17 ноября
Персефона правит царством мёртвых рядом со своим мужем Аидом. Её призывают во время погребений и в похоронных обрядах, необходимых, чтобы душа могла войти в Подземный мир. Ведь душа без погребения обречена вечно скитаться.
Пять утра. Я выхожу из своей комнаты в спортивном костюме, с рюкзаком за спиной. В голове роятся мысли: от «зачем я согласилась?» до «к чёрту Лайвли и все их причуды», заканчивая картинками, что я вчера всю ночь листала в интернете про Афины и Грецию в целом.
Я тихо прикрываю дверь за собой и замираю на пару секунд. Вздыхаю:
— Да пошёл к чёрту Хайдес и вся его семейка психов.
— Доброе утро, лучик солнца, — раздаётся мужской голос справа. Хайдес стоит, облокотившись о стену, руки скрещены на груди. — Смотрю, настроение у тебя сегодня отличное?
Я дёргаюсь назад, рюкзак падает на пол, а рука летит к груди. Глотаю воздух, пытаясь успокоиться.
— Ты с ума сошёл? Я чуть инфаркт не получила!
Он приподнимает бровь.
— По-моему, ты ещё жива.
— Очень смешно. — Ноги всё ещё ватные от неожиданности, но сердце постепенно возвращается к нормальному ритму. — Да пошёл ты, — бурчу.
— Слово дня у тебя сегодня «пошёл ты»? — парирует он.
Хайдес подходит ближе и, не дав мне времени среагировать, поднимает мой рюкзак. Я тянусь за ним, но он отстраняется и кивает в сторону двери:
— Пошли.
Я теряюсь. С каких пор он таскает мои вещи? И почему мы идём не в спортзал, а в сад?
— Ты сказал, встречаемся у спортзалов.
— Передумал. Сначала пробежка. — Он проходит мимо, наши руки почти касаются.
Я вылетаю вперёд и встаю прямо перед ним, преграждая дорогу.
— Пробежка? Я никогда в жизни не бегала.
Список вещей, которые я ненавижу, короткий: бег, бег на месте, бег на беговой дорожке… и спускаться по лестнице, когда на меня смотрят.
Хайдес скользит по мне взглядом сверху вниз: от хвоста, собранного высоко, через чёрную толстовку и леггинсы, до кроссовок.
— Видно, Хейвен, — заключает он. — Пошли. У меня нет целого дня.
Он уже распахнул дверь. Ледяной воздух раннего утра бьёт в лицо, и по коже бегут мурашки.
— У морской водоросли мышц больше, чем у тебя. Ради всего святого, просто делай, что я говорю.
— А зачем мне бег? Мне нужно учиться бить. Научи меня удару. Это разминка? Я могу размяться по-другому.
Он закатывает глаза. Ладонь ложится мне на поясницу и толкает наружу. Но даже когда я оказываюсь во дворе, он не отстраняется — наоборот, склоняется ближе, нависает сзади. Его подбородок ложится в выемку между шеей и плечом. Он слегка поворачивается — кончик носа щекочет мне щёку.
— Знаешь другой способ разогреться, Хейвен?
Я сглатываю.
— Судя по твоему похабному тону и внезапной близости — секс, да?
Его рука скользит на бок и сжимает меня.
— Тебе самой выбирать, какой вариант лучше.
— Если позовёшь Аполлона, выбираю второй.
Хайдес отскакивает с раздражённым рыком.
— Нет. Ты побежишь, пока я не скажу «стоп». — Он бросает мой рюкзак к ногам. — Забирай.
Я едва не улыбаюсь. Хайдес уже уходит, но я не тороплюсь догонять его. Иду сзади, не отрывая взгляда от его спины.
Трудно представить, как девушка, имея любовь Аполлона, могла предпочесть Хайдеса. Может, если бы сам Аполлон рассказал мне эту историю, я бы поняла. Но я уже смирилась: Лайвли не отвечают на вопросы. Конечно, я всё равно буду их задавать, но удивляться перестала.
— Сегодня мой день рождения, — вдруг напоминаю, и мой голос — единственный звук в тихом дворе, где мы остановились.
Хайдес скучающе кривит губы:
— Знаю. Ты сказала это вчера ночью в библиотеке.
— Но ты не поздравил.
— И что?
— Даю шанс исправиться. Поздравь сейчас.
— Не будет, — отрезает он. — Начинай бег: чередуй с быстрой ходьбой. Потом сделаем растяжку.
Я остаюсь на месте. Его холодность — выше моего понимания.
— То есть помочь мне победить тебя на ринге ты смог, а с «с днём рождения» у тебя затык?
Даже с расстояния его глаза впиваются в мои, будто нас разделяет всего сантиметр.
— Семнадцатое ноября — день, который я ненавижу больше всего. Если бы мог вычеркнуть его из календаря, я бы сделал это.
— Но это же ещё и твой день рождения, — шепчу, надеясь, что он не услышит.
Он слышит. Его тело напрягается.
— Именно поэтому и ненавижу.
— Ну, я-то тебя поздравлю. С днём…
— Нет. Хватит. Не поздравляй меня. Никто никогда не поздравляет меня в этот день. Я это ненавижу. Беги. И заткни уже свою грёбаную пасть.
Я молчу, обдумывая: может, и правда перестать ему отвечать.
— Не обязательно быть таким мудаком, — кричу вслед. — Пошёл к чёрту!
Хайдес идёт крупными шагами ко мне. Его дыхание обжигает кожу, лицо искажает ярость.
— Хейвен, я теряю терпение. Беги и делай, что я сказал, если хочешь иметь хоть призрачный шанс не отхватить от меня через месяц. — Он наклоняется ближе, поднимает руку. Его большой палец касается моей губы, взгляд пылает какой-то неразгаданной эмоцией. — И я был бы благодарен, если бы эти красивые губы ты использовала для чего-нибудь получше, чем чтобы слать меня к чёрту.
Я шлёпаю его по руке, заставляя отпустить. Он лишь ухмыляется и отходит. В ответ я срываюсь в бег.
Бегу умеренно, и через пару секунд дыхание уже сбивается.
— Моя бабка под наркозом бегает быстрее! Давай, двигай задницей, Хейвен, — орёт Хайдес с середины площадки.
Я закатываю глаза.
— Как зовут твою бабку? Медуза? Или у неё нормальное имя?
— Сохрани дыхание. И уши мне не засоряй своим бредом. Быстрее, — рявкает он.
Я ускоряюсь. Лёгкие горят, каждый вдох — как огонь в горле. Но я не жалуюсь. Он приказывает замедлиться, перейти на быстрый шаг. Потом снова ускориться, потом остановиться и тянуть мышцы. Потом опять бег. Похоже, ему это в удовольствие.
Я уже не чувствую холода. Останавливаюсь рядом с Хайдесом. Он готов меня отругать, но слова застревают у него в горле, когда я расстёгиваю молнию и снимаю толстовку. На мне остаётся только спортивный топ. Живот блестит потом. Взгляд Хайдеса несколько раз скользит по моему телу, а потом резко уходит в сторону.
— Ещё два круга — и закончим, — бурчит он.
К моему огромному удивлению, на этот раз он не соврал. Когда я останавливаюсь перед ним после второго круга, Хайдес сверлит меня взглядом, подхватывает с земли мой рюкзак вместе с толстовкой и бросает коротко:
— В спортзал.
Он идёт вперёд, даже не дожидаясь ответа. Я бросаюсь за ним и замечаю, как краем глаза он всё-таки притормаживает, когда понимает, что я не успеваю. Его спина прямая, лицо напряжённое, будто он изо всех сил старается меня не видеть.
Мы идём по коридорам Йеля молча: я занята тем, что жадно пью воду, он — тем, что делает вид, что я для него воздух.
Он заводит меня в тот же зал, где месяц назад я застала его за тем, как он лупил голыми кулаками по боксерскому мешку. Кладёт мои вещи на скамью, сам снимает толстовку, оставаясь в чёрной майке, и подходит к мешку. Бьёт по нему ладонью, и мышцы на руке вздрагивают так красиво, что я залипаю на них на пару секунд.
— Начнём с этого.
— А я надеялась потренироваться на тебе, — кривлюсь я.
Он молчит. Не пойму, то ли я его задела, то ли день у него просто паршивый. Жестом велит подойти. Я послушно двигаюсь. Указывает на скамью.
— Мне сесть? — спрашиваю, не понимая.
— Нет. Перепрыгни её, как барьер, Хейвен.
Ну… странноватое упражнение, но ладно. Чем меньше вопросов я задаю, тем быстрее закончим. Я приседаю, отталкиваюсь и перепрыгиваю скамью. Кеды чуть скользят по поверхности, но я приземляюсь уверенно.
Разворачиваюсь к Хайдесу, гордая как слон, но он смотрит на меня с приоткрытым ртом и нахмуренными бровями. Гнев, что только что исходил от него, испарился.
— Что? — не выдерживаю. — Ты же сам сказал прыгнуть.
Он уже давится смехом.
— Хейвен, я же пошутил. Я хотел, чтобы ты села. Мне надо перемотать тебе руки и надеть перчатки.
Слова застревают у меня в горле.
— Ладно… может, я лучше сяду и больше не буду пытаться выкручиваться, — бормочу, краснея и опуская голову.
Он идёт к углу, берёт перчатки и ещё что-то, возвращается и встаёт надо мной. Несколько секунд смотрит сверху вниз.
— Не верю, что ты реально перепрыгнула скамью… — качает головой.
— Есть шанс, что ты не будешь припоминать мне это до конца жизни? Вместе с моим «эротическим сном»? — вылетают у меня слова.
Улыбка у него хитрая, кусает губу.
— Хейвен, сама знаешь ответ. Иллюзии больно рушатся.
Я вздыхаю. Он опускается на колено передо мной и протягивает ладонь. Я кладу в неё свою, и он начинает обматывать её белым тейпом. Его движения удивительно бережные, совсем не такие, каких ждёшь от парня, который бьёт мешки голыми руками. Красивые руки, изрезанные шрамами и свежими ссадинами на костяшках.
— Почему ты никогда не используешь защиту, а мне обязательно надо? — спрашиваю.
Он отпускает первую руку, берёт вторую и так же аккуратно её бинтует. Я уже думаю, что он промолчит, но вдруг:
— Потому что не хочу, чтобы ты поранилась. А на меня плевать.
Я сглатываю.
— А вот зря тебе плевать, — выдавливаю. Его перепады из «нежного» в «холодного» сводят меня с ума.
И точно — момент мягкости кончился. Он молча натягивает на меня чёрные перчатки, объясняет про вес и защиту, а я киваю, как прилежная ученица, делая вид, что понимаю.
— Теперь открой рот.
Я моргаю.
— Что?
— Рот открой, Хейвен. — В руках у него коробочка, а внутри — штуковина, которую я вижу впервые. — Капа.
Я приоткрываю губы.
— Это у тебя максимум? — приподнимает он бровь.
Я загораюсь как факел. С трудом распахиваю рот пошире, и он таки смеётся. Ставит капу на место и ладонью закрывает мне челюсть.
Отходит к мешку, показывает.
— Бей. Изо всех сил.
Ну ладно. Что может быть сложного? Я замахиваюсь правой и врезаю по мешку. Он даже не шелохнулся.
Мы оба молча смотрим на него, потом встречаемся взглядами.
— Это было самое жалкое зрелище в моей жизни. И напоминаю: я видел, как Лиам читал Афине рифмованные стихи.
Я делаю вид, что не слышу.
— Я вообще никого никогда не била. Даже не знаю, куда девать большой палец — внутрь кулака или наружу.
Он глубоко вздыхает, руки на бёдрах. Потом возвращается и снимает с меня перчатки. На этот раз я молчу — решила довериться.
Он берёт мою правую руку и складывает пальцы в кулак. Двигает большим пальцем, при этом смотрит мне прямо в глаза.
— Всегда снаружи. Если зажмёшь внутрь — вывернешь сустав и останешься без своей красивой ручки на недели.
У меня пересыхает во рту. Он поправляет палец, и когда кулак готов, не отпускает, а медленно проводит пальцами к запястью, касаясь так, будто это нежность.
— Запястье держи ровно, это важно, — продолжает. — И бей в основном вот этими костяшками, — он касается указательного и среднего пальцев. — Да, остальные тоже встретятся с целью, но первыми должны быть именно они. Поняла?
Я киваю. Говорить не могу. Его прикосновения к моим рукам — куда интимнее, чем всё, что у меня когда-либо было. В голове тут же вспыхивает тот сон о нём, смешиваясь с утренними воспоминаниями… Сердце колотится так, что готово выпрыгнуть и само кинуться к нему.
— Ты вся красная, — выводит меня из транса Хайдес. — Устала?
Я трясу головой, вырываю руку.
— Нет. Всё поняла. Давай ещё раз.
И следующие полчаса он заставляет меня снова и снова отрабатывать удары в воздух, поправляет стойку, объясняет, что сила идёт от ног. Я топчусь на месте, но всё равно получается жалко. И всё же он не злится. Каждый раз, когда я ошибаюсь, он поправляет и спокойно говорит:
— Сначала. Давай, смелее.
Он тоже наносит удары. Не по мне, разумеется. Продолжает показывать технику, указывая на мои ошибки. И только глядя, как Хайдес бьёт мешок, я по-настоящему понимаю, какая пропасть лежит между мной и им. Он двигается легко, словно невесомый, и при этом каждый удар костяшками о ткань звучит так, что внутри всё сжимается.
Не знаю, искренни ли его слова о том, что я «немного улучшилась», или это всего лишь желание побыстрее закончить тренировку.
— Ты ведь мог размазать меня в том бою, — бормочу, пока он убирает перчатки на место. — Мог свалить одним ударом, выиграть и отправить меня в больницу.
— Знаю.
— Но не сделал. Теперь я понимаю, что твои удары, какими бы сильными они ни казались, были просто… поглаживания по сравнению с тем, на что ты способен.
Хайдес оборачивается. Его руки блестят от пота в свете ламп. Он задирает майку, чтобы вытереть лицо, и перед глазами у меня — обнажённый пресс, влажный, рельефный, до боли красивый. Я уже поднимаюсь взглядом выше, к груди, когда ткань снова падает на место.
К моему разочарованию, он меняет тему и кивает на дверь за своей спиной:
— Там душевые. Можешь освежиться и переодеться. У тебя пара?
— Да. А у тебя нет? — тяну я, чувствуя, как внутри растёт неловкость. Не думала, что реально буду мыться здесь.
— Есть. Но я не пойду. — Он открывает дверь в душевые и остаётся на пороге. — Прошу.
Я хватаю рюкзак и быстро захожу. И застываю. Всего три кабинки, разделённые лишь матовыми перегородками чуть выше пояса. Косо гляжу на Хайдеса. Он тоже вошёл и уже закрывает за собой дверь. Я смотрю на него вопросительно.
Он ухмыляется:
— Если ты не заметила, пока глазела на мой пресс, я тоже вспотел. Так что да, мне нужен душ.
Я роняю рюкзак.
— Ты серьёзно? Мы что, вдвоём… здесь?
Хайдес закатывает глаза и достаёт из сумки два больших полотенца. Одно кидает в меня — падает, как плеть. Я возмущённо бурчу.
— Хейвен, это не «вместе», если мы стоим под разными душами, — парирует он, скидывая кроссовки. — Разве что ты хочешь иначе.
Я поднимаю голову. Какой бы это ни был раунд, я снова проигрываю. С ним всегда так: мы вступаем в игру, даже не называя её вслух. И я не хочу дарить ему победу.
Пожимаю плечами:
— Ладно. Раздевайся.
Повторять дважды не пришлось. Он рывком снимает майку, бросает её к ногам и смотрит прямо на меня. Я стягиваю кеды и спускаю леггинсы. Хайдес повторяет движение, а его глаза уже цепляются за мой топ.
Я улыбаюсь и, не отводя взгляда, стягиваю его через голову. Хайдес сжимает челюсть, но взгляд держит на моём лице — не опускает его к груди, обнажённой до последней детали. Точно, как тогда, на сцене.
— Хейвен… — выдыхает он.
Я делаю шаги навстречу. Наши торсы касаются, по коже бегут мурашки. Хайдес дёргается, опускает голову ровно в тот момент, когда мои пальцы ложатся на резинку трусиков и начинают тянуть вниз. Его подбородок взлетает — он отказывается смотреть.
Я сбрасываю остатки одежды и встаю на цыпочки. Не достаю до уха, приходится довольствоваться ключицами. Смотрю снизу вверх, он отвечает взглядом.
— В любой игре, Хайдес, я никогда не отступлю. Буду подстраиваться под каждое правило, даже если его изменят в последний момент, и всё равно постараюсь обратить ход в свою пользу. Буду играть, даже когда у меня не останется ни одной фигуры. Всегда.
Он сглатывает. В серых глазах плещется яростное, дикое желание. Два шага назад — и хриплый рык:
— Иди под душ, Хейвен, пока я не послал к чёрту своё самообладание и не позволил себе рассмотреть каждый сантиметр твоего тела.
Я склоняю голову набок, с наигранным интересом:
— Ах да? А зачем тебе это самообладание? Почему не смотришь?
Он сокращает расстояние. Мы сталкиваемся телами, остаёмся приклеенными друг к другу. От него пахнет потом, но этот запах смешивается с чистотой и дурманит так, что хочется уткнуться лицом в его грудь и пить его без остановки. Я замираю, когда чувствую напряжение в его боксерах.
— Я посмотрю на твоё голое тело только тогда, когда сам раздену тебя. С твоего согласия. И когда ты мне его дашь, а ты дашь, Хейвен, одежду я сниму не так нежно, как ты это сделала. — Он отворачивается и указывает в сторону. — Иди.
Ответа у меня нет. Раунд закончен вничью — и меня это устраивает.
Я захожу в кабинку, ноги ватные. Открываю кран, горячая вода накрывает меня с головы до ног. Я закрываю глаза, чтобы не сорваться и не уставиться на Хайдеса, пока он раздевается. Но всё равно слышу, как он становится рядом, за перегородкой.
В конце концов не выдерживаю. Поворачиваю голову. Он в профиль, вода приглаживает чёрные волосы, он проводит по ним руками, откинув голову назад. Капли бегут по прессу, скатываются вниз по животу и дальше… Я резко обрываю взгляд, прежде чем они достигнут слишком запретной линии.
— Хочешь подойти поближе и рассмотреть, как следует? — бросает он.
Я мгновенно отворачиваюсь, подставляю спину, хватаю мыло и начинаю тереть кожу так быстро, что сама едва успеваю за руками. Мне нужно смыться отсюда, и как можно скорее. Моё сердце точно не выдержит дольше.
Рука хватает меня за предплечье и тянет к перегородке. Моя спина ударяется о холодную поверхность, и Хайдес, с другой стороны, наклоняется ближе.
— Семнадцатое ноября для меня — день, когда мать бросила меня у мусорного бака. День, когда женщина, девять месяцев таскавшая меня в животе, смирилась с тем, что так и не смогла избавиться от меня. Видимо, я был мелким ублюдком, слишком цеплявшимся за жизнь. Вот почему мне нечего праздновать. Каждый семнадцатый ноября — это настырное напоминание о том, что меня не должно было быть, что я с самого начала был существом, недостойным ни любви, ни самой жизни. Я не хочу поздравлений. Не хочу подарков. Не хочу ничего, кроме того, чтобы притвориться, будто это день, как все остальные, — шепчет он хрипло. И голос ломается именно на последних словах, руша маску равнодушия, которой он пытался прикрыться.
Я хватала воздух, не в силах найти ни одной внятной фразы. Может, стоило промолчать; я уже усвоила, что умею сказать самое неподходящее даже тогда, когда хочу лучшего.
Я поднимаю руку и кончиками пальцев касаюсь его ладони, всё ещё сомкнутой на моём предплечье. Не вижу его лица — не могу понять, раздражает ли его это прикосновение или, наоборот, почему-то нравится.
— Хорошо, — шепчу я, надеясь, что шум воды не заглушит мой голос. — Я поняла, Хайдес. Но хочу, чтобы ты знал одно. Ты можешь не праздновать, можешь не хотеть поздравлений. Но ты заслуживаешь жизнь. Ты заслуживаешь того, что родился. И я рада, что твоя мать так и не смогла от тебя избавиться.
Он издаёт недовольный звук и вырывает ладонь. Мы больше не произносим ни слова. Просто смываем с себя мыло, избегая даже краем глаза взглянуть друг на друга.
Первым выходит Хайдес. Обматывается полотенцем. Я остаюсь стоять под душем, глядя, как вода скатывается вниз тонкими каплями.
— А я всегда любила свой день рождения, — говорю я в пространство. — Потому что мой брат превращал его в настоящий национальный праздник. Он заполнял всю комнату шарами, а на стол ставил торт со свечами. У нас нет того уровня отношений, где звучат сладкие слова и обнимашки, но однажды он сказал мне фразу, которую я никогда не забуду и храню в сердце. «Семнадцатое ноября — мой любимый день в году, потому что в этот день родилась ты. И пусть ты заноза в заднице, упрямая и непредсказуемая, ты моя лучшая подруга».
Я улыбаюсь при этом воспоминании. Да, чаще он орёт на меня за то, что я безответственная дурочка, но одна эта фраза перевешивает целую жизнь ссор. Когда теряешь мать, а отец сутками работает ради куска хлеба, брат, любящий тебя как родитель, становится настоящим спасением.
Хайдес не отвечает. Но я слышу, как он подходит ближе. Отступаю назад, пока спину не накрывает полотенце. Он укутывает меня, а я помогаю, придерживая край спереди. Оборачиваюсь. Он уже одет.
Его взгляд задерживается на моём лице — на чём-то, чего я не успеваю уловить. Потом его ладонь появляется перед глазами и отодвигает с моего лба прядь.
— С днём рождения, Хейвен, — шепчет он. Разворачивается и уходит.