Наказание титанов
Кронос захватил власть, свергнув собственного отца, и потому жил в постоянном страхе, что его дети поступят с ним так же. Чтобы этого не допустить, он решил помешать им повзрослеть: пожирал их при рождении.
Хайдес
Стоит мне только открыть глаза — и сразу ясно: день будет дерьмовый. Возможно, самый дерьмовый из всех дерьмовых дней в моей дерьмовой жизни.
Пол-лица всё ещё болит, но мышцы уже двигаются чуть свободнее.
Сажусь и утыкаюсь взглядом в ту часть кровати, где пару ночей назад спала Хейвен. И по какой-то непонятной мне причине не хочу ложиться туда сам. Хочу оставить место нетронутым.
Как бы я ни пытался, мысли о Хейвен не уходят. Каждый раз, когда вспоминаю её, в голове вспыхивают две картинки: её тело в облегающем костюме на Хэллоуин и её хрупкая, неуклюжая фигура, которую тащат на ринг — не зная, что соперником буду я.
Одна картинка меня бесит. Другая — будит во мне совсем иное.
Я сползаю с кровати. Вокруг стоит мёртвая тишина, и, подойдя к двери, я замираю. Слишком уж тихо. Что-то не так. Гермес обычно начинает тараторить сразу, как открывает глаза. А от Аполлона всегда слышны короткие ответы — лишь бы тот отстал.
Открываю дверь — и убеждаюсь: да, день и правда обещает быть конченным.
— Привет, — бросаю.
Джокс стоит как солдат, руки за спиной.
— Хайдес. Ты идёшь со мной.
Джокс — один из многочисленных шавок моих родителей. Здоровый выше меня на голову, с выбритым черепом, окрашенным в ядовито-розовый, и татуировкой на пол-лица. Не тот человек, которого хочется видеть первым делом с утра.
— Зачем? — спрашиваю.
— Так хотят твои родители.
Прекрасно. Ещё две персоны, которых видеть не хочу никогда и ни при каких обстоятельствах.
Краем глаза замечаю: Гермес и Аполлон тоже здесь, стоят неподалёку, с опущенными головами, молчаливые.
— Живо. Все, — бросает Джокс и уже шагает вперёд.
Хмурюсь. Не удивительно, что родители требуют меня — им же нужно меня за что-то отчитывать. Но при чём тут Аполлон? Он ведь мамин любимчик.
Братья встают рядом, не произнося ни слова.
Я останавливаюсь на пороге, чтобы натянуть кроссовки и худи. Выглядываю в коридор — и только сильнее офигеваю. Там стоят Афина и Афродита.
— Да что за хрень? — рявкаю. — Семейный совет?
— Ваши родители хотят поговорить со всеми вами, — отзывается Джокс, не оборачиваясь.
Афродита цепляется за мой локоть и сжимает руку, её огромные голубые глаза полны страха. Как всегда, когда речь заходит о мамочке и папочке Лайвли.
Йель пуст. Совсем. Как после апокалипсиса. И снаружи не пробивается ни луча света: всё ещё глубокая ночь, неудивительно, что никого нет.
— Может, сыграем во что-нибудь, чтобы разрядить обстановку? — предлагает Гермес, шагая впереди вместе с Аполлоном.
— Нет, — рычу я.
— Я за, — откликается Афина у меня за спиной. Я даже не смотрю в её сторону. У меня иррациональный страх, что она сразу догадается, что я поддался в её игре и позволил Хейвен «победить». — У меня своя идея! Игра называется «Оставьте меня наедине с Аполлоном, чтобы я надрала ему зад».
Аполлон молчит. Он давно привык глотать ярость сестры. Гермес пытается вмешаться:
— Эм. Я имел в виду что-то попроще. Давайте в рифмы. Начну я: «котлета». Хайдес?
— Отвали, — отрезаю. Последнее, чего мне хочется — искать рифмы.
— Похоже, ты не понял. «Отвали» не рифмуется с «котле…» — он обрывается. — А. Это был приказ. Ты не играл. Ладно. Афродита?
Она только сильнее вжимается в меня и молчит. Никто не хочет играть — всем не до отвлечений.
— Хорошо, тогда я продолжу, — не сдаётся Гермес. — Котлета. Тета. Полу-тета. Супер-тета. Центро-тета… — он делает паузу. — Фета-тета. Считается за двойное, народ.
Джокс бросает на него тяжёлый взгляд.
Гермес фыркает, но тут же прикрывает рот ладонью. Джокс хоть и обязан уважать детей хозяев, но вывести его из себя не так уж трудно.
Мы приходим в западное крыло, и я морщусь. Родители ждут нас в одном из глухих кабинетов Йеля? Отлично. Всё идёт по нарастающей. Братья и сёстры это тоже понимают — воздух натянут до предела.
Поднимаемся по лестнице, и я снова думаю о Хейвен — о том, как она вечно теряется в коридорах. О том, как в первый учебный день, даже найдя дорогу, всё равно прошла мимо, будто что-то искала. Меня.
Доходим до верхнего этажа, где я ни разу не бывал. Узкий коридор, всего две двери — напротив друг друга. Джокс останавливается у левой и коротким движением руки приказывает входить.
Первым заходит Гермес. За ним Аполлон. Потом я с Афродитой. Афина — последней.
Комната пустует, внутри только один стол и три стула. Свет включён, но горят лишь две лампы. Их хватает, чтобы выхватить из темноты фигуры наших родителей.
Кронос Лайвли. Мужчина с рыжеватыми волосами и янтарными глазами. Тонкие губы искривлены в постоянной злорадной усмешке. И Рея Лайвли — всегда собранная, элегантная, с ледяной красотой. Светлые волосы, карие глаза. В отличие от мужа, её лицо вечно омрачено складкой между бровей, взгляд прищурен.
Они сидят за столом и несколько секунд просто смотрят на нас.
— Вот они, наши драгоценные дети, — приветствует отец.
Мы склоняем головы и хором произносим:
— Патера. Митера.
(«Отец» и «мать» по-гречески).
Как ни странно, наша семья не помешана на мифологии «с пустого места». Кронос и Рея родились в Афинах. Там познакомились, поженились, а потом перебрались в Штаты, где построили империю. В том числе усыновили пятерых детей и нарекли их именами олимпийцев. Не то чтобы это оправдывало их образ жизни, но…
— Афина, — отец кивает. — Иди сюда, моя прекрасная дочь.
Афина чуть ли не светится от счастья. Любимица отца. Она тут же занимает стул напротив родителей и выпрямляет спину до абсолютной прямоты.
Рея тянется и гладит её по щеке.
— Кόρη μου*, доченька, расскажи братьям и сестре то же, что нам.
(*Моя дочь по-гречески)
У меня нехорошее предчувствие. Видимо, и у Гермеса — он толкает меня в спину и бросает взгляд. Беззвучно спрашивает: «Она догадалась?» Я отвечаю пожатием плеч.
Афина закидывает ногу на ногу. И только сейчас я замечаю, что одна она среди нас одета нарядно — будто заранее знала, что предстоит встреча с родителями.
— Братья, — произносит она, — мы здесь потому, что один из нас, нас предал.
Аполлон и Афродита застывают, как статуи. Гермес тихо хихикает:
— Почему ты говоришь, как Иисус на Тайной вечере?
— Гермес! — громом раздаётся голос отца. И весь звук в комнате будто выдувает в никуда.
Афина самодовольно ухмыляется:
— Вчера я проводила Игры. Пригласила Хейвен Коэн, о которой мама с папой уже слышали. Так вот: Хайдес вместо того, чтобы играть по правилам, помогал ей.
Все взгляды впиваются в меня. Чёрт.
— Ты несёшь чушь, — отвечаю невозмутимо.
Афина склоняет голову набок:
— Да? А я видела. Вы переговаривались между ударами. Ты подсказывал ей, как уклоняться, куда бить. Можешь продолжать врать, но знаешь же: родителей это только сильнее разозлит. Так что лучше признайся.
Я сглатываю.
— И ещё Аполлон, — продолжает эта святоша. — Когда Хайдес готовился нанести последний удар, он выскочил на ринг и навалился на него, пока тот не рухнул.
Рея вертит на пальце кольца с золотом и бриллиантами. Даже не смотрит на нас.
— Это ведь не первый раз, правда, Аполлон? Ты вмешался и в первый вечер Игр, ради Хейвен Коэн. Я ошибаюсь?
— Не ошибаешься, митера, — спокойно подтверждает Аполлон, как образцовый сын.
Отец собирается что-то сказать, но я делаю шаг вперёд, тычу пальцем в Афину:
— Ты донесла? Сколько тебе лет, Афина?
Она не моргает.
— Я сделала то, что было правильно. Игры важны для нашей семьи. А вы с Аполлоном превращаете их в фарс.
Я заливаюсь злым смехом. Это моя сестра, но я готов вытащить её на ринг и вбить в пол.
— Нет. Это ты, избалованная девчонка, злишься на Хейвен за то, что она умнее тебя и обыграла бы в любой игре, где нужен мозг. Потому ты вызвала её туда, где знала, что победишь: на бой. Смирись и перестань донимать нас этой чушью среди ночи.
Афина смотрит на меня сжатой челюстью.
Кронос и Рея переглядываются. Потом отец кивает матери. Слово за ней.
— Хайдес, сядь сюда, на место сестры.
Мы выполняем приказ. Когда я прохожу мимо Афины, она бьёт меня локтем в руку.
— Сломаю тебе обе, если ещё раз ударишь, — шиплю.
— Попробуй, если не слишком занят тем, чтобы залезть в трусы Хейвен Коэн, — огрызается она.
Я рычу и со скрежетом двигаю стул. В отличие от Афины, не сижу смирно. Родители привыкли, но несколько секунд выдерживают паузу, выражая молчаливое неодобрение.
Отец делает мне знак пальцем, чтобы я наклонился. Я тянусь — и в ту же секунду его тяжёлая рука сжимает мне шею и вдавливает лицом в столешницу. Боль такая, что дыхание перехватывает, стон застревает в горле.
— Это за то, как ты разговаривал с сестрой, — шепчет он ровно, без тени гнева.
Я успеваю приподнять голову — и в тот же миг он поворачивает её вбок, ударяя скулой о край стола, прямо по шраму. Боль прорывается огнём по всему лицу, и я кричу, стиснув зубы.
— А это за твоё хамство, — продолжает он.
Рея кладёт ладонь ему на плечо — сигнал «хватит». Отец отпускает меня. Я откидываюсь назад, лицо горит огнём.
Мы смотрим друг другу в глаза, и Рея поднимается. Подходит, наклоняется, как мать к малышу.
— Ну что, γιε μου, сын мой, правда ли то, что сказала сестра? Ты помог этой девочке?
Я плотно сжимаю губы.
Она улыбается и гладит меня по лицу — как раз по ушибленной стороне. Пальцы скользят по шраму, взгляд её полон печали.
— Мой красивый мальчик, почему ты не хочешь сказать матери правду? Почему хочешь причинить мне боль?
— Я помог ей, — выдыхаю. Больше ради того, чтобы закончить этот цирк, чем ради совести. — Афина права. Я подсказывал Хейвен, как отбить удары и куда целиться.
— Да ну, серьёзно? — вылетает у Гермеса, он не может сдержать изумления.
Мы его игнорируем.
Рея улыбается и продолжает гладить меня мягко, почти ласково. Потом её рука скользит к моему горлу и сжимает его так, что я лишаюсь воздуха. Она тянет меня вверх — я подчиняюсь, встаю. Ей хватает одной ладони, чтобы душить. Пытаюсь произнести её имя, но выходит только хрип.
Мать прижимает меня к стене, так что я бьюсь затылком. Ослабляет хватку.
— Не так мы вас воспитывали. Не так себя ведут, — кричит она, и всё равно сохраняет идеальную невозмутимость.
— Zitó syngnómi, mitéra. («Прошу прощения, мать».)
Уголок её губ приподнимается. Глаза при этом остаются ледяными, отстранёнными.
— Кронос, — зовёт она мужа.
Отец поднимается, и я сразу понимаю, к кому он идёт. К Аполлону. И его ждёт то же самое наказание за то, что сорвал Игры и бросился на брата.
Кронос хватает Аполлона за горло. Афродита и Гермес по бокам синхронно отпрыгивают назад.
— А ты как посмел предать собственных братьев? Поднять руку на брата ради какой-то тупой девчонки? — рычит он.
Я должен что-то сделать. Вмешаться.
— Патера…
Но мать выпускает моё горло и тут же отвешивает пощёчину — голова уходит влево. Я зажмуриваюсь, замираю.
— Это не… — пытаюсь выговорить.
Аполлон меня перебивает:
— Я виноват, патера. Прошу прощения и готов принять любое наказание. — Он стоит на коленях перед нашим отцом. — Прошу у вас прощения. Больше не повторится.
Его взгляд останавливается на мне. Я открываю рот, но он лишь резко мотает головой. Никаких возражений.
Отец смеётся — его забавляет, как легко он ломает собственного сына. Берёт Аполлона за подбородок, с отвращением разглядывает:
— Вы умны, вы богаты, вы сильны, вы лучшие. Я и ваша мать не принимаем слабости. Особенно — по отношению к простым людям. — Он отпускает его и снова прохаживается. — Игры — наша семейная традиция. Мы проводим их на Олимпе, у нас дома, и решили привезти их сюда, в Йель. Это ваш отличительный знак, то, что отделяет вас от остальных идиотов в этом месте. Вас должны бояться. Никакой пощады.
Я не выдерживаю:
— Но те, с кем мы играем здесь, — не те, с кем мы играем на Олимпе, отец. Мы не можем…
— Мы приняли все возможные меры, — обрывает меня мать. — Твой отец в совете Йеля. Пока Игры обходятся без трупов, вам никто не помешает. Правила просты: никто не умирает, но Лайвли всегда выигрывают. Если вы начнёте мухлевать, проявлять любимчиков — что подумают остальные?
Кронос тут же подхватывает:
— Уважение добывают не жалостью, а страхом. Я вбивал это в вас с первого дня, как усыновил. Я ошибаюсь?
— Нет, отец, — отвечаем хором.
— Йельские Игры — всего лишь разминка. Если вы не в состоянии довести до конца их — относительно простые, — как вы собираетесь тащить мою империю на Олимпе?
Может, отец, никто из нас и не хочет этого в глубине души. Наказывать хамоватых студентов, доводя до синяков, — одно. Мы не лицемеры: нам всегда нравились наши Игры, и мы купались в смеси уважения и страха, которую они нам приносили. Я и сам не знаю, почему тогда помог Хейвен Коэн.
Кронос снова берёт Аполлона за лицо, но смотрит при этом на меня:
— Что особенного в этой Хейвен? Почему вы её защищали?
Чёрт. Туда, куда я меньше всего хотел. Я с трудом сглатываю:
— Ничего. Абсолютно ничего. Нам просто… стало её жаль…
Мать внезапно толкает меня назад, и я снова бьюсь головой о стену. Комната плывёт. Ноги подкашиваются; я сгибаюсь, но она упирает ладонь мне в грудь и выпрямляет. Ну спасибо, мать.
— Хейвен Коэн очень умна, — берёт слово Афина, и мне хочется заорать, броситься на неё быком и заткнуть эту поганую пасть. — Скажу дорого стоящую мне вещь: она очень похожа на нас. Без ума от игр. Умело играет. Дерзкая. Бесстрашная. Даже когда вышла на ринг и поняла, что её ждёт, — подписала договор о неразглашении, вместо того чтобы уйти. Даже когда могла спрыгнуть и удрать от Хайдеса — осталась.
Я опускаю голову, прячась от всех, и позволяю себе короткую улыбку, которую уже не удержать. Эта глупая, безумная и упрямая Хейвен.
Родителям всё равно. Или делают вид, что всё равно.
— Это несущественно, — говорит отец. — Нас интересует одно: вы усвоили ошибки и больше их не повторите.
— Но Хейвен… — пытаюсь возразить.
Кронос поворачивается ко мне — глаза вспыхивают, хотя телом он спокоен. Если бы я его не знал, решил бы, что он не в ярости и сейчас не сорвётся.
— Ты помнишь, кем был до того, как мы с матерью тебя усыновили, Хайдес? Помнишь, где ты был? В детдоме. А до этого? Брошенный у мусорного контейнера женщиной, которая пыталась сделать аборт до девятого месяца.
Я сжимаю кулак. Как это забыть? Про родителей можно сказать многое: они помешаны на античности, слишком всерьёз воспринимают Игры, вспыльчивы и неудержимы в гневе. Но нельзя сказать, что они нам не изменили жизнь. Мою — больше остальных. Я был никем, у меня не было ничего. Даже фамилии мне не дали — только имя, как всем. Имя и узкая кровать в комнате приютa с пятью такими же детьми. Потом они пришли — и дали всё. Что захочу. Мне и моим братьям и сёстрам.
Судя по лицам, остальные думают о том же: влажный блеск в глазах Афродиты, придавленная тишина Гермеса. Аполлон, всё ещё на коленях, склоняет голову — как знак почтения:
— Такого больше не будет, — торжественно произносит он. — I oikogéneia érchetai próti.
Афина повторяет то же. Затем — Гермес и Афродита. Теперь все смотрят на меня.
— I oikogéneia érchetai próti, — шепчу. — Семья превыше всего.
Черты отца смягчаются, хотя злая тень никуда не девается. Он хлопает Аполлона по плечу:
— Встань, сын. Ты ниже меня только когда ошибаешься. Но ты признал ошибку — значит, поднимись и смотри мне в глаза.
Аполлон кивает, встаёт. Кронос обнимает его и поворачивается ко мне.
— Хайдес.
Рея отходит в сторону, не забыв, однако, снова провести ладонью по моему лицу. Всегда по стороне со шрамом. Мать никогда не гладит другую щёку. Не знаю почему.
— Надеюсь, и ты понял.
Я киваю.
Её это радует. Она обводит меня взглядом с ног до головы, сокращает расстояние.
— Хочу, чтобы игру повторили.
На миг мне кажется, что ослышался. Я щурюсь, будто это поможет разглядеть её намерения, а не просто черты лица. Он — отец — выглядит довольным.
— Как, отец?
— Ты и Хейвен Коэн проведёте реванш.
За его спиной у Афины — торжествующая улыбка. Я едва удерживаюсь, чтобы не впечатать её в стену.
— Почему?
Я задаю слишком много вопросов. Кронос снова раздражается. Я отхожу, но он всё равно нависает. Спиной упираюсь в стену; отец поднимает мою голову, перехватив несколько прядей.
— Потому что так решил я. Этого достаточно, сын?
Нет.
— Да.
— Прекрасно. — Он отпускает и протягивает руку Рее. — Афина, но в одном я с тобой не соглашусь. Это был нечестный поединок. По твоим же словам, у этой девочки острый ум, она хороша в играх. Ты загнала её в игру, где нужен не мозг, а тело. Поэтому Хайдес и Аполлон по очереди будут её тренировать — учить драться.
С лица сестры исчезает всякое довольство.
— Что?
Кронос обнимает меня за плечи и подтягивает ближе, выводит перед братьями и сёстрами:
— Даю вам месяц — может, чуть больше. Вы привезёте её к нам, на Олимп, как гостью. Она будет драться при всех. И если победит — её ждут великие вещи.
Да, как с Виолет, — хотел бы я бросить саркастично. Но горло пересохло, и даже если бы захотел, говорить всё равно не смог бы.
Везти Хейвен к нам, в Афины, — безумие. Я знаю, чем это грозит.
— Всё ясно? — подгоняет нас Кронос, устав от нашего молчания. — Кто-то хочет возразить?
Мы по очереди шепчем: «Нет». Кронос чуть подталкивает меня в строй — и я снова оказываюсь между Гермесом и Аполлоном.
Рея начинает прощаться, как всегда: целует в щёку и берёт лицо в ладони — мягкие и холодные.
— Ta léme sýntoma, gie mou. — «До скорого, сын мой».
А мы неизменно отвечаем: — До скорого, мать.
Мы остаёмся в аудитории одни. Даже Джокс уходит с ними. Никто не говорит ни слова. Афина выходит первой, громко хлопнув дверью — её обычный драматический уход.
Мы с Гермесом, Аполлоном и Афродитой идём молча. Афродита рядом; я обнимаю её за плечи и прижимаю её голову к своей груди.
— Прости, — шепчет она.
Я смотрю сверху вниз:
— За что?
— За удары, что ты получил.
Боль возвращается. Я так переживал за то, куда свернула беседа, что она отошла на второй план. Корчу дурашливую рожу — вдруг полегчает и ей станет не так страшно.
— Не думай обо мне.
Ждём, пока она войдёт в свою комнату. Гермес на этом уходит; меня и Аполлона оставляет у двери вдвоём.
— Всё кончится плохо, — бормочет брат, руки в карманах, длинные шоколадные пряди падают на глаза.
Он прав. Даже если Хейвен выиграет — на этот раз честно, — для неё всё равно всё закончится плохо. Она проиграет, даже победив. И для неё больше нет ни трюков, ни лазеек.
Я оседаю спиной по стене и сползаю вниз. Правую скулу ломит — похоже, моё лицо превратится в один сплошной синяк.
— Почему ты не скажешь ей, что это я вмешался по твоей просьбе? — шепчет Аполлон.
Я пожимаю плечами.
— Что это ты приказал мне подняться на ринг и расфигачить тебя? Что даже когда я сидел на тебе верхом и не хотел продолжать, ты повторял: «Ещё один, Аполлон. Сильнее. Ещё удар. Давай». — Он вздыхает. — Она думает, это моя заслуга.
Правда. Как только мы вошли в зал, я буквально рванул к Аполлону и сказал, что он должен выйти на ринг и всадить в меня как можно больше. Что он, по мне, сделал поздновато.
Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза:
— А ты почему не сказал родителям, что я попросил тебя вмешаться?
Ему бы всё простили. Он бы избежал отцовского гнева.
Он отворачивается, пряча всё, что мелькнуло в янтарных зрачках:
— По той же причине, что и ты.
— Потому что я люблю тебя, aderfe mou, — шепчу.
Он едва улыбается — грустно. Я втянул его в дерьмо по уши. И всё равно он отвечает:
— И я тебя люблю, брат мой.
Я не отрываю глаз от кроссовок, пока Аполлон не заходит в комнату. Он не спрашивает, почему я не поднимаюсь и не иду спать. У конца коридора, за стеклянной дверью в сад, проступает рассветный свет. Спать уже бессмысленно. Не с грузом мысли, что мне предстоит тащить Хейвен — эту чёртову упрямую занозу — в Грецию на реванш со мной.
Я бы пошёл к ней и сказал бежать. Уйти из Йеля и перевестись. Это было бы лучше. Наверное. Потому что если правда, что моя семья помешана на играх, уловках, грязной победе и веселье, то ещё больше она помешана на людях вроде нас. На тех, кто может стать как мы. На таких, как Хейвен. И я боюсь, что, поддакивая ей, как с самого начала, я слишком выставил её напоказ для моей семейки.
Я столько раз говорил ей «ты ошибаешься», что только сейчас понял: ошибался всё это время я.
Она — любопытная. Безбашенная зануда. Но если бы я правда хотел её оттолкнуть, я бы это сделал. Вместо этого я позволил ей влезть в нашу жизнь.
Я резко вскакиваю, отталкиваясь ладонями от пола, и уже шагаю в сад кампуса. Прохожу несколько метров, молясь, чтобы боковой вход ко второму общежитию открывался с улицы.
Кто-то меня услышал: ручка поддаётся, и меня впускают. Я не до конца уверен, какой у Хейвен номер, но, когда встаю перед нужной дверью — сомнений нет.
Я уже поднимаю руку, ведомый невесть каким безумным порывом. Схватить её за лицо и поцеловать? Швырнуть на кровать и сорвать с неё одежду? Заорать, что надо было держаться подальше — но что, увы, и я хорош?
Вместо этого замираю. Кулак повисает в воздухе в сантиметрах от двери.
На коврике у моих ног лежит записка. Простая. Белая гладкая бумага, сложенная пополам. Поднимаю. Хейвен постоянно лезет в мои дела — почему бы мне не ответить тем же?
В худшем случае — рифмованный высер того придурка Лиама.
Разворачиваю и перечитываю несколько раз. Морщу лоб и оглядываюсь: коридоры пусты. Тишина такая, что слышно, как бьётся моё сердце.
— Что за хрень? — выдыхаю.
Читаю снова и снова, пока не понимаю, что фразу теперь не выбить из памяти.
Не беспокойся о фигурах, которые видишь на игровой доске.
Беспокойся о тех, кого ты считаешь вне игры.
Я сминаю листок и прячу в карман. Мне нужен кофе и разговор с братьями. Не дело — чтобы Хейвен проснулась и обнаружила эту тупость у дверей.
Но стоит мне повернуться к выходу, как ощущение взгляда прожигает спину. Точно так же, как месяц назад, в саду, когда мы с Хейвен грызлись из-за моих Игр.
Я поднимаю голову к боковой двери, через которую вошёл, — в конце коридора. Там стоит кто-то и смотрит на меня, но я не успеваю ни шагнуть, ни рассмотреть хоть что-нибудь — силуэт исчезает в миг. Я успеваю понять одно: это явно был парень.
Чего, чёрт побери, он хочет от Хейвен?