Предательство Дафны
Купидон пустил в Аполлона стрелу, что заставила его влюбиться в Дафну. Он сделал это в отместку за насмешку, после того как Аполлон убил змея Пифона. Купидон поразил Аполлона золотой стрелой, а Дафну — свинцовой, той, что несла в себе силу отвергать любовь.
Я бросаю взгляд на Лиама и едва удерживаюсь, чтобы не зарычать. Перси замечает моё состояние и беззвучно смеётся, пожимая плечами. Губами он шепчет: «Что поделаешь?»
Дать ему в морду — вот что я хочу сделать.
С того момента, как мы уселись за стол в библиотеке, Лиам не переставал жевать жвачку самым мерзким и раздражающим образом. Мы сидим здесь уже час. Вкус наверняка давно выветрился. Он что, не может её выплюнуть и дать мне покой?
Я пытаюсь сосредоточиться на листах перед собой. Я на первом курсе, а Лиам, будучи на втором, уже сдал эти экзамены, и вот он «великодушно» поделился со мной конспектами. В теории это могло показаться милым жестом. Так я и подумала вначале. Но потом открыла тетрадь.
Ожидать чего-то приличного от Лиама — моя ошибка. Но и у него должен быть предел. На первой странице, чёрными чернилами и вполне разборчивым почерком, кое-какие буквы выделены красным. Если читать их по порядку, выходит: «ты красивая». На следующей — та же схема, только уже «ты модная». И так до бесконечности. Каждая страница с новым «комплиментом».
Я поднимаю глаза на Лиама — и он уже смотрит на меня. Указывает на тетрадь, потом на себя, будто сомнений в авторстве быть не может.
Я выдавливаю кривую улыбку. Он пробует подмигнуть… и закрывает оба глаза разом.
Вздыхаю и раскрываю учебник. Мне нужна передышка от его «конспектов». В тот же миг изящные пальцы Перси подсовывают под нос записку.
Можно попробовать его напугать. Вдруг жвачка в горле застрянет.
Я прыскаю, приглушая смех, Перси вторит мне. Лиам смотрит на нас с хмурым лбом.
— Что смешного? Тоже хочу ржать, скажите, — шепчет он.
— Ничего, Лиам, — отвечает Перси, сразу становясь серьёзным. — Ты уверен, что твоя жвачка ещё со вкусом? Может, пора выплюнуть?
Лиам жует с особым усердием, задумывается. Потом кивает, отрывает кусок бумаги и заворачивает в него жвачку. Я едва радуюсь маленькой победе, как он достаёт новый яркий пакетик и засовывает свежую пластинку в рот.
— Спасибо, бро.
Улыбка Перси каменеет.
— Да не за что.
Я проверяю телефон. Новых сообщений нет.
Ну вот.
Нет новых сообщений от Хайдеса. В моё оправдание скажу: я жду его, потому что он пропал. В пятницу вечером мы попрощались, Аполлон проводил меня до комнаты — и всё. Исчез. Ни на кампусе, ни в кафетерии. Прошло два дня. Сегодня понедельник. У него должны быть занятия. И всё равно пусто. Понятия не имею, где он.
Я спросила у Гермеса, не заболел ли он, не угодил ли в больницу. Гермес отмахнулся: «У него дела вне Йеля». И добавил только комплимент в адрес моего обтягивающего свитера, который, по его словам, «отлично подчёркивал грудь». А напоследок ещё и заметил: «Жаль, что Хайдес это пропускает».
Смотрю на часы. Уже за одиннадцать вечера. В понедельник, ноябрь. До моего дня рождения — час. Ньют злится на меня, и я торчу в библиотеке под предлогом «занятий», лишь бы быть от него подальше. Могло быть хуже?
Я же выиграла Игры Афины. И что теперь? Она поняла, что мы жульничали? Победа не засчитывается, потому что вмешался Аполлон? Что ждать? Говорят, полагается приз. Но какой?
Я театрально фыркаю, и двое студентов за соседним столом оборачиваются. Разблокирую телефон и открываю чат с Хайдесом. Начинаю печатать:
У тебя всё нормально?
Стираю. Слишком заботливо.
Ты пошёл яблоки собирать?
Стираю снова.
Слушай, знаю, что это не моё дело и я, наверное, последняя, кого ты хочешь видеть или слышать, но куда ты пропал? Тебе лучше? Ты болен? Прости. Это всё из-за меня.
Смотрю на сообщение. Я выгляжу отчаянной. Прикусываю губу, палец зависает над кнопкой «отправить». Что делать? Жать? Стереть? Переделать? Да, переделать.
Удаляю всё в миллионный раз и набираю короткое:
Привет. Ты где?
Я почти нажимаю «отправить», когда за спиной раздаётся:
— Здесь.
Каждая мышца в моём теле замирает. Чувствую дыхание у себя на шее. Стоит лишь повернуть голову влево — и я встречаю взгляд Хайдеса, склонившегося надо мной и смотрящего в экран моего телефона.
— Кажется, у меня сердечный приступ, — шепчу.
Шрам на его лице изгибается в такт улыбке.
— Ты волнуешься за меня? Миленько. Учитывая, что я получил по полной, чтобы прикрыть твою задницу.
Я не шевелюсь. Он опирается рукой о стол и поворачивается, и наши глаза встречаются. В его взгляде нет ни капли обиды.
— Не обязательно было так пугать, — шепчу.
— Искала меня. Вот я. Разве не забавно, как работает судьба?
Один из библиотекарей — пожилой лысоватый мужчина — шикнул на него. Хайдес закатил глаза и сделал вид, что всё в порядке.
Я отвожу взгляд от его серых глаз и цепляюсь за Лиама. Тот сидит белый как мел, его стандартная реакция на появление Хайдеса. Тот, нарочно провоцируя, приветствует его лёгким кивком.
— Нам нужно поговорить, — шепчет он мне на ухо. Холодок пробегает по позвоночнику и застревает у самого основания шеи. — Отойдём на минуту.
— Ладно. Но сначала ответь на вопрос.
— Валяй.
— Ты прочитал сообщение, которое я собиралась тебе отправить?
— Какое из многих?
Я заливаюсь краской.
— Сколько времени ты уже стоял у меня за спиной и подглядывал? — выпаливаю слишком громко. В панике зажимаю рот ладонью. Чувствую на себе взгляды Перси и Лиама.
Хайдес выпрямляется с самодовольной ухмылкой:
— Достаточно, чтобы увидеть, сколько раз ты всё стирала и писала заново, Хейвен. — Он цокает языком, как строгий отец. — Хейвен, ты что, влюбилась в меня? Ведёшь себя как тринадцатилетняя с гормональным взрывом.
Я его игнорирую и резко встаю, стараясь не заскрипеть стулом. Обращаюсь к Перси и Лиаму:
— Я сейчас вернусь, не переживайте.
Перси уже открывает рот, чтобы возразить, но Хайдес вмешивается:
— Она сказала, что вернётся.
Они переглядываются так долго, что мне становится неловко. Лиам нервно чешет подбородок.
Я хватаю Хайдеса за предплечье и тяну:
— Пошли, Дива. Этот обмен взглядами — цирк какой-то.
Он не сопротивляется, наоборот, даёт себя увлечь и смотрит только на меня. Явно забавляется.
— В конце концов, он же не виноват. Трудно не глазеть на меня. — Указывает на своё лицо свободной рукой.
Я снова его игнорирую и быстро шагаю вперёд. Все косо глядят, прячась за видимостью прилежного чтения. Ещё до того, как я успеваю дойти до двери, Хайдес толкает меня в сторону, и мы оказываемся меж двух стеллажей, плотно набитых книгами.
— Ты что… — начинаю возмущаться.
Он жестом велит молчать и оттесняет меня до самой стены, подальше от любых живых свидетелей.
Я сдаюсь и отпускаю его руку, упираюсь спиной в полку.
Хайдес становится напротив, скрестив руки на груди. Чёрная прядь падает ему на лоб, щекочет нос. Мне так и хочется поправить её.
— Для протокола, Хейвен, — говорит он, — ты совсем не последняя, кого я хочу видеть или слышать.
Я хмурюсь. Не понимаю, к чему… А. Сообщение, которое я написала и тут же удалила. Прекрасно.
Чтобы не подыгрывать ему, раз уж мы нос к носу, рассматриваю его внимательнее. На правой щеке расплылся здоровенный синяк, на левом скуле заживает свежая царапина. Этого точно не было после побоев от Аполлона. Но впервые решаю промолчать.
— Появились осложнения.
И точка. У меня сдают нервы:
— То есть?
Он облизывает нижнюю губу. Только сейчас замечаю, что она чуть распухла.
— Афина всё поняла. Рассказала нашим родителям. Кстати, они не особенно обрадовались. — Он машинально касается пальцами раны на скуле.
Он продолжает, но я его уже не слушаю. Подскакиваю и хватаю его за запястье.
— Это они сделали? Синяк на скуле? Твои родители?
Хайдес раскрывает рот, но молчит.
Как можно бить собственного ребёнка? Избивать — за что? За то, что изменил правила их тупой драки? Боже, теперь я чувствую вину в квадрате. Но кто бы мог подумать, что он вляпается в такое?
— Хайдес, — зову я, голос дрожит. Пытаюсь коснуться раны, но он отворачивается. Оказавшись лицом к лицу с синяком, только вздыхаю. — Это твои родители тебя избили?
— Отец. Но неважно. Он делает это только когда мы совершаем серьёзные ошибки, — отмахивается он, словно это ничего. — В остальном у нас есть всё.
Теперь моя очередь таращиться с открытым ртом. Я бы сказала ему, что это ненормально. Но он явно не хочет в это углубляться.
— Ладно, — выдавливаю. — Понимаю, что не имею права судить о твоих родителях, но… Хайдес, ты не заслужил этого. И не заслужил ударов Аполлона. Я бы лучше проиграла, чем видеть тебя таким.
И это предел моей мягкости.
— Так вот, — продолжает он, и я улавливаю в себе неприятное чувство разочарования, — отец и мать хотят, чтобы мы снова провели бой. Перед ними.
О. Ну, этого я могла ожидать. Киваю, заставляя себя держать спокойствие.
— В общем-то правильно. Мы жульничали.
— В нашем доме в Гре… — он морщится. — Стой, что? Тебе кажется правильным?
Я отражаю его гримасу:
— Подожди. В Греции?
Мы застываем, каждый со своей версией одного и того же кошмара. Первым заговорил он:
— Родители родом из Афин. Там у нас вилла. Они хотят, чтобы бой прошёл там.
Я задумчиво бурчу, чувствуя его взгляд на себе:
— Ну, если уж получать по морде, то хотя бы в Греции. Неплохо. Может, ещё и по городу прогуляюсь? До Санторини далеко? Всегда мечтала. И кухня там, наверное, божественная. — Я тараторю всё быстрее. — Подожди-ка: билеты они сами оплачивают? Потому что у меня на счёте десять долларов, и они нужны на прокладки. У меня скоро месячные.
Если раньше Хайдес выглядел растерянным, то теперь он таращится так, будто я трёхголовая корова.
— Хейвен, стоп-стоп-стоп. — Его глаза на миг вспыхивают весёлым огоньком, я успеваю заметить. — Ты правда согласна? Ты поняла, что я сказал? Мы снова будем драться. Я, который боксирую годами, и ты, которая вряд ли умеет делать кувырок.
— Конечно поняла, я же не дура. Я согласна. — Сказала привычно импульсивно, даже не подумав, как объясню брату и отцу поездку: «Эй, я лечу в Грецию, чтобы Хайдес набил мне морду перед своими родителями».
— Тогда ты хуже, чем дура, — отрезает он, будто читает мысли. — Ты сумасшедшая. Почему не возразишь? Могла бы.
Что-то подсказывает мне, что это не так — что у меня нет выхода.
— Я думала об этом, — признаюсь спустя паузу. — Но игра была нечестной. Ты мне помогал. А потом Аполлон полез на ринг и сражался вместо меня. Я не сбежала, да, я осталась до конца. Но этого мало. Я должна была взять ответственность и драться, как умею.
Хайдес ошарашен. За всё время, что мы знакомы, я наговорила ему массу странностей. Но вот сейчас, меж двух книжных стеллажей, в ноябрьский понедельник, я переплюнула саму себя.
Он прочищает горло:
— Это очень благородно, Хейвен. Но вероятность, что я над тобой одержу верх, близка к ста процентам. Ты понимаешь это?
— Попрошу кого-нибудь потренировать меня, — бурчу, уцепившись за внезапную идею. Да, если повезёт, родители не увезут меня прямо этой ночью. Может, будет время. Хотя на самом деле, чтобы научиться драться, мне нужны годы и чудо.
Хайдес ухмыляется, глаза лукаво блестят. Он отходит от полки и надвигается. Я пятюсь, пока не упираюсь в стеллаж, с другой стороны.
— Ах да? И у кого же попросишь?
— Может, у Лиама скрытый талант, — шепчу, сбитая с толку его близостью. Тепло от его тела накрывает меня, живот к животу.
— Лиам проиграет даже ребёнку.
— Перси.
Он выгибает бровь:
— Кто?
— Серьёзно? Он сидел с нами за столом!
— Следующий, Хейвен.
— Гермес.
Он запрокидывает голову и смеётся, но сдержанно, чтобы не шуметь.
Он начинает меня раздражать. Я бы уже ушла, оставив его ржать надо мной и моими жалкими планами, но его корпус наглухо перекрыл путь.
— Ты вообще понимаешь, что прижался ко мне? — выпаливаю.
— Хайдес опускает взгляд на наши тесно прижатые тела: — М-м. Тебя это напрягает? — Его тёплое дыхание задевает мне лоб. — Мы так же делали в твоём порно-сне? Только без одежды?
— Да, напрягает, — выделяю каждое слово. — Отойди.
— Тогда почему ты держишь меня за бёдра?
Я вздрагиваю. И понимаю, что это правда. Мои ладони всё сильнее вдавливаются в ткань его чёрного свитера. Одно знаю наверняка: сдавать позиции нельзя. Я не убираю рук — наоборот, ускользаю ими внутрь, скользя по прессу сквозь трикотаж. Поднимаюсь к груди и, наконец, сцепляю руки у него на шее.
Хайдес смотрит на меня с зажатой челюстью. Интересно, больно ли ему.
— Аполлон тебя неплохо вырубил, — шепчу. — Пожалуй, попрошу его тренировать меня.
Его ладонь мгновенно ложится мне на затылок, сжимает волосы и запрокидывает моё лицо вверх, чтобы мы смотрели друг другу прямо в глаза:
— Даже не надейся. Займусь этим я.
— В этом нет смысла, Хайдес. Мне драться против тебя.
Похоже, до этого момента он об этом не думал.
— Плевать. Аполлон давит одной физухой — это полезно, да. Но я ещё и технику даю, а это главное.
— Тогда почему он тебя уделал? — спрашиваю.
Он выдыхает сухую смешинку и отступает. Охватывает мои запястья — и даже когда наши тела перестают соприкасаться, хотя бы какой-то контакт остаётся.
— Потому что так было нужно, — шипит. — У нас месяц, Хейвен. Хочу видеть тебя в зале каждое утро, до пар. В нормальной форме и с твоими милыми волосами, собранными в хвост. — Наклоняет голову. — Собранными лучше, чем сейчас.
Сейчас у меня пучок, заколотый карандашом; пряди сбились на лоб и щёки, другие щекочут шею.
Хайдес пальцем задевает кончик карандаша:
— До сих пор загадка, как ты умудряешься так их закалывать. На тренировки купи резинку.
Я поднимаю левую руку к его лицу — и мне даже не приходится показывать. На запястье всё ещё та самая резинка, которую он подарил мне на крыше.
Его губы почти складываются в улыбку.
В конце концов он кивает, разворачивается, собираясь уходить:
— Увидимся завтра утром. Не опаздывай. Терпеть не могу тех, кто опаздывает. Опаздывать могу только я.
— Завтра у меня день рождения! — выпаливаю, чувствуя себя дурой.
Хайдес и глазом не ведёт:
— Плевать.
— Более того, — останавливаю его. Проверяю время на телефоне. Полночь. — Сегодня у меня день рождения. Прямо сейчас.
Я обожаю свой день рождения. Я из тех, кто воспринимает его как национальный праздник.
Хайдес кривит губы и поворачивается спиной:
— Всё равно плевать. Спокойной ночи, Хейвен.
Я молча смотрю ему вслед. Обычно, когда у человека день рождения, ему говорят «поздравляю». Меня так учили. Похоже, для Хайдеса понятие новое. Великолепно.
Я отряхиваюсь от глупого разочарования — да какая разница, что он меня не поздравил, — и широкими шагами иду за своими вещами, чтобы вернуться в комнату. Но стоит мне выйти из-за стеллажей, как передо мной — из ниоткуда — возникает Аполлон.
Я прижимаю ладонь к сердцу и глушу вскрик. Аполлон тоже вздрагивает, но тут же берёт себя в руки. Теперь он развеселился:
— Прости.
— Господи, — бормочу. — Минус десять лет жизни.
— Извини, пугать не хотел.
— Ничего.
Я пытаюсь его обойти, но Аполлон смещается и преграждает путь:
— Мне нужно с тобой поговорить.
И ему тоже? Что это за вечер такой — всем Братьям Яблока срочно надо со мной поговорить?
— Если это про бой и про то, что ваши родители хотят его повторить, — я уже в курсе. Хайдес только что ушёл. Не поздравив меня с днём рождения, кстати. — Не знаю, зачем добавляю последнее.
Аполлон приоткрывает рот, потом закрывает. Хмурится:
— У тебя сегодня день рождения?
— Да. А ответ твоего брата был: «Плевать». Серьёзно, что с ним не так?
Он улыбается — будто знает то, чего не знаю я:
— Случайно так вышло, что сегодня ещё и день рождения Хайдеса.
Окей. Вот этого я точно не ожидала. Делить дату рождения с Хайдесом — раздражающая случайность.
— Великолепно. Теперь уж точно будет паршивый праздник.
Он скрещивает руки на груди. На нём белый свитер, плотно облегающий широкие плечи; рукава закатаны до локтей, и видны татуировки, опоясывающие предплечья.
— Почему ты так говоришь? У тебя есть друзья и брат. Отпразднуешь с ними, верно?
У меня срывается нервный смешок:
— Ага, конечно. Брат злится за то, что я полезла в игры Афины. Джек торчит с ним и пытается его остудить. Я далеко от дома и от единственного родителя, что у меня остался. Я в хвосте учёбы — настолько, что Лиам дал свои конспекты, но они набиты бредом. Мне снова предстоит драться с твоим братом, который лупит груши без перчаток. Пол-Йеля знает меня как девчонку, оставшуюся без лифчика перед Хайдесом в театре. Плюс тут шастает кто-то, кто оставляет мне загадки и прозрачные угрозы. — Я шумно втягиваю воздух. — А последние деньги на карте я спущу на два пакета прокладок. Единственный плюс — поездка в Грецию, пожалуй.
Когда я заканчиваю этот монолог, Аполлон, кажется, не знает, что ответить — и я его понимаю. Я только что вывалила на него всю фрустрацию, хотя мы и не настолько близки.
Но одно ясно: вместо того чтобы пялиться на меня, как на мифическое животное, он мог бы просто попрощаться и уйти. Вместо этого он смотрит поверх моего плеча — похоже, на стол, где сидят Перси и Лиам.
— У тебя есть час? — спрашивает он.
— Что?
— Пойдём со мной. — Хотя в конце нет вопросительной интонации, это не звучит как приказ. Аполлон холодноват, но вежлив.
Я прикусываю губу до металлического вкуса:
— Куда?
Аполлон уже разворачивается ко мне спиной, уверенный, что я пойду.
— Хейвен, тебе никогда не говорили, что иногда стоит меньше спрашивать и больше слушать?
— Говорили, — бурчу. — Твой брат Хайдес.
Библиотеку как раз закрывают, но я показываю Перси и Лиаму, чтобы забрали мои вещи — и надеюсь, что они не настучат Ньюту, будто я разгуливаю по колледжу с Лайвли. Я следую за Аполлоном к выходу.
В отличие от Хайдеса, Аполлон не подстраивается под мой шаг. Его длинные стройные ноги несут его быстро и уверенно, а мне приходится почти бежать.
Мы входим в крыло Йеля, где находится и театр. Проходим мимо лаборатории по химии и комнаты книжного клуба. У меня есть догадка — и она подтверждается, когда Аполлон распахивает дверь кулинарного клуба, где он — руководитель.
Он щёлкает выключателем у двери: четыре лампы вспыхивают над чёрным железным столом, уставленным мисками и инструментами. В четырёх метрах за ним — огромная духовка.
— Итак, — нарушаю тишину. — Что мы здесь делаем?
С тех пор как Лиззи сказала, что Аполлон возглавляет кулинарный клуб, я периодически представляю, как он месит тесто длинными пальцами и красивыми руками. Не думала, что увижу это вживую. Ну… я пыталась его подглядеть как-то днём, но мимо прошёл препод и выгнал меня. Надеюсь, Аполлон об этом не узнал.
Аполлон надевает белый фартук. Потом берёт второй и протягивает мне:
— Печём торт на день рождения. Казалось бы, очевидно.
Я уставляюсь на фартук в руках:
— Для меня?
— А для кого же ещё?
Ну мало ли — для Хайдеса? Хотя он скорее швырнёт именинный торт в дарителя, чем примет его.
— Аполлон, не знаю, зачем ты это делаешь, но не обязательно. Честно.
Он меня не слушает. Вынимает фартук из моих рук — и первая мысль: о, так быстро получилось его отговорить. Но нет: он оказывается у меня за спиной и надевает фартук на меня. Ладони опускаются к пояснице и чуть скользят вверх, завязывая ленты.
— Не жмёт? — глухо мурлычет он.
— Н-нет, — запинаюсь.
Следующие полчаса я помогаю Аполлону с ингредиентами и подготовкой. Мы растапливаем тёмный шоколад на водяной бане и даём ему остыть. Не знаю, для чего это, но доверяю ему и не лезу с вопросами. Пока шоколад охлаждается, Аполлон ставит меня взбивать венчиками сливочное масло с сахаром. Он внимательно следит за тем, что у меня получается, кладёт ладонь мне на плечо — мол, хватит. Разбивает два яйца и забирает у меня венчик.
— Дальше сам.
Волосы у него стянуты в низкий пучок; верхний свет ложится на лицо, и он выглядит буквально ангелом. Губы цвета вишни вытянуты в прямую линию от сосредоточенности. Длинные густые коричневые ресницы обрамляют зелёные радужки. Каждое движение — мягкое, точное; в нём такая выученная грация, что и не подумаешь увязать её с банальной шоколадной шарлоткой. Он настолько красив, что никакое описание ему не подстать. Настолько красив, что даже обидно за него: он никогда не увидит себя так, как видим его мы.
— Хейвен? — выводит меня из транса. — Всё окей?
Я вздрагиваю и отвожу взгляд. Не заметила, как перешла в режим «жутковатого наблюдателя».
— Прости. Думала, какой ты красивый.
Чёрт.
Аполлон замирает, венчик всё ещё в миске с тестом, теперь уже тёмно-коричневым — он добавил растопленный шоколад.
— А. Спасибо, наверное.
— Пожалуйста. — Я же ничего такого не сказала. Просто комплимент.
Мы замолкаем. Аполлон переливает тесто в форму и отправляет в духовку. Моет руки, вытирает их о фартук.
— Сорок минут — и готово.
Сорок? Сорок минут?! Это слишком много. Особенно — наедине с Аполлоном. С Аполлоном, который и двух секунд зрительного контакта не выдерживает. Пахнет бедой.
— Ладно… — начинаю. — Мне нужно бояться ваших родителей?
По тому, как напрягается его тело, понимаю: это последнее, о чём стоило спрашивать.
— Эм.
— «Эм»?
Он пожимает плечами. Ну спасибо за развёрнутый ответ, Аполлон. Вообще-то моя любознательность тут более чем уместна. Хочу понимать, во что я вляпываюсь.
Вздыхаю:
— Полагаю, да. Надеюсь, тренировки с Хайдесом пригодятся.
Он дёргает головой:
— С Хайдесом?
Я мну паузу. Что я ляпнула?
— Да. Он будет меня тренировать. Я сказала, что идея так себе, но выбора у меня нет. Да и выбора у меня, кажется, вообще нет.
— Мои родители… — он обрывается. Продолжает через миг: — Мои родители прямо потребовали, чтобы тебя подготовили к повтору игры. И Хайдес, и я.
— Ты? Хайдес мне не говорил.
Аполлон склоняет голову, и, хотя волосы собраны, длинные пряди не в силах спрятать улыбку, которой тронулись его губы:
— Тренировать будем оба, Хейвен. Надеясь, что в этот раз всё пройдёт правильно.
Он мгновенно жалеет о сказанном. И слишком поздно делать вид, что я не услышала.
— «В этот раз»? Это как?
— Никак, — отходит на пару шагов, моментально снова становясь холодным и отстранённым, как умеет.
Мысль сама тянется к имени. Виолетта. Кажется, так звали девушку, о которой рассказывал Лиам. Он называл её «Дафной Аполлона»: они любили друг друга, а потом она исчезла из Йеля. Без слова. Без следа. Одни говорили, что она умерла, другие — что просто бросила учёбу. Но я думаю, правда в другом.
— Кто такая Виолетта? — спрашиваю почти шёпотом.
Его кадык опускается. Если бы я его не знала, уже бежала бы прочь от этого взгляда.
— Человек, которого я любил. И с которым всё кончилось плохо.
— «Плохо»… в смысле, с ней случилось что-то страшное?
Сердце уходит в пятки, пока жду ответа. И чем дольше он молчит, тем ближе я к нервному срыву.
Он вымученно улыбается:
— Нет, Хейвен. В смысле — она меня бросила.
О. А. Логичный, самый простой вариант.
— Мне жаль. Трудно представить человека, который мог бы бросить такого, как ты.
Напряжение спадает — он расслабляется.
— Спасибо, Хейвен.
— Но почему остальные называют её твоей Дафной?
И снова я всё порчу. Его кулаки сжимаются у бёдер. Он выдыхает огромный пласт воздуха и лишь затем отвечает:
— Вспомни миф. Любовь Аполлона к Дафне была безответной. Она предпочла стать деревом, лишь бы от него уйти.
Я вскидываю брови:
— Только не говори, что…
— Нет, Виолетта не превратилась в растение.
— Тогда…
— Виолетта была со мной, да. Но человеком, которого она действительно любила, был не я, — шепчет он. Каждое слово — как капля, тянущаяся мучительно медленно. — Она любила Хайдеса.