Ночь светлячков
У Эроса было три облика: Антерос — взаимная любовь, Имерос — вожделение, и Потос — недостижимая любовь, сопровождаемая сожалением. Люди чаще всего гонятся за последним — за «второй половинкой яблока», которая однажды сделает их целыми.
— Тебе бы стоило завязать волосы, Рапунцель, — первое, что бросает Хайдес Аполлону, едва переступает порог спортзала, а я — следом.
Аполлон криво улыбается, совсем не задетый подколом:
— Уже собирался, но спасибо за заботу.
— Доброе утро, Хайдес, — говорю я самым вежливым тоном, на какой способна.
В ответ Хайдес роняет на пол штангу. Блины на концах грохочут так, что дрожит пол.
— Привет, — отрезает он, даже не глядя на меня.
Я уже открываю рот, чтобы велеть ему прекратить корчить из себя придурка, пока я не выбила это из него пощёчинами, как Аполлон кладёт ладонь мне на плечо и качает головой:
— Оставь.
— Надеюсь, ты прогнал её по стадиону, прежде чем тащить сюда, — облаивает Хайдес. И только теперь замечаю: на руках у него никакой защиты, даже бинтов.
Аполлон остаётся непоколебим:
— Конечно. Я бегал с ней, за компанию.
— Какой благородный жест, — произносит Хайдес фальшиво-растроганным голосом. — Что дальше — поедешь копать колодцы в Африке?
Аполлон его игнорирует и машет мне к мешку. Руки у меня уже забинтованы, один перчатка надета. Он помогает натянуть вторую, подтягивает завязки и отпускает только убедившись, что всё сидит как надо.
— Почему он сегодня в таком мерзком настроении? — шепчу. — Кто-то оставил злой коммент в его блоге на Tumblr?
Губы Аполлона еле сдерживают улыбку:
— Он злится, потому что тренирую тебя я, а не он.
Я замираю с открытым ртом:
— Не может быть.
— Ещё как. — Он кивает на мешок — сигнал начинать.
Я бью вяло. Глубоко вдыхаю, пытаюсь собраться, но опять расслабляю корпус и оборачиваюсь к Аполлону:
— Это очередная его «дивность»? Он считает себя лучше тебя и потому хочет быть единственным тренером? Как вы это терпите?
Взгляд Аполлона нечитабелен. Что бы ни мелькнуло у него в голове, он ловит мой вопросительный взгляд и отодвигает мысль в сторону:
— Не совсем так, Хейвен. Сфокусируйся на тренировке.
Краем глаза замечаю: Хайдес застыл, хмурясь, и уставился на нас. Стоит нашим взглядам встретиться, как он резко отворачивается и врезает по другому мешку на противоположной стороне. Я улыбаюсь про себя. Он такой ребёнок в своей обидчивости, что меня это не бесит — меня это уморяет.
Я поднимаю руку — и тут Аполлон цокает языком. Замираю, ладонь в воздухе. Он подходит, встаёт за спиной. Одна ладонь ложится на мой бок, другая — на открытое плечо. Пальцы скользят к плечевой кости и локтю, поправляют стойку.
Его лицо почти у моего, подбородок едва касается моей кожи.
— Вот так, Хейвен, — шепчет он.
Хотя он вспотел после пробежки, от него пахнет восхитительно. В отличие от Хайдеса с его «свежестью», Аполлон пахнет цветами и ванилью. Этот аромат заполняет лёгкие, и я совершаю самую глупую вещь — закрываю глаза на пару секунд, смакуя.
Грохот удара по мешку заставляет вздрогнуть и меня, и Аполлона. Хайдес смотрит на нас, готовя новый удар:
— Ты её тренируешь или просто лапаешь?
Аполлон нарочито покашливает:
— Так вот, я говорил…
Ещё один зверский удар.
Аполлон убирает от меня руки и отступает на несколько шагов, глядя на брата.
Хайдес бьёт снова — уже мягче.
Аполлон проводит ладонью по волосам, забыв, что они стянуты в низкий хвост, и избегает моего взгляда:
— Положение правильное. Пробуй ещё.
Вторая попытка выходит куда лучше первой — это замечаю даже я, всё ещё плохо разбираясь. Аполлон удовлетворённо кивает и велит продолжать. Хайдес с той стороны не удерживается от комментария:
— Молодец, бабуля Хейвен.
Я фыркаю и снова в стойку. Каждый раз, когда у меня получается сделать что-то правильно — когда я держу дыхание, когда дольше не сдыхаюсь на пробежке — я чувствую, как сила разливается по венам. Это даёт азарт — ехать в Грецию и выдержать этот нелепый поединок Лайвли. И да, ещё мысль, что на кону — тринадцать миллионов. Возможно, это даже важнее остального.
Я наношу ещё серию ударов — и знаю, что прогресс есть. Хайдес не язвит, Аполлон не поправляет ноги и руки, и на миг я верю: у меня получится.
Дверь распахивается — и меня обрывает. Гермес вваливается так беззаботно, будто его ждали и так, и надо.
На нём фиолетовый спортивный комплект: майка и шорты до середины бедра. Под мышкой — свёрнутый фуксиевый коврик.
— Утро, ребятки. Как там тренировка у бабули Хейвен?
Я опускаю перчатки вдоль бёдер:
— Перестанете уже так меня называть?
— Перестанем, когда ты ударишь так, чтобы болело сильнее, чем если бы бабушка запустила нам в лицо свою вставную челюсть, — отзывается Хайдес.
Я слышу, что он запыхался, оборачиваюсь — и застываю. Он снял чёрную футболку и стоит по пояс голый. Каждый мускул подчеркнут потом, кожа под светом ламп будто блестит. Широкая грудь ходит часто. Я поднимаю взгляд к лицу — и давлюсь слюной: Хайдес смотрит прямо на меня. То есть он видел, как я разглядывала его тело.
— Что ты тут делаешь, Герм? — спрашивает Аполлон.
Тем временем Гермес раскатал коврик на полу и сел по-турецки. Ладони раскрыты, тыльной стороной на коленях.
— Йогой занимаюсь. — Закрывает глаза и улыбается. — Видали?
Аполлон с Хайдесом переглядываются. Отвечает второй:
— Похоже скорее на медитацию.
— Точно, это я и хотел сказать: «медитация».
— Гермес… — зовёт Аполлон.
Тот приоткрывает один глаз — и при этом серьёзен:
— Мне нужна уважительная причина присутствовать на этих тренировках и наблюдать, насколькоХайдес ревнует, пока ты помогаешь нашей маленькой Диве номер два, ясно? А теперь займитесь своими делами и продолжайте шоу. Я не просто так встал рано.
Да здравствует честность. Не то чтобы от Гермеса стоило ждать другого. Его братья, похоже, думают так же: больше вопросов нет, они просто игнорируют его присутствие.
— Не против, если я включу дзен-музыку, чтобы правдоподобнее медитировать?
— Да, — отвечаем мы хором с Хайдесом.
— Хейвен. — Тёплая ладонь ложится мне на плечо. Зелёные радужки Аполлона прибивают меня к месту. Он кивает на мешок: — Продолжим. Ещё четверть часа — и отпущу тебя.
— Наконец-то, — бурчит Хайдес достаточно громко, чтобы мы оба услышали.
Я начинаю бить по мешку. Прекрасно осознаю: на меня уставились трое Лайвли. Но только одна пара глаз заставляет кожу покрываться мурашками и вызывает дикое желание посмотреть в ответ. Я даже имени владельца думать не хочу — личное поражение.
Чем сильнее закипает мозг и тянется время, тем тяжелее становятся мои удары. До хрипа, до огня в бицепсах. Неплохо для той, кто едва таскал упаковку из четырёх бутылок воды.
— Хейвен, — останавливает Аполлон. Он держит мешок обеими руками. Я успеваю влупиться ещё раз и только потом замираю. — Достаточно. Отлично поработала.
Я благодарно улыбаюсь. Очень хочется повернуться к Хайдесу и сказать, что ему бы не мешало брать пример, но идея так себе. Я молчу и смотрю на Аполлона: он подходит к скамье и показывает на мой рюкзак.
— Можно?
Я киваю. Он расстёгивает молнию, достаёт полотенце и термобутылку. Я пытаюсь сама стащить перчатки — и вдруг прямо передо мной вырастает чья-то фигура. Я чуть не взвизгиваю, но удерживаюсь.
Руки Хайдеса быстро расправляются со шнуровкой и снимают с меня перчатки. Я не могу оторваться от его разбитых костяшек. С некоторых будто вот-вот сочится кровь. Он ловит мой взгляд — шрам на лице едва дёргается. Тут же пытается спрятать ладони и отходит, унося перчатки на место.
Аполлон всё это время стоит с полотенцем и водой, молча наблюдая. Я освобождаю ему руки и шепчу извинение — в ответ получаю лукавую улыбку.
— Увидимся сегодня ночью, — говорит он.
Гермес уже свернул коврик и делает пару растяжек. Подпрыгивает:
— О да, сегодня ночью!
Я хмурюсь:
— А что сегодня ночью?
Гермес разочарован моей неосведомлённостью:
— Не знаешь, Хейвен? Сегодня — Ночь светлячков!
Я облизываю губы:
— Я должна знать, что это?
— Светлячки — это насекомые со светящейся попой, — поясняет он.
Аполлон коротко смеётся и хлопает его по спине:
— Думаю, вопрос был не про светлячков, а про саму ночь. — Он поворачивается ко мне: — Это студенческая традиция Йеля. Ночью все собираются в саду и загадывают желание на текущий учебный год. На восточной стороне кампуса между деревьями натягивают длинную гирлянду тёплых огней. Каждый пишет желание на бумажке и вешает туда. Говорят, это к удаче.
Вот почему Лиам расписывает мне меню кафетерия на неделю вперёд, а про такое молчит? Серьёзно, этот парень — вечный раздражитель.
— У каждого универа свои странности, — продолжает Гермес. — Например, знаешь, что в одном из римских, если посмотреть в глаза статуе Минервы — то есть нашей Афины, — это к провалу сессии?
— Чем дальше, тем точнее имя нашей сестры, — бурчит Аполлон.
Пока Гермес не пустился по списку всех универских суеверий мира, я возвращаю разговор к сути:
— Я приду. Без вариантов.
Они прощаются: Аполлон — своей тихой, сдержанной манерой; Гермес посылает воздушный поцелуй и смотрит мне за спину, туда, где Хайдес:
— Надеюсь, он не придёт меня бить после этого, — шепчет так, чтобы слышала только я.
Я всё ещё глупо улыбаюсь, когда зал проваливается в тишину.
Хайдес прибирает снаряды, не говоря ни слова. Я кидаю полотенце на скамью, откручиваю крышку:
— Знаешь, похоже, я серьёзно продвинулась, — начинаю. — На следующей неделе хочу попробовать выйти против тебя. Хватит этого тупого мешка.
Он замирает на секунду и продолжает наводить порядок:
— Самоуверенна. Ты вообще не готова.
Я прикусываю губу — то ли задеть его и проверить, то ли уйти и оставить всё как есть. В итоге выбираю худшее:
— Аполлон — отличный наставник. Со мной случился гигантский скачок.
Хайдес роняет гантель с надетым блином. Удар о пол — и я едва не прикусываю язык.
— Хейвен, хватит. У меня сегодня нет ни грамма терпения на тебя.
— Правда?
— Да, — резко. — Так что сделай доброе дело и помолчи. Если можешь.
Я закатываю глаза и делаю пару маленьких глотков — как он сам вечно орёт: пить медленно. Пока я пью, он обходит зал кругом, убеждаясь, что всё на местах.
— Можешь уже идти, Хейвен.
Это как внезапно выбило пробки — и ты в темноте. То же самое с моей терпеливостью. Но на этот раз я не огрызаюсь. Я подхожу с мирной улыбкой и плескаю ему в лицо содержимое бутылки, заодно заливая волосы. Капли бегут по его прессу, смешиваясь с потом.
Хайдес распахивает рот — видимо, чтобы заорать. Я снова играю на опережение. Заряжаю удар, но слишком долго выверяю стойку — и он, несмотря на внезапность, уходит на долю секунды.
В его глазах вспыхивает злость. И вместе с ней — возбуждение. Он облизывает нижнюю губу, и я залипаю на кончик языка.
— Давай, мелкая бестия, — шепчет.
Я бью ещё раз. Он принимает кулак на раскрытую ладонь. Звук — хлёсткий, а виду — будто не больно вовсе. Улыбка на его розовых губах расползается ещё шире.
— Ещё раз, Хейвен, — подзадоривает он. — Докажи, какой Аполлон мастер. Докажи, что от него ты учишься больше, чем от меня.
Я выбираю финт. Делаю вид, что пущу кулак, и в последний миг бью ногой. Хайдес не такой дурак, как мне хотелось бы. Он ловит мою голень в воздухе, удерживает поднятую ногу, резко тянет меня к себе — и наши тела сталкиваются. Я пытаюсь оттолкнуться и вернуться к своему жалкому «бою», но свободная рука соскальзывает мне на бёдра и прижимает к нему.
Между нашими грудными клетками — только тонкая ткань моего спортивного топа.
— Докажи, что тебе больше нравятся руки Аполлона, — шепчет в лицо. — Что ты предпочитаешь, чтобы это он в миллионный раз правил твою стойку. Что ты выбираешь его запах, а не мой. Что, лупя тот мешок, думаешь не обо мне. Докажи, Хейвен.
Я с трудом сглатываю; он следит за движением, явно довольный тем, как меня заклинило. Подушечки его пальцев вжимаются в мой бок глубже.
Не зная, как перехитрить, пользуюсь секундной его расфокусировкой — и толкаю вперёд, пытаясь уронить. В который раз забываю: он тренированнее. И быстрее. Он переворачивает ситуацию — и уже я опасно заваливаюсь на спину.
Хайдес не даёт мне удариться: пол мягкий, с амортизацией, и я позволяю нам рухнуть. В последний миг его ладонь охватывает мой затылок — голова не бьётся. Другая рука, всё ещё на моём боку, принимает на себя часть удара спиной.
Дыхание перехватывает. Не от боли. От него. Всегда от него.
Он смотрит зло. Я уже жду привычную колкость, но слышу:
— Ты цела?
Киваю.
— В следующий раз, когда решишь вытворить дурь, подумай лучше. — Вот и прежняя ухмылка. Потому что Хайдес как я: он любит играть. Любит провоцировать и быть спровоцированным.
Я просовываю руки между нами и упираюсь, пока мы оба не переворачиваемся — теперь Хайдес на спине, а я верхом на нём. В его взгляде разом загорается свет.
— Мне нечего тебе доказывать, — говорю. На его лице мигом появляется трещина в настроении. — Потому что прошлым вечером, в кулинарном кабинете, когда я облизывала тебе губы, ты попытался превратить это в настоящий поцелуй. Я это почувствовала. И ты это знаешь.
Он серьезнеет. Обе его ладони надёжно держат мои бока, и будь я не столь гордой, велела бы им скользить ниже. Или выше. Каждая клеточка моего тела молит о наглости — проиграть хотя бы разок.
— Мне нечего тебе доказывать, — продолжаю, — потому что, когда ты лупишь мешок, бесишься как шакал, ты мечтаешь оказаться на месте Аполлона. И мечтаешь, чтобы я снова неправильно ставила руку — лишь бы был повод меня трогать.
Я осаживаюсь ниже, оказываясь у него на коленях, обхватив бёдрами его талию. Между нами — мои шорты и его. Как только мой лобок упирается в него, кадык у него дёргается. Дважды подряд. Серые глаза мутнеют от желания — и от этого моё только разгорается.
— Ты зверски ревнуешь, Хайдес, — подвожу итог с довольством. — Ревнуешь до смерти. И хоть ты этого никогда не признаешь, твоих поступков более чем достаточно.
Он хмурит брови:
— Я не… — сдаётся.
Я барабаню пальцами по его прессу. Он следит за каждым движением, гадая, что я выкину. И не угадывает. Потому что у меня есть опасная черта: как только чувствую, что партия в руках, начинаю рисковать больше, чем следует.
Я наклоняюсь вперёд — и скольжу вниз. Прикладываю губы к его ещё влажной коже, чуть ниже пупка. Провожу ими вверх по кубикам, туда-сюда, мучая, и, кажется, больше себя, чем его. Приоткрываю рот, подключая кончик языка.
Хайдес стонет — громко, на весь зал. Звук зависает между нами, лишая меня слов.
Теперь дрожат руки. Я хватаю его предплечья — удержаться и унять дрожь. Поднимаюсь к груди. Провожу губами по ключице и добираюсь до финальной цели — шеи.
— Хейвен… — выдыхает молитвенно.
— Скажи это, — приказываю. — Скажи, что ревнуешь. И что мне нечего доказывать.
— Нет. Потому что, если скажу — ты перестанешь меня трогать.
Моё сердце спотыкается на этой фразе. Он это слышит. Чувствует микропаузу — ту самую секунду, когда партия грозит снова качнуться в его сторону. И я этого не позволяю.
Я атакую выемку у его шеи, веду от плеча к основанию горла. Правая ладонь Хайдеса вцепляется в мой затылок, левая ложится на бедро. Пальцы ныряют под резинку шорт, едва касаясь ягодицы. От внезапного движения я задыхаюсь ему в кожу.
— Хейвен, Хейвен, Хейвен, — мурлычет моё имя, жалобно и жадно. — Хейвен.
Его ладони обрамляют моё лицо и поднимают, уравнивая нас. Он смотрит на мои губы с одержимостью — я в упор на его, как загипнотизированная.
Миллиметры. Нас разделяют лишь миллиметры.
— Я ревную, — признаётся он, и наши губы едва соприкасаются. По позвоночнику стреляет дрожь. — Я ревную, потому что ты огромная жуткая заноза. Но моя жуткая заноза. И я хочу, чтобы ты изводила меня — а не кого-то другого. — Он закрывает глаза, будто берёт разгон, чтобы закончить: — Потому что в следующий раз, когда кто-то положит руки тебе на бёдра, этот «кто-то» останется без рук.
С тех пор как мы знакомы, это первый момент, когда мне хочется бросить фишки, отдать ему победу — если это будет значить поцеловать его.
Потом дверь на этаж спортзалов хлопает — и доносится шум голосов студентов, направляющихся к нам. Партия снова на паузе. Мы с Хайдесом поднимаемся и раскладываем фишки на исходные места.
***
— Ребята, я не могу решить, какое желание загадать. — Мы с Лиамом всего пять секунд, а он уже говорит. — Я отношусь к Ночи светлячков максимально серьёзно, вы же знаете. Нужно разыграть правильно.
Джек закрывает дверь нашей комнаты и молча «читает» губами буквы алфавита, с выражением крайнего раздражения. Я хихикаю и беру Ньюта под руку.
— Что ты загадывал в прошлом году, Лиам? — спрашиваю.
Ньют, Перси и Джек дружно стонут.
— Я загадал высший балл по уголовному праву, — сообщает Лиам. — И в итоге всё сбылось. Поэтому я верю.
Джек нарочито кашляет и толкает его локтем.
— Да, на четвёртой попытке, — уточняет Лиам. — Но сдал же. Так что не бурчи, Джек.
Ньют вздыхает. Иногда я не понимаю, как он подружился с таким, как Лиам. Впрочем, и как у Лиама вообще есть друзья? И тут внутренний голос шепчет: «Ты — одна из них». Ужас.
Мы ещё на середине коридора, а шум из йельского сада уже слышен как на ладони. Стоит распахнуть дверь — и у меня отпадает челюсть. Я не сдерживаю улыбку, рвущуюся наружу. Ньют смотрит на меня с тем же счастьем, что и у меня на лице.
— Красота, да?
Я киваю.
Сад переполнен студентами. Справа — ряд столиков. На каждом — корзины с маленькими листочками бумаги. За столами волонтёры раздают бумажки и следят, чтобы каждому досталась одна.
Мы с ребятами становимся в очередь к столику, где дежурит Лиззи. Она встречает нас восторженно, но глаза задерживаются на моём брате дольше, чем на остальных, и дарят улыбку, в которой трудно ошибиться. Джек — она, как и я, всё заметила — отворачивает голову, чтобы я не прочитала ничего на её лице.
В груди сводит. Лиззи милая; не скрою, я бы радовалась, если бы у брата была такая девушка. Но Джек — это Джек. Мы не болтаем часами и не шепчем секреты под сериалы, чаще просто сидим каждая на своей кровати и читаем. И всё равно она — как тихий свет рядом. И такая уж у неё порода: если мне понадобится помощь, она будет. Она могла бы дать Ньюту так много, а он не видит.
— Могу попросить собаку, — заявляет Лиам, размахивая бумажкой. — Нет-нет, лучше дрон! Буду доставлять девушкам цветы и покорю их всех.
Перси пристраивается рядом и дружески толкает меня плечом. Протягивает листочек, видно, взял два — себе и мне. Я улыбаюсь.
— Уже придумала?
Впереди Лиам бубнит свои варианты желаний, не замечая, что его никто не слушает.
— Допустим. А ты?
Он пожимает плечами:
— Надо хорошенько подумать. — Его взгляд уходит мне за плечо, и я прослеживаю траекторию.
У столика Лиззи разговаривает с Ньютом, одновременно подавая листок Джек. Та, едва получив, уносится большими шагами. Не догнать. Я тянусь ухватить её за рукав, но у Джек бесконечные ноги — и через пару секунд её уже и след простыл.
Хочется стукнуть брата по макушке, но в чём его вина? Если Джек не показывает ни намёка на интерес, выходящий за пределы дружбы, Ньют никогда не рискнёт. Естественно, он смотрит по сторонам. Господи, это так бесит.
— Братья Лайвли на тебя пялятся, — сообщает Лиам, вытаскивая меня из мыслей.
Я не выдерживаю — резко верчу головой, вправо-влево, пока не нахожу их. Стоят под деревом. Единственные, кто умудряется вокруг себя вырезать пустой пузырь, куда никто не суётся. У них тоже по бумажке.
Гермес машет рукой. Потом показывает на Хайдеса, строит вопросительное лицо и большим, и указательным складывает кольцо, в которое несколько раз проталкивает палец другой руки.
Афродита, стоящая позади, шлёпает его по затылку.
Я смеюсь и перевожу взгляд на Хайдеса — настолько голодный взгляд, что у меня подскакивает сердце. Волосы взъерошены, сильнее, чем обычно. Чёрная кожаная косуха обтягивает грудь, расстёгнута настолько, что видно белую футболку под ней. Он кивает, мотнув головой в сторону — мол, идём.
Передо мной, метрах в нескольких, длинная гирлянда огней, переброшенная между деревьями, полностью захватывает внимание. Кто-то уже вешает свои желания, кто-то ждёт, пока освободится место.
Я окликаю брата, и мы все вместе движемся туда. Лиам, назначенный хранителем ручек, раздаёт каждому по одной. Джек нигде не видно.
Лайвли подходят следом и как бы непрямо вливаются в нашу компанию, держась на расстоянии. Но Хайдес — как тень у меня за плечом; я и так знаю, что он рядом.
Мы ждём своей очереди, но, оказавшись перед огнями, я замираю. Я никогда не загадывала желаний. Просто потому, что у меня надежда умирает первой. Если я загадывала, это значило — оно не сбудется. Для меня это было «пусть кроссовки дотянут до следующей зарплаты отца». «Пусть счёт за свет в этот месяц упадёт, я же так старалась экономить». Мне не хочется снова просить о чём-то, что обернётся ещё одной отповедью от реальности.
Я срываю колпачок с ручки и зажимаю его губами, уставившись на белый квадратик в руке. Хайдес выравнивается со мной, приподнимая бровь. Он, похоже, уже написал своё — складывает лист и цепляет на гирлянду. Вместо того чтобы уйти, остаётся и смотрит на меня.
Я игнорирую его свежий запах и тихий шорох кожи его куртки, задевающей мою. Начинаю рисовать. Не знаю почему — выходит само. Рисую стакан воды, как могу, и закрашиваю его целиком, добавляю капли, переливающиеся через край и падающие на воображаемую поверхность. Складываю листок и вешаю рядом — прямо под бумажкой Хайдеса.
Я знаю, он увидел мой жалкий арт и знает, что он для меня значит. И он не комментирует. Впервые Хайдес Лайвли меня не подкалывает.
Он наклоняется и вытаскивает у меня изо рта колпачок. Берёт из руки ручку и защёлкивает. Он всё ещё не произнёс ни слова — и я не знаю, как долго он будет держать этот обет тишины.
И вдруг его пальцы переплетаются с моими. Он ведёт меня подальше от толпы, от друзей, от брата и от других Лайвли. Я иду покорно, поражённая тем, как сильно хотела, чтобы у нас было это «вдвоём».
Мы останавливаемся у дерева на другом конце сада. Тьма, тишина, ни людей, ни света. Он отпускает мою руку.
— Зачем? — спрашиваю.
Он мнётся:
— Хотел сказать, что завтра утром тренировать тебя буду я.
Я прищуриваюсь и киваю:
— Ладно.
— Если ты не против, — добавляет с лёгкой провокацией.
— Переживу, — отвечаю в тон.
Мы улыбаемся одновременно. И, уловив это, одновременно становимся серьёзными. Я давлю смешок. Почему я так нервничаю?
Наверное, потому что каждый раз, когда остаёмся наедине, нас заносит всё дальше. После фруктов и того, как я целовала его живот, страшно представить следующий уровень.
— Ну, — разрываю натянутую тишину я. — Тогда мне лучше идти спать. Завтра кое-кто ожидает, что я явлюсь в зал на рассвете.
Он не реагирует. О чём-то думает и тщательно прячет это от меня.
— Да, тебе стоит отдохнуть, — бормочет скорее себе, чем мне.
Я поворачиваюсь, полная сомнений и досады. Он взял меня за руку, отвёл в укромный угол — чтобы сказать то, что я и так знаю? И тут же, спустя пять минут, отправить меня восвояси? Я уверена: он хотел сказать ещё, но не находит смелости.
— Спокойной ночи, — бурчу.
— Хейвен?
Я замираю с ногой в воздухе, ставлю её на траву и стою к нему спиной:
— Да?
— Я утром в зале забыл сделать одну вещь, — голос у него дрожит.
Сердце молотит.
— Какую?
Сначала он молчит, и мне хочется упасть на землю и заорать от фрустрации. Но потом до меня долетает одно слово:
— Эту.
Я не успеваю повернуться — он сам меня разворачивает. Его пальцы намертво охватывают мой запястье — и мы оказываемся лицом к лицу. Я пытаюсь что-то сказать, но его ладони уже обрамляют моё лицо, и наши губы встречаются.