите. Внешние сектора бунтуют не потому, что хотят убить Короля. — Образы истощенных тел, запертых в яме, снова сдавливают мне горло. — Они голодают, Ваше Высочество. Вы знаете, каково это — умирать от голода? Умирать от жажды? Не иметь чистой одежды? Спать на обледенелых улицах в мороз? Вы знаете, каково это — оказаться взаперти на Арене и быть вынужденным убивать, чтобы выжить?
Он переводит взгляд на меня, и его лицо мрачнеет.
— С чего бы мне должно быть не все равно?
Я хватаю ртом воздух, вновь слыша эти холодные, безразличные слова. «С чего бы мне беспокоиться о людях, которым плевать на меня?» Я сжимаю кулаки, с трудом сдерживая порыв схватить его за плечи и встряхнуть, заставив прийти в себя.
— Потому что именно поэтому они и нападают на вас.
— Они нападают на меня, потому что хотят моей смерти, — упрямо повторяет он.
— Потому что они голодны, и потому что вы заставили их драться друг с другом в яме, как цирковых зверей!
Он постукивает пальцем по столу:
— И разве это так ужасно?
— Конечно, это ужасно! Они были… — я осекаюсь, ком в горле мешает дышать, — …они были в отчаянии! Неужели вы не чувствуете ни капли сострадания?
— Ни единой капли, — отвечает он без колебаний. — А у них была хоть капля сострадания, когда меня с самого детства силой гнали на Арену? — Его маска апатии начинает понемногу трещать. — Нет, никто не проявил милосердия. А когда отец избивал меня, а весь двор закрывал двери и продолжал работать как ни в чем не бывало? — Он делает шаг вперед. — Никто не проявил сострадания. А когда на коронации мой собственный брат приставил к моему горлу меч, собираясь перерезать его? Никакого сострадания. — Он делает еще один шаг, приближаясь ко мне вплотную. Вены на его шее вздулись, лоб прорезали глубокие морщины. — Ни у кого из них никогда не было ко мне жалости, и я уж точно не стану терпеть всё это молча. Они увидят ад, тебе ясно?
Я приоткрываю рот, по коже пробегает мороз. Яростная буря бушует в его темных глазах, она захлестывает меня, выбивая почву из-под ног. Это не тот человек, который дрожал в каморке спальни, нет… это результат чего-то, что пустило глубокие, уродливые корни в его памяти.
Тук-тук-тук. Короткий стук в дверь нарушает тишину.
— Войдите, — шипит Эдоардо, не сводя с меня глаз.
Мне нужно отойти, пока нас не увидели так близко друг к другу. Я опускаю взгляд и делаю несколько шагов назад, прижимаясь спиной к стене; в моей голове путается тяжелый клубок мыслей.
— Ты звал меня? — Анна входит в комнату. Синий боевой комбинезон подчеркивает изгибы её тела, с каждым шагом она источает густой аромат жасмина.
Эдоардо подходит к расстеленной на столе карте:
— Собирай вещи.
— Я что-то упустила или ты меня выставляешь? — она скрещивает руки на груди.
— Завтра утром ты отправляешься в Гренландию.
Нет. Я бледнею, сердце начинает бешено колотиться, а тяжелый камень в груди заставляет меня делать глубокие, судорожные вдохи.
Она выгибает брови:
— Ты все-таки решил прислушаться к моей просьбе?
Он указывает пальцем на точку на карте, и она подходит ближе.
— Я хочу, чтобы ты координировала войска.
— Погоди… я просила у тебя разрешения найти Лавинию, — удивленно возражает она.
— И ты сможешь сделать это во время атаки, которую возглавишь во имя Королевства Америка. А теперь, если ты закончила со своими дурацкими расспросами, сядь. Я детально изложу тебе план.
Ясмин
— Ясмин, тебе нельзя оставаться голодной, — бормочет Нанук. Он подносит вилку к моим губам. — Открой рот, — шепчет он, но я стискиваю зубы и отворачиваюсь. Я отказываюсь проглотить хоть кусочек.
Он вздыхает, и звон вилки, опустившейся на тарелку, заполняет тишину.
— Это упрямство ни к чему не приведет. Сама ведь знаешь?
Молчание. Я не отвечаю ни на одно из их бесполезных и лживых слов. Они дежурят по очереди: вчера ночью здесь был Элайджа, сегодня днем — Нанук. От Артура же ни слуху ни духу. Время от времени до меня долетают обрывки их разговоров, но они тщательно следят за тем, чтобы не сболтнуть лишнего в моем присутствии. Судя по всему, он занят переговорами о чем-то с Королем Вангом. Они не доверяют мне настолько, чтобы говорить при мне открыто — мое присутствие угрожает их планам, словно я бомба замедленного действия.
Я отодвигаюсь на кровати назад, пытаюсь пошевелить рукой, но резко вздрагиваю. Чертовы наручники. Покрасневшая кожа вокруг запястий горит — должно быть, я разодрала её вчера, когда рвалась и дергала руками. Черт, только этого не хватало.
— Я понимаю, что тебе больно и ты разочарована в нас, но у нас действительно не было другого выбора. Чем скорее ты согласишься выслушать правду, тем скорее поймешь причину наших действий.
Ложь за ложью. Все трое повторяют одни и те же заезженные фразы, от которых меня уже тошнит. И я еще должна их выслушивать? Трудновато это сделать после того, как меня обманом затащили в другое королевство, использовали, заковали в наручники и связали. Я не могу доверять ни одному из них. Мне нужно лишь найти способ подняться с этой постели без цепей и пут.
— Ты должна мне верить, какой мне смысл врать тебе теперь? Никакого. И потом, подумай сама… я правитель Гренландии. По-твоему, я бы стал ввязываться в то, что считаю ложью?
Я прищуриваюсь:
— Не знаю. Вы так ловко меня обвели вокруг пальца, что я больше не понимаю, где черное, а где белое.
Нанук ставит тарелку на тумбочку:
— В этой битве нет цветов.
Я едва не смеюсь.
— Я даже не знала, что мы на войне, — выплевываю я. — Но куда уж мне: я ведь не имею права знать. Пользуйтесь мной, как хотите, а потом прикуйте к кровати и удивляйтесь, почему у меня пропал аппетит.
— Во-первых, ты связана потому, что пыталась испепелить нас. Во-вторых, никто не собирается использовать тебя как пешку. Мы планировали, что на этом этапе ты узнаешь правду.
— И ваш план учитывал мою реакцию? Сколько раз в день я хожу в туалет? Храплю ли я по ночам?
Он моргает:
— Мы понимали, что реакция будет бурной, но эта фаза затянулась дольше, чем мы рассчитывали. И все же я уверен, что ты поймешь и примешь это. — Уверенность в его голосе заставляет меня горько усмехнуться.
— Приму? Ты сам-то понимаешь, что говоришь, Нанук?
Он садится на край кровати справа от меня и становится серьезным:
— Понимаю. Как понимаю и то, что тобой, как и мной, движут эмоции. Сама сила, которой ты пользуешься, завязана на чувствах, что ты испытываешь.
Я закатываю глаза:
— И при чем тут вообще это?
— При том, что это доказывает: на моем месте ты поступила бы точно так же. Я в этом убежден.
О чем он говорит? Недоумение на моем лице, должно быть, слишком очевидно. Он вздыхает и без колебаний придвигается ближе, сокращая расстояние между нами.
— Я не люблю об этом рассказывать, но, может, хоть так ты перестанешь смотреть на меня как на очередной стейк, который хочешь поджарить. — Он чешет затылок и делает глубокий вдох. — Отец был человеком, который вечно всё отдавал другим, даже если приходилось обделять себя и своих детей. У него не было границ: люди бессовестно пользовались его добротой и обманывали, а он продолжал принимать каждого. Его обворовывали? Он закрывал на это глаза, а на следующий день был готов отдать еще больше. Безумие, да? — Нанук смеется, но это не тот солнечный, искренний смех, которым он обычно сдабривает свои грошовые шуточки. В его взгляде проскальзывает что-то мрачное. — Он забирал у нас, чтобы раздать незнакомцам. Порой я заставал его копающимся в моем шкафу — он вытаскивал вещи, чтобы отдать их другим парням. Иногда из комода исчезала обувь, и я оставался ни с чем. А спустя время видел свои вещи на ребятах из реабилитационного центра. И я спрашивал себя: как отец может ставить на первое место бродяг, а не собственных детей? Не свою родную кровь? Я искренне не понимал этого. Последней каплей стало то, что он подарил мою гитару какому-то торчку, который любил играть. Эту гитару он сам купил мне в детстве, она оставалась единственным напоминанием о наших прежних отношениях отца и сына. Тогда я окончательно взорвался, собрал вещи, чтобы уйти и никогда не возвращаться. Собирался жить в одном из королевств, а нашими землями вполне могла бы управлять Аласи. Я сказал ему, что ненавижу его, что ему лучше забыть, будто у него есть сын, и что он меня больше не увидит. — Он улыбается, но его взгляд остается абсолютно тусклым. — И знаешь что? Он действительно больше меня не увидел. Точнее… его вообще больше никто не видел. На следующее утро я спускался по лестнице с чемоданом в руках, дверь в его спальню была открыта. Он всегда её запирал. Я сделал шаг внутри и… он лежал на кровати с перерезанным горлом и широко распахнутыми глазами.
Мороз пробегает у меня по коже. Он рассказывает это без слез и дрожи в голосе, словно чужую историю. И все же в его глазах читается колоссальное чувство вины, омрачающее лицо. Теперь я понимаю. Вот каков был трагический финал правителя Гренландии.
— Зачем я тебе это рассказал? Затем, что ублюдки, убившие моего отца — не кто иные, как наши дорогие соседи, с которыми у нас подписан пакт о мире и нейтралитете. Королевство Америка. Они надеялись ослабить нас, чтобы наконец захватить, прикидываясь друзьями. И сделали это подло, прячась за спинами наемников и шпионов. Они даже прислали нам телеграммы с соболезнованиями, уверяя в своей поддержке. — Горький смешок срывается с его губ. — И тогда я подумал: что мне делать? Уехать и забыть обо всем? Или превратить их жизнь в ад, заключив союз с их злейшим врагом? Хм, второй вариант показался мне куда привлекательнее. Пусть я и не повелеваю огнем, я использую любое средство, чтобы залить их земли бензином и смотреть, как Артур их выжигает.
Я опускаю плечи. Словно вспышка молнии в черной ночи, в памяти всплывают слова Аласи. И кусочки мозаики складываются воедино.
«Я любила рисовать. Но это в прошлом, теперь я хочу другого».
Картина проясняется, и детали встают на свои места.
«Отомстить ублюдкам, которые отняли у нас отца. Романтично, правда?»
Вот почему Аласи и Нанук помогают Элайдже и Артуру. Им движет месть общему врагу. Тому, кто отнял жизнь их отца два года назад.
— Конечно, я не жду, что ты простишь нас в один миг и без лишних слов, но… — он чешет затылок, — …нам вовсе не доставляло удовольствия скрывать от тебя правду. В этом я могу поклясться.
— Мне правда очень жаль твоего отца, — тихо шепчу я.
Это единственное, что у меня получается произнести — единственные теплые слова, на которые сейчас способен мой разум. Его брови разглаживаются, и лицо озаряет облегчение.
— А теперь, может, съешь хоть кусочек? — несмело предлагает он. — Мне невыносимо видеть, как ты голодаешь.
— Я бы хотела… — я откашливаюсь, пытаясь размять пересохшее горло, — …очень хочу в туалет.
— О, — шепчет он. Смотрит на наручники, затем на меня, снова на наручники и опять на меня. — Думаю, ничего страшного не случится, если я тебя провожу.
Он развязывает веревку на моих лодыжках, и я вытягиваю затекшие пальцы ног. Наконец-то. Нанук открывает ящик тумбочки, достает ключи и наклоняется надо мной. Щелк, щелк. Мои руки бессильно падают вдоль тела, затекшие мышцы ноют, заставляя меня поморщиться. Он освобождает сначала одно запястье, затем второе.
— Потом надо будет обработать раны, ты сильно ободрала кожу, — в его голосе слышится искренняя тревога. — Сможешь подняться?
Я киваю, сползаю с кровати и опускаю босые ступни на холодный пол. От легкого головокружения меня ведет в сторону, но его руки тут же подхватывают меня под мышки.
— Идем, только не спеши. — Он шаг за шагом провожает меня в ванную комнату прямо в спальне. Я захожу внутрь и опираюсь на раковину. — Я подожду здесь, — говорит он. Я киваю, и дверь за ним закрывается.
Я открываю кран, позволяя воде течь так же свободно, как и моим путающимся мыслям. Тщательно осматриваю каждый угол. Свет проникает лишь через узкое вертикальное окно в паре метров над унитазом. Мне нужно взобраться туда и выпрыгнуть наружу, надеясь, что там не слишком высоко. Шестеренки в моей голове крутятся с бешеной скоростью. Я встаю на крышку унитаза, тянусь пальцами к оконной ручке, но прежде чем открыть её, носком ноги нажимаю на кнопку слива. Если он услышит подозрительный шум — всё пропало.
Открываю окно, высовываюсь и осматриваюсь. С этого ракурса охраны не видно — только деревья и кусты… должно быть, это сад. Я спрыгну вниз, а там уже решу, как искать выход. Упершись руками в подоконник, подтягиваюсь, закидываю сначала одно колено, затем другое. Сгруппировавшись, я пригибаю голову и прыгаю вниз. Босые ступни сдираются о гравий, ладони покрываются царапинами. От удара я теряю равновесие и заваливаюсь на спину, болезненно охнув. Растираю ноющие ноги, но облегчение от того, что я вырвалась из той комнаты, заставляет забыть обо всей боли. Я на свободе. Я глубоко вдыхаю свежий воздух — небо над головой еще никогда не казалось мне таким прекрасным. Теперь нужно лишь найти выход…
Вдруг небо и земля меняются местами. С замиранием сердца я зажмуриваюсь.
— Собралась куда-то? — шипит Артур.
Одним движением он перекидывает меня через правое плечо, точно мешок с мукой, и широкими шагами уносит прочь из сада в глубь дворца. Нет, нет, нет. Я отчаянно брыкаюсь, но всё впустую: его железная хватка не позволяет мне даже поднять голову, а мои удары кулаками и пинки кажутся ему легкой щекоткой.
Он спускает меня со своего плеча, прижимая к груди, и слегка сдавливает руку; моя грудная клетка утыкается в его твердый живот, перекрывая кислород. Он стискивает челюсть:
— Судя по всему, путы не помогли тебе поразмыслить над поведением. Ты меня окончательно достала.