Ярость Хайдеса
Афина — женщина-воительница. В её глазах эмоции — это лишь источник отвлечения и поражения. Поэтому она не позволяет себе ни привязанностей, ни чувств.
И вот теперь всё становится на свои места. Хайдес умолял меня не принимать приглашение, потому что не хотел сражаться со мной. Аполлон говорил, что игры Афины и Хайдеса «физические». И так же, как Афина — чемпион на его поединках, он сам — чемпион на поединках сестры.
Я втыкаюсь взглядом в лицо Хайдеса, который пружинит на ногах в нескольких метрах от меня. Его чёрные волосы растрёпаны и спутаны. На лице — тот же грим, что и вечером его игр: две чёткие линии подводки и шрам, выделенный чёрным. Он скидывает с себя худи, оставаясь по пояс голым, и мышцы рук перекатываются при каждом движении.
Это будет больно. Да, будет очень больно. Я даже не помню, как правильно держать кулак — большой палец снаружи или зажат внутри? Единственный раз, когда я пробовала самооборону, Ньют сунул мне в сумку перцовый баллончик — и я распылила его себе в лицо. Попала в скорую и больше его не брала.
Как я могу справиться с Хайдесом? Я видела, как он колотил боксёрскую грушу голыми руками. Я бы умудрилась ушибиться, даже ударив воду.
Хочется вырвать. И упасть в обморок. И сбежать. И проклясть всю свою жизнь, каждое принятое решение.
Афина устраивается возле ринга на особом кресле. Закидывает ногу на ногу, и высокий разрез платья обнажает белую, как фарфор, бедро.
— Начнём!
Толпа взрывается криками. Такой шум, что я зажимаю уши и жмурюсь.
— Хейвен! — кричит Хайдес, делая шаг ко мне.
— Почему ты мне не сказал?! — перекрикиваю его. — Почему не предупредил, что будешь драться? Я бы никогда не согласилась!
Он злится. На меня. Доходит не сразу — я слишком в шоке. Но у него нет на это никакого права.
— Я умолял тебя не приходить. Всеми способами. Я не могу раскрывать правила игр — это запрещено.
— Зато вы нарушаете их постоянно!
Мы начинаем кружить друг вокруг друга. Его глаза вцеплены в мои, а я изучаю каждый сантиметр его тела, надеясь угадать первую атаку. Вряд ли это поможет, но хотя бы буду знать, откуда ждать боль.
— Ты же не сможешь меня ударить, — говорю, выставив руки вперёд.
Хайдес качает головой, и я различаю тихий смешок.
— Хейвен, придётся. Если я не стану биться — будут такие проблемы, что тебе и не снилось. У меня нет выбора.
Я замираю. Он тоже останавливается. Какая-то глупая, иррациональная часть меня верила, что он не тронет. Что не сможет.
— Хайдес. Я…
— Сейчас я врежу тебе в живот, Хейвен, — произносит он, почти не шевеля губами. — Уйди. Быстро.
Эти слова только сильнее меня ошарашивают. Я таращусь на него, не понимая, что он задумал. И тут он бросается вперёд, кулак левой руки летит в мой живот. Я слишком напугана, чтобы двинуться. Его костяшки врезаются мне в пресс и отшвыривают назад на пару метров, но я удерживаюсь на ногах.
Я сгибаюсь пополам, корчусь от боли. Да, больно. Но… не настолько, как я ожидала. Как так?
— Чёрт, Хейвен! — рявкает он. Крики вокруг такие, что я едва его слышу. — Я же предупреждал!
— Хайдес, остановись. Я не выдержу!
Он подскакивает снова, но его движение будто замедлено. Я успеваю скользнуть в сторону, обогнуть его. Сердце тарабанит, когда наши взгляды сталкиваются вновь.
Со стороны кажется, что он настроен меня покалечить. Но когда открывает рот — выходит другое.
— Сейчас ударю тебя ногой по голени. На «три» прыгай. Готова?
Я задыхаюсь. Косым взглядом ищу Афину. Она в первом ряду, освещённая софитом. Сидит, сложив руки на груди, и ухмыляется. Ничего не заметила.
— Хейвен! — зовёт Хайдес. Я снова смотрю на него.
— Раз… два…
Он бросается вперёд, нога взмывает.
— Три!
Я прыгаю как можно выше. Его удар проходит в пустоту. Я приземляюсь рядом, захлёбываясь воздухом, хотя ничего не сделала. Толпа освистывает, недовольная, что Хайдес не свалил меня. Ну спасибо. Приятно быть любимицей публики.
— Ударь меня локтем в бок, — сквозь зубы бросает он.
Я хмурюсь:
— Что? Нет.
— Хейвен, твою мать, всё, что я скажу — делай. — Его тон настолько жёсткий, что у меня по спине пробегает дрожь. — Быстро.
Я подчиняюсь. Бью локтем изо всех сил. Хайдес отшатывается, щурится, бормочет проклятия.
Сплёвывает на пол, вытирает лоб тыльной стороной ладони. На губах мелькает тень улыбки.
— Ты не пожалела сил, да?
— И ты не пожалел, когда врезал мне в живот, — огрызаюсь. Мы снова кружим: я пятюсь, он наступает.
И вдруг он замедляется и бросает то, чего я никак не ждала:
— Хейвен, я бил тебя левой. А левая у меня слабая.
Он подсказывает, где уклониться. Говорит, как ударить. И бьёт только слабой рукой. Не хочет драться по-настоящему, но и выйти из игры не может? Почему он тогда вообще участвует, если помогает мне?
— Сейчас ударю в челюсть справа, — его голос возвращает меня к реальности. — На «три» уходи.
Он снова считает — понял, что так у меня хоть что-то выходит. Но я всё ещё в шоке и пропускаю момент. Ухожу в сторону в последний миг, и его кулак всё же задевает скулу. Боковым, но достаточно, чтобы я зашипела от боли.
Я отступаю назад и врезаюсь в канаты. Толпа в восторге.
Опускаю голову. Болит адски. Даже страшно представить, что было бы от его сильной руки. Он бы переломал мне кости.
Я косо смотрю вправо, туда, где сидят Лайвли. Гермес зажал рот ладонями, подался вперёд, глаза расширены. На лице написано: ну всё, её сейчас размажут.
Аполлон стоит. Чуть впереди брата, рядом с рингом. Наши взгляды встречаются, и в его глазах я читаю только сожаление. Тревогу. Тревогу такую острую, что мне перехватывает дыхание, потому что после всего, что он сказал мне недавно, это совсем не похоже на реакцию человека, которому на меня плевать. Вопрос в другом: небезразлична ли я ему настолько, чтобы вмешаться и остановить бой?
— Хейвен, ты меня слышишь? — спрашивает Хайдес, всё ближе подступая.
Я поворачиваюсь к нему и давлю в себе крик. Он идёт на меня, как разъярённый бык, кулак вытянут вперёд, но целится не в лицо. Кричит:
— Три!
А я не слышала его предупреждения, не знаю, какой именно будет удар. Слишком отвлеклась на Аполлона.
Инстинктивно поднимаю колено. Попадаю — и это для него полная неожиданность. Его удар до меня не долетает, а мой — да. Хайдес сгибается пополам, прижимает руки к низу живота и пятится, давая мне возможность перебежать на противоположную сторону ринга.
Я смотрю ему в спину, пока он не выпрямляется. Разворачивается медленно, мучительно медленно, и ухмылка кривит его шрам. Ему больно. По-настоящему. Но в то же время он гордится мной.
Он движется вперёд — изящный и хищный, как тигр, — и останавливается ровно настолько близко, чтобы я могла слышать его слова, но остальные — нет. Крики вокруг оглушают, шум давит так, что начинает раскалываться голова. Я понимаю, что долго не выдержу.
— Хейвен! — доносится за спиной голос.
Голос моего брата, Ньюта.
Он только что ворвался в зал — за ним Джек и Лиам. На их лицах — смесь ужаса, отвращения и страха.
— Что вы тут делаете?! — ору я, мечась глазами от них к Хайдесу. Отвлекаться нельзя.
Ньют дышит прерывисто, грудь ходит ходуном, будто у него вот-вот начнётся астма.
— Какого хрена ты здесь делаешь? Ты с ума сошла?!
Джек выставляет руку, предугадывая, что будет дальше. В тот же миг брат кидается ко мне. Лиам помогает его удержать.
— Хейвен, я помогу тебе! — выпаливает Лиам. Но потом замечает, кто стоит напротив меня, с обнажённым, блестящим от пота торсом. Хайдес машет ему рукой. Лиам тут же пятится: — Ты же независимая женщина, сама справишься.
Не удивлена. Ньют всё равно рвётся, орёт, чтобы я слезла с ринга, чтобы прекратила эту глупость, что никакой контракт меня не обязывает.
— Всё будет хорошо, — перебиваю я, наклоняясь, чтобы он видел мои глаза. — Поверь мне. Пожалуйста.
Ньют обрывает слова. Понимает, что ничего не может поделать. И что в этот раз ему придётся довериться мне и моим отвратительным решениям. Да, момент не лучший — но я благодарна.
Я выпрямляюсь и снова встречаю Хайдеса лицом к лицу.
— Слушай внимательно, — говорит он, переключившись обратно на меня. — Мы должны закончить этот бой. Сейчас я сделаю вид, будто ударю тебя сильно. Ты упадёшь назад и останешься лежать, пока не объявят твоё поражение. Поняла? Не уходи. Мы только притворимся. Хейвен?
Я едва заметно киваю. Афина не должна понять, что мы замышляем обмануть ее. Хоть сама идея — до смешного соблазнительна.
Его сестра выбрала… меня.
Я упираюсь ногами в пол, чуть сгибаю колени. Оставляю за собой место, чтобы упасть. Хайдес отходит на шаг, серьёзный, каким я его ещё не видела. Моя задача проста — просто рухнуть. Его — всё рассчитать: сделать правдоподобно, но не причинить вреда.
Он кивает. Поднимает ногу, двигается ко мне. Я делаю вид, будто не знаю, чего ждать, будто колеблюсь. Чтобы всё выглядело убедительнее.
Но он несётся так, что я не уверена — не обернётся ли всё иначе.
Хайдес ближе. Толпа гудит, многие уже вскочили, тянутся вперёд, лишь бы разглядеть, как он меня раскроит. Ублюдки.
Я глотаю. Мы с Хайдесом ловим взгляд друг друга. Его рука взмывает. Удар готов.
И тут всё рушится. Не что-то. Кто-то. На миг я думаю, что это Афина догадалась. Или, хуже того, Ньют, решивший, что справится с Хайдесом. Лучшая версия — Лиам.
На ринг поднимается Аполлон.
Хайдес не успевает нанести удар — брат бьёт его первым. Кулаком в лицо. Удар такой силы, что я слышу мерзкий хруст ломающейся кости. Хайдеса отбрасывает назад, он падает и гулко ударяется головой о настил. Аполлон набрасывается сверху и начинает колотить его снова и снова — быстро, беспощадно. Хайдес не сопротивляется. Хотя я знаю: мог бы.
Толпа молчит. На зал опускается тишина, оглушительная от шока.
Аполлон поднимается. Стоит передо мной, кулак всё ещё сжат, взгляд прикован к брату, которому он только что переломал — чёрт знает что. Дышит тяжело.
Тот самый парень, что сунул мне контракт и теперь, похоже, исполняет роль арбитра, опускается на колени и начинает отсчёт. Раз. Два. Три. Три секунды, что объявляют поражение Хайдеса. По правилам. Отсчёт в мёртвой тишине, завершившийся ещё более мёртвой тишиной.
Афина стоит, рот открыт. Руки дрожат, скользя вдоль шёлковой ткани её платья. Но смотрит она не на меня.
Аполлон — да. Он поворачивается и смотрит прямо на меня. Лицо — непостижимое. Он должен уйти, хотя бы чтобы избежать ярости Афины. Ведь это уже второй раз, когда он срывает её игру. И второй раз — ради меня.
Но он говорит:
— Ты в порядке?
— Я их убью! — взвизгивает Афина. Что-то летит в стену и разлетается вдребезги. — Всех троих!
Афина в соседней комнате, где вместе с ней бедняжка Афродита — снова вынужденная терпеть её ярость и пытаться её усмирить.
А здесь ситуация — ненамного лучше.
***
Хайдес сидит на полу в углу, ноги раскинуты, к лицу прижат пакет со льдом. Когда его спросили, где болит, он ответил:
— Везде.
Я сижу на диване, уткнувшись взглядом в свои руки и старательно игнорируя Аполлона рядом. В отличие от Хайдеса, я выбралась без повреждений. Возможно, к утру вылезет синяк на скуле, куда он меня случайно задел, но это ничто по сравнению с его состоянием.
— Надо в больницу, — решительно объявляет Гермес, глядя на брата, который сидит на полу. — Вставай.
Хайдес молчит. Он заговорил только, чтобы перечислить, где у него болит. Поднялся после того, как арбитр объявил его поражение; не посмотрел ни на Аполлона, ни на меня и спустился с ринга. Мы нашли его уже здесь, в комнате, на полу, со льдом у щеки.
— Хайдес? — настаивает Гермес.
— Оставь его, — вмешивается Аполлон своим хрипловатым голосом, растягивая слова.
— Оставить? Господи, Аполлон, ты не мог сдержаться? — Гермес скрещивает руки на груди. — Ты ему челюсть как минимум сломал.
Аполлон откидывается на спинку дивана. Необычно близко ко мне. Наши ноги едва касаются, и мне неловко. С чего вдруг он так открыт? Да кто их вообще поймёт.
Из соседней комнаты снова слышится визг. Потом — очередной грохот о стену:
— Этот длинноволосый придурок!
Губы Аполлона норовят растянуться в улыбку. Он удерживается, но глаза смеются. Он встречается взглядом со мной — и, если что-то в нём не изменилось, так это неспособность его удержать.
Гермес на грани нервного срыва. Мерит комнату туда-сюда, каждые пять секунд фыркает и так яростно возится в кудрях, что я боюсь — вырвет к чёрту и останется лысым.
— Мне нужно было помочь Хейвен, — неожиданно для всех произносит Аполлон. — Прости, если я ударил слишком сильно.
— Не слишком, — отзывается Хайдес. Глаза закрыты, затылок прислонён к стене. — Я почти не почувствовал.
— Ага, — язвит Гермес. — Прям настолько «не почувствовал», что тебя унесло назад, как презерватив в торнадо.
Я морщу лоб от этой метафоры. Хайдес на миг улыбается, потом распахивает глаза. И первое, на чём они останавливаются… — это я. Я, уводя взгляд, снова впиваюсь в сцепленные на коленях пальцы. Но серые глаза всё равно на мне — я это кожей чувствую.
— Ты правильно сделал, что вмешался, — бормочет он. — У меня с Хейвен был план. Я должен был «ударить», а она — упасть. В голове я всё просчитал: едва задеть, чтобы выглядело, будто ударил со всей силы. Но я не был уверен, что смогу. — Он делает паузу, тяжело выдыхает. — Аполлон сделал правильно.
Повисает молчание. Гермес упирает руки в бока, опускает голову. Не знаю, какой у него следующий шаг, но, похоже, идея тащить Хайдеса к врачу сдала позиции.
Дверь их комната распахивается — в проёме появляется Ньют. Он шарит глазами, пока не находит меня:
— Хейвен! — выдыхает с облегчением. — Всё в порядке?
Я киваю. За его плечом показывается Лиам — чуть более робко.
— Привет, — кидает он.
Хайдес рычит и стукает затылком о стену:
— Только его тут и не хватало.
Я знаю, что момент неподходящий и надо бы молчать, но из меня вырывается смешок. Хайдес это, конечно, замечает; его взгляд снова ложится на меня, и у меня не хватает сил ответить тем же. Не знаю почему. Может, потому что он пытался меня защитить. Может, потому что я до сих пор в шоке от «поединка» с ним. Или потому, что, лежа на полу, мучаясь от боли, он умудряется бросать в мою сторону насмешливые, вызывающие улыбки.
Гермесу и Аполлону приходится убеждать брата, что им с Лиамом лучше уйти, пока Афина не вернулась и не взбесилась ещё и из-за них. Ньют гладит меня по щеке — с суровым лицом, обещающим длинную лекцию наедине. Потом сдаётся и утаскивает Лиама.
Всё возвращается на круги своя. Я и Аполлон — на диване. Гермес — на ногах. Хайдес — на полу.
Гермес первым срывается с места:
— Пожалуй, я спать, — объявляет. Выглядит так, будто это он дрался на ринге. — Старайтесь не вломить друг другу, вы трое.
Аполлон машет ему. Дверь в его комнату хлопает, и я осознаю, что стало ещё более неловко.
Я упираюсь взглядом в настенные часы и следую за неустанным тиканьем. Мне всё равно, но это единственный способ не встречаться с двумя парами глаз — серых и зелёных.
— Я провожу тебя, — шепчет Аполлон.
Хайдес слышит:
— Я сам.
— Ты не в состоянии, — спокойно парирует Аполлон. — Таблетку — и в постель.
Свободная рука Хайдеса, лежащая на полу, сжимается в кулак:
— Нормально я. Я её провожу. Мне нужно с ней поговорить.
— Поговори сейчас.
Мне кажется, Хайдес вот-вот вскочит и отвесит ответный.
— Мне нужно в частном порядке. А не когда ты торчишь рядом, как болт в заднице.
Я неловко покашливаю, и оба словно вспоминают, что я здесь, в центре их перепалки.
— Аполлон, подожди меня в той комнате, ладно? — предлагаю. — Я поговорю с Хайдесом, а потом ты проводишь меня. Всем будет хорошо.
— Говори за себя: мне совсем не «хорошо», — бурчит Хайдес. Он закрывает глаза и запрокидывает голову, каменея, как статуя.
Аполлон кончиками пальцев касается моего предплечья — так легко, что, если бы я не увидела, не заметила бы. Исчезает в комнате и закрывает дверь.
— Ну? Что ты хотел сказать?
Ответа нет. Хайдес сидит с закрытыми глазами. Через пару секунд он опускает руку со льдом и кладёт её себе на бедро.
— Хайдес?
Он поднимает руку и одними движением указательного зовёт меня ближе.
Я вздыхаю. С ним как с пятилетним — только пятилетний был бы менее инфантильным. Я делаю, как он просит: меня клонит в сон, и я мечтаю лечь и забыть этот день.
Сажусь рядом и внимательно его осматриваю. Кроме щеки, явных повреждений не видно.
— Тебе стоит приложить лёд обратно. Уже лезет синяк.
И правда: на щеке, противоположной шраму, проступает огромная тёмная клякса. Даже представить страшно, как это болит.
— Не хочу, — бормочет он, стараясь не шевелить лицом.
Я выдёргиваю у него пакет — он не возражает. Но стоит мне приложить холод к коже, как две серые радужки упираются в меня.
— Тсс, — опережаю его. — И говори уже, что за срочный разговор.
Он облизывает губы и улыбается, не отводя глаз:
— Значит, тебе приснился порно-сон со мной.
Я закатываю глаза:
— Не об этом ты хотел поговорить, верно? Пожалуйста, Хайдес. — Сжимаю губы в прямую линию, чтобы не рассмеяться над тем, какой он законченный идиот.
Он пожимает плечами:
— Почему нет? Я ещё не успел спросить, что тебе приснилось. Любопытно. Расскажи. Секс? Флирт? Или целомудренный засос?
Я вспыхиваю. Слишком поздно отворачиваться — он и так заметил.
— Ты наполовину побит, а спрашиваешь про мои сны?
Улыбка расползается так широко, что тут же сменяется гримасой и стоном боли. Он быстро собирается:
— Ничего странного не вижу.
— Ради этого ты и спорил с Аполлоном, не пуская его проводить меня?
— Неа. Хотел просто попортить ему кровь.
— Прекрасно.
Мы молчим. Я устраиваюсь боком, чтобы удобнее прижимать пакет со льдом к его лицу. Хайдес сидит в профиль, но косит на меня краем глаза — будто уверен, что я этого не замечаю.
— Я не мог рассказать тебе, в чём состоят игры, Хейвен, — шепчет он. — Не мог, правда. Я мог лишь пытаться не допустить, чтобы ты участвовала. В чём, очевидно, провалился.
Я тяжело сглатываю.
— Мог. Это всего лишь одна из ваших бесконечно нарушаемых правил.
— Нарушать правило во время игры не то же самое, что нарушать правило вне игры.
И что, чёрт возьми, это значит?
— Объясни нормально.
Он поворачивается ко мне. Кладёт ладонь на мою и берёт лёд обратно — мол, справлюсь сам. Я опускаю холодную ладонь на пол, жду его слов.
— Я не могу ничего объяснить. — И в его голосе слышно, как ему хочется.
— Ты жульничал, — шепчу, вдруг ясно понимая.
— Я жульничал ради тебя, — вслух договаривает он то, что я не решилась добавить.
— Зачем?
Мы долго смотрим друг на друга. И я пытаюсь понять: он отчаянно ищет достойную причину и не находит? Может, сделал это, не отдавая себе отчёта. Может, это банальная история «ты — девушка, я — парень». Может, он сошёл с ума — и сейчас врежет мне всё, что не врезал раньше. Я не знаю. Мне нужен чёртов ответ.
Он прикусывает губу и склоняет голову, прядь падает на лоб.
— Понятия не имею. Но надеюсь, что оно того стоило.
Я хмурюсь:
— «Надеешься, что стоило» — это как?
Он пожимает плечами. Вот так — оставляя меня с фразой, в которой есть всё и ничего сразу, и звучит она скорее плохо, чем хорошо. Конечно, стоило. Он отказался меня калечить ни за что.
Смирившись, что он ничего не скажет, я нарушаю тишину первой:
— Можно вопрос?
— Мх.
— Если бы Аполлон не вмешался, ты смог бы сыграть удар по мне?
Он колеблется:
— Нет. Скорее всего, я бы причинил тебе боль.
— Если бы Аполлон не вмешался, ты продолжил бы? Рискнул бы?
— Что, по-твоему, мне оставалось, Хейвен?! — срывается он, хватает меня за руку и стискивает запястье.
Я замираю, моргаю часто-часто — злость подступает. Высвобождаю руку и отползаю по холодному полу.
— То, что сделал твой брат. Два раза.
Он горько усмехается, качая головой:
— То есть спасать тебе задницу за твой же кривой выбор? Так в жизни не работает, Хейвен. Когда ты принимаешь решение, от которого тебя отговаривают все вокруг, и оно оказывается дерьмовым, ты несёшь ответственность.
К несчастью, это правда. И правда то, что игры Афины — это голая, ничем не оправданная жестокость. Хайдес приглашал домогателей и шантажистов. Она — меня. По личным, детским причинам. Я ошиблась, согласившись, но её игры — нечестны.
— Тогда почему Аполлон сделал это, а ты — нет? Он считает иначе?
Это становится последней каплей. Воздух тяжелеет; ярость Хайдеса обрушивается на меня сильнее, чем удар, который он мог нанести.
— Я сделал всё, что мог, чтобы тебе помочь, Хейвен! И тебе всё равно мало. Потому что ты всегда хочешь больше, чем тебе положено. Я тебе ничего не должен, ясно? Ни хрена! То, что я не отказался бы переспать с тобой, не значит, что ты мне нравишься. Так что завязывай. Ты — единственная, кто вышел сухой. Ты — единственная, кого не ждут последствия. В отличие от меня: меня ждёт кое-что куда хуже, чем удар брата. — Он глотает воздух, вывалив на меня всё это за один присест. — Поэтому заткнись и скажи спасибо.
Его слова звенят у меня в голове. Как бы я ни пыталась их вытолкать, они снова и снова протискиваются в мысли, чтобы грызть и добивать.
Я должна бы разозлиться, но меня накрывает унижение и тоска. И — как всегда — любопытство. Моя проклятая любопытность, из-за которой я задаю вопрос, которым стоило бы подавиться:
— О каких последствиях ты говоришь?
Он таращит на меня глаза — наполовину в неверии, что я опять лезу не в своё дело, наполовину с ожидаемой ухмылкой: он знал, что я спрошу.
— Не твоё дело.
Он отворачивается, пряча лицо.
— Если из-за меня у тебя будут проблемы, это моё дело. Прости. Лучше бы ты меня ударил, честно.
Это заставляет его снова посмотреть на меня. Он изучает меня так, будто хочет поверить — и не может.
— Иди спать, Хейвен.
Потом резко встаёт и, метнув пакет со льдом в сторону импровизированной кухоньки, попадает в стену. Я остаюсь сидеть на полу, сердце колотится.
Передо мной появляется ладонь, раскрытая вверх. Хайдес. Я хватаюсь, позволяя ему поднять меня — вот мы уже стоим, лицом к лицу.
— Мне жаль, — шепчу. Сколько ни повторяй — мало.
— Правильно, — отвечает он.
Наши руки всё ещё сцеплены. Я жду, что он это осознает и отпустит — но момент не приходит. А может, как и я, он прекрасно осознаёт и не хочет отпускать. Невозможно, конечно: я ведь для него — лишь потенциальный секс.
— Спасибо, — говорю тихо. И так понятно, за что. Хайдес выпускает мою ладонь и кивает. Кадик резко двигается вниз, и я поднимаю руку — новым, непреодолимым порывом.
Хайдес следит за каждым моим сантиметром напряжённо. Видит, как у меня дрожат пальцы, когда они приближаются к его лицу и ложатся на ушибленное место, где поднимется синяк. Синяк, который не испортит его невозможную красоту. Я глажу кожу, и на несколько секунд Хайдес сдаётся моему прикосновению. Он приоткрывает рот, и у меня вырывается улыбка.
— Убирайся, Хейвен, — шипит он.
Отбрасывает мою руку мягким, но решительным движением.
Он идёт к трём дверям — их комнатам и ванной. Стучит в левую. Почти сразу выходит Аполлон. Они обмениваются коротким взглядом, и тот идёт ко мне.
Он пытается улыбнуться:
— Пойдём?
Я отвечаю улыбкой:
— Уверен, что хочешь меня проводить? Не обязательно, правда.
— Хочу, — выпаливает он. — Пошли.
Аполлон выпускает меня первой, но дверь закрываю я. И, пока тяну ручку, замечаю: Хайдес так и стоит на пороге своей комнаты — и смотрит нам вслед.