Богиня
Аид — владыка множества богатств, даров земли: драгоценные металлы, символы твёрдости и постоянства. Но у Аида есть и великая слабость — страсть к Персефоне.
Хайдес
В тот миг, когда мои губы касаются губ Хейвен, для меня всё кончено. Обратной дороги не будет. Я много раз пытался представить, как это — поцеловать её, и всегда приходил к одному ответу: чертовски прекрасно. В этом я не сомневался ни секунды.
Не помню, когда впервые задался этим вопросом. Может, в тот день, когда увидел, как она идёт в западное крыло Йеля, с бейджем первокурсницы на груди. Может, когда она напрямик спросила, откуда у меня шрам на лице. Может, в вечер открытия игр, когда была готова раздеться перед всеми, хотя и выиграла. А может, и не было «первого момента». Может, мысль о её поцелуе поселилась в голове сразу, как только мои глаза увидели это смешное, нежное лицо, прозрачную кожу и розовые щёки. Ее миниатюрное тело и тонкую талию, которая переходит в бёдра — туда, где я хочу прижать ладони и больше никогда не убирать.
Любая её провокация, каждое резкое слово, каждый наезд, каждая фраза, брошенная мне в лицо с яростью… ничто из этого не способно выбить из головы желание узнать вкус её губ. Желание коснуться каждого сантиметра голой кожи и целовать, пока не сотру до последней искорки терпения.
Меня ничто не заводит сильнее, чем решимость. А эта девчонка — самая решительная из всех, кого я знал. До упрямства, до глупой гордости. И я такой же идиот: знаю, что каждый раз, когда она вляпается, буду рядом, чтобы вытаскивать.
Но я ошибался. «Чертовски прекрасно» — это оскорбление для её мягких, горячих губ, которые двигаются навстречу с той же жадностью, что и мои. Это гораздо больше.
В жизни я целовал много. Поцелуи были только ступенькой к сексу: не интересовали, а иногда раздражали. Но Хейвен… Чёрт, я мог бы целовать её часами, не дотронувшись больше ни до чего.
Её руки обнимают меня за шею, мои ладони ложатся на бёдра — тяну её ближе, пока наши тела не слипаются, будто я хочу вмонтировать её в себя. Прижимаю к шершавой коре дерева, не отрываясь от её губ.
Первым прошу разрешения — язык легко находит дорогу внутрь, и Хейвен жмётся ко мне ещё сильнее. Я рычу, как зверь: не думал, что она хочет того же, что и я, — до такой степени. И теперь я хочу лишь сорвать с неё одежду и дать то облегчение, которого она так отчаянно просит.
Запускаю руки под её худи, нахожу горячую гладкую кожу — ту самую, к которой уже прикасался, поправляя её на тренировках. Сейчас можно дальше. Играю с краем спортивного топа, пропуская под него только указательный. Касаюсь подушечкой соска — Хейвен стонет, прямо мне в рот. Так громко, что ей приходится прервать поцелуй и откинуть голову.
Я замираю, чтобы смотреть. Чтобы жадно разглядывать. Щёки пылают, губы распухли от моих поцелуев, дыхание рвётся, медные пряди беспорядочно обрамляют лицо. Она — богиня. Моя богиня, которая просит, чтобы её трогали и поклонялись ей.
— Не останавливайся, — шепчет без тени стыда, без тормозов, ослеплённая желанием.
Я целую её шею долго, с нажимом. Кожа покрывается мурашками.
— Хейвен, если бы мы не были в саду кампуса, я уже стоял бы на коленях между твоих ног.
Так и поступают с богинями: преклоняешься и поклоняешься. И я хочу сделать это с Хейвен — пока её ноги не задрожат, а она не кончит мне на язык, едва держась на них.
Глаза Хейвен распахиваются. То ли рефлекс, то ли осознанно, но она сильнее прижимает таз ко мне. Я подхватываю движение, расстёгиваю две верхние пуговицы на её джинсах, просовываю ладонь и хватаю её за ягодицу. Тяну ещё ближе — она захлёбывается воздухом.
— Так лучше? — шепчу в ухо. — Или отвести тебя в комнату и снять их сразу?
Не знаю, как далеко она хочет зайти. Сегодня утром мы метались между руганью и тем, что чересчур интимно. Поцеловал первым я — и она не отстранилась. Но чего она от меня хочет? Мне нужно, чтобы она сказала. Вслух. Я хочу слышать её сбивчивый голос, когда она попросит запереть дверь и доводить её всю ночь снова и снова.
— Я… — сбивается она. Тело продолжает тереться обо мне, отчаянно вымаливая удовольствие, которое я дал бы ей бессчётно — только скажи «да».
Скажи «да», Хейвен.
— Хейвен? — зову.
Она не отвечает. Берёт мою руку, всё ещё прижатую к её ягодице, и неловко ведёт её вперёд. Я ищу в её глазах подтверждение тому, что она просит, — и получаю его в поцелуе. Жадном, напористом.
Моя ладонь тонет в тепле её кожи и ложится на мягкий лобок. Стоит опуститься на пару миллиметров, Хейвен кусает мне губу и снова стонет. У меня коротит мозг. Я перестаю думать. Веду указательным по всей длине её влажной щели, пока она запрокидывает голову и стукается затылком о кору. Один раз шепчет моё имя. Она настолько мокрая, что я готов послать к чёрту приличия и закончить прямо здесь, в саду, в нескольких десятках метров от толпы студентов, которые вешают свои тупые желания на деревья.
Засовываю всю ладонь в её трусики — Хейвен вцепляется мне в волосы у шеи. Трётся о мою ладонь, её тело дрожит так сильно, что я подстраховываю — удерживаю, чтобы она не рухнула.
Я не свожу с неё глаз, пока она старается не шуметь и кусает собственные губы. Я любуюсь ею, как самый верный своей вере человек — своим божеством. И во мне растёт, ширится желание обладать — всеми способами. Видеть её голой в моей постели и прижимать к себе, пока я вхожу в неё и дарю все оргазмы, которых больше ей никто не даст. Хочу, чтобы она умоляла кончить. И хочу, чтобы она кончала столько раз, чтобы в итоге умоляла о передышке.
— Ты — богиня, — вырывается. — Единственная женщина, которой я позволил бы усесться на моё лицо и использовать меня столько, сколько, блядь, ей вздумается, — рычу и ввожу средний палец.
Хейвен закатывает глаза от удовольствия и бросается мне на шею, оставляя дорожку поцелуев, от которой я рискую окончательно лишиться рассудка.
— Пойдём отсюда… — шепчу, собирая волю в кулак, чтобы не застонать. — Пойдём в комнату. Хейвен, дай мне…
И тут из ниоткуда взлетает голос Бритни Спирс — …Baby One More Time. Мы каменеем, а я всё ещё с пальцем внутри неё. Только через несколько секунд отстраняемся, и Хейвен выдёргивает телефон из кармана куртки.
— Это брат. Чёрт. Сколько нас нет?
Я не знаю и знать не хочу. Знаю одно: брат не брат, я бы с удовольствием заехал ему в челюсть за то, что он прервал, возможно, лучший трах в моей жизни.
Хейвен принимает звонок, выдержав паузу, чтобы выровнять дыхание. Пока она объясняет, что отошла «на минутку», я застёгиваю ей джинсы и поправляю свои. Настроение у меня такое, что капитан «Титаника» на их фоне проживал лучший день в карьере.
— Ладно. Тогда я с Джек вернусь в комнату. Увидимся завтра, — заканчивает она.
Сжимаю кулак, только бы она не заметила.
— Всё в порядке? — голос меня сразу сдаёт. Жалкий.
Она уже выровняла дыхание. И явно соображает лучше меня, который до сих пор думаю о своих пальцах, скользивших по её…
— Да. А ты? Ты как-то не очень.
Когда она наконец встречается со мной взглядом, у меня нехорошее предчувствие.
— Как думаешь, Хейвен? У меня в трусах эрекция размером со столб и картинка тебя голой в голове. А ты хочешь уйти. Как мне должно быть?
Она замирает с открытым ртом; если бы не темнота, я бы точно увидел, как она краснеет. Заправляет волосы за уши — без надёжи на порядок.
— Мы поддались моменту, Хайдес. Так не должно было быть.
Больно сильнее любого удара, что я ловил в жизни.
Я прикрываю глаза; злость подступает, ломится наружу.
— Наоборот — должно. И должно повториться, — говорю.
Она улыбается — и это сводит меня с ума.
— Хайдес.
Я внимательно её изучаю. Пары секунд хватает, чтобы понять: она бежит от страха. Она тоже хочет. Хочет вернуться туда, где нас оборвали. Я вижу это по тому, как избегает меня взглядом, по сцепленным пальцам и плотно сжатым бёдрам — будто пытается не замечать, насколько там сыро.
— Ладно, — соглашаюсь, готовясь поддразнить и довести до края. — Ты права. Не стоило. И больше не будет.
Её глаза впиваются в мои. Удивление вспыхивает и тут же прячется.
— Прекрасно.
Я киваю на ближайшие двери:
— Я провожу тебя до комнаты.
Она поправляет куртку — хотя на ней и так всё идеально — и кивает. Я пропускаю её вперёд, чтобы полюбоваться задом и заранее смаковать момент, когда снова вцеплюсь туда ладонями, чтобы войти в неё как следует. Потому что она сдастся. Ещё до двери общаги она развернётся и поцелует меня. В этот раз — сама сделает первый шаг.
По крайней мере, я надеюсь.
Ночь светлячков всё ещё кипит, как всегда. Студенты вешают желания и болтают. Хорошо, когда есть время на такую чепуху. Хейвен это не волнует: она бросает последний взгляд на бесконечную гирлянду огней и бумажек, едва улыбается и входит в здание Йеля.
Я следую тенью. Она ускоряет шаг — пытается меня отцепить, но забыла: это я обычно подстраиваюсь под её темп, чтобы не оставлять позади. Маленькая вредина, хочет избавиться от меня только потому, что знает — не выдержит.
Я выравниваюсь с ней. Хочу усложнить ей задачу. Не потому, что жажду игры. Обычно — да, но сейчас по-другому. Сейчас я не игры хочу. Я хочу её. До того, что едва сдерживаюсь, чтобы не прижать к стене и не заорать, чтобы перестала меня так мучить.
— Жаль, — говорю.
Она не смотрит.
— Мм.
— Не спросишь, о чём?
— Нет. — Она изо всех сил не улыбается.
— Жаль, что я хотя бы не закончил то, что начал. Ты ведь не кончила, да?
Она вспыхивает и таращит глаза:
— Хайдес!
Я поднимаю ладони — сдаюсь.
— Просто, к слову.
— Отлично. Сказал. Теперь тихо.
Поворачиваем направо. Её общага всё ближе, время уходит.
— Жаль. Я бы с удовольствием продолжил языком.
Хейвен замирает посреди коридора. Я замечаю с опозданием, оборачиваюсь — статуя.
Слизываю нижнюю губу:
— Всё хорошо? — копирую её тон из сада.
Хейвен быстро, нервно проводит пальцами по волосам. Только ещё больше их растрепывает — и, парадокс, становится ещё красивее.
— Хайдес, подумай сам. Это всего лишь секс. Нельзя разрушать наши отношения из-за…
Я не успеваю скрыть чистую ярость — и она умолкает. «Всего лишь секс». Это так она видит? И думает, что я так вижу? Я не собираюсь говорить ей, что для меня это больше. Отчасти из гордости, отчасти потому, что сам не до конца понимаю. Я не влюблён, но и «просто трахнуться» — не про нас. Это точно.
— Хайдес? — возвращает меня.
Фокусируюсь на её лице. В глазах — блеск желания. Двумя шагами оказываюсь рядом, обхватываю её лицо и прижимаю губы к её губам. И она первой прорывается языком, она обхватывает мои предплечья и вонзает ногти в кожу.
Потом резко отстраняется. Я не хватаю её обратно, но растерян. Что у этой девчонки в голове?
— Нет, нельзя, — шепчет, задыхаясь. — Нет, Хайдес. Хватит.
На губах у меня её вкус. На среднем пальце правой руки — её мокрота. Чёрт.
— Ладно, —рычу. — Тогда пошли.
Она скользит мимо, пьяня меня запахом, который я узнаю где угодно — и не смогу описать. Смотрю ей вслед и считаю до трёх, прежде чем двинуться. Осталось чуть-чуть. Провожу, убеждаюсь, что вошла, и вернусь к братьям.
Дверь её комнаты всё ближе, видна уже чётко.
В паре метров от неё Хейвен тормозит, на миг мнётся и разворачивается ко мне. Я уже открываю рот — и в следующую секунду она буквально запрыгивает на меня. Обвивает ногами мои бёдра — я подхватываю её, ладони ложатся на её зад. Наши губы снова находят друг друга, и не проходит и секунды, как языки вновь сцепляются в погоне.
Она на вкус такая — сладкая, невозможная — что у меня срывается выдох, и я сильнее прижимаю её к себе. Вот он, нужный ритм: она трется об меня, мои ладони толкают её за ягодицы на мой стояк, а мозг ругается из-за одежды между нами.
Я отрываюсь только затем, чтобы насладиться победой:
— Ты проиграла, — шепчу.
Она слишком сильно прикусывает губу. Я освобождаю одну руку, чтобы остановить её, и провожу большим пальцем по мягкой коже:
— Тише, тише. Мне эти губы нужны целыми.
Хейвен вздёргивает бровь, и я понимаю: она уже просчитывает, как перевернуть партию.
— Последнее слово ещё не сказано, — шепчет так, что у меня холодеет затылок.
Я захватываю её палец губами и беру в рот, медленно посасывая. Её взгляд не отпускает мой. Я с трудом сглатываю.
— Ты просто маленькая несносная вредина, — одёргиваю её.
Вытаскиваю руку — только чтобы занять её чем-то полезнее: стаскиваю с неё куртку и швыряю на пол. Хейвен не возражает — наоборот, ждёт не дождётся, когда я сделаю то, ради чего она послала к чёрту гордость.
Прижимаю её спиной к стене и фиксирую своим корпусом. Играю с краем худи, запускаю руки под низ и, приподнимая ткань, срываю с неё приглушённый выдох. Расстёгиваю спортивный топ без церемоний и целую её живот. Хейвен подаётся ко мне, хватает за основание шеи и прижимает моё лицо к груди.
Хихикаю в её тёплую кожу:
— Ты лжёшь, вредина. Смотри, как сильно ты меня хочешь.
Она глухо стонет:
— Заткнись.
Я оскаливаюсь, отодвигаю бельё и на миг застываю, как полный идиот, просто глядя на её грудь. С ней ничего не даётся легко. Даже пара тёплых, полных грудей. Всё трудно. Всё — до боли.
— Чёрт, — выдыхаю. — Открой, к чёрту, дверь, пойдём в кровать, пока я не вошёл в тебя прямо посреди коридора.
— Может, мне лучше зайти потом?
Женский, чужой голос — и мы каменеем. У Хейвен глаза по блюдцу. Я тут же опускаю худи, прикрывая её, хотя, кажется, уже всё, что можно, было видно.
Её соседка — та, что всегда с апатичной, скучающей физиономией — стоит в паре шагов. Под мышкой у неё куртка Хейвен, подобранная с пола. Она смущена настолько что я еще никогда такого не видел. И ещё обеспокоена. Потому что, в конце концов, я здесь. А не какой-нибудь нормальный парень из Йеля.
— Джек! — сипит Хейвен.
Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза и не выругаться. Сначала брат, теперь соседка. Кого ещё не хватало? Ах да, того идиота Лиама. Неужели вся вселенная против нас?
Джек смотрит то на неё, то на меня, потом проходит к двери, вставляет ключ, поворачивает — щёлк. Кивает внутрь:
— Ну… ты входишь?
— Я бы с удовольствием вошёл, — бормочу, подразумевая совсем иное.
Хейвен пихает меня локтем в рёбра. У Джек глаза вылезают из орбит после моей реплики.
— Я сейчас. Не волнуйся. Пять минут.
Джек кивает, сверлит меня взглядом и исчезает в комнате.
Я тут же разворачиваюсь к Хейвен:
— Надеюсь, ты сказала это, чтобы её успокоить. Я не собираюсь тебя отпускать.
Хейвен отступает, мотая головой:
— Хайдес, может, сегодня не та ночь. Нас прервали дважды. И уж точно я не могу привести тебя в комнату при Джек.
Я секунду думаю:
— Дадим ей беруши и попросим повернуться лицом к стене. Проблема решена.
Она смеётся — чисто, прозрачно, красиво. У меня распирает грудь, и я боюсь, что клетка не выдержит и сердце вырвется наружу.
— Хайдес, нет.
Я пожимаю плечами:
— Ладно.
Хейвен мнётся у двери, перекатываясь с пятки на носок. Не хочет уходить. Хочет остаться со мной не меньше, чем я — с ней.
— Ну… спокойной ночи.
Я криво улыбаюсь и чешу затылок:
— Kalinýchta, Persefóni mou.
Она улыбается в ответ и исчезает, оставляя мне пустоту в груди — и слишком явную наполненность в штанах.
Не знаю, сколько я торчу в коридоре полным идиотом. Перед тем как уйти, приподнимаю коврик и проверяю, нет ли там новых бумажек с полу-угрожающими, мутными фразочками. Вздыхаю с облегчением. После первой я стал регулярно мониторить её дверь. Скажем так, слегка навязчиво. Я успел перехватить ещё две, прежде чем Хейвен уходила на тренировки за последние пару недель. Итого — три. Три клочка с загадочными предупреждениями, адресованными Хейвен непонятно кем и непонятно зачем.
Знаю, воровать их не стоило бы. Но не хочу её пугать. И то, что в каждом записка крутится вокруг игры, мне очень не нравится. Нужно обсудить это с умной частью семьи. В норме это был бы я один. Но попробую подключить хотя бы Аполлона — и Афродиту. Гермес сегодня пытался сыграть в крестики-нолики внутри кроссворда — просить от него лишнего бессмысленно.
В моей комнате — все. Кроме Афины, чему я рад. Афродита с Гермесом на диване: её ноги у него на коленях, он массирует. Аполлон у мини-кухни пьёт пиво. Поднимает бутылку в приветствие.
Стоит мне только попытаться поздороваться, как у Гермеса сужаются глаза:
— У тебя недавно был стояк, — объявляет он.
Все присутствующие уставились на меня. Я теряюсь:
— Что?
Он тычет в меня пальцем:
— Ты занимался чем-то сладострастным. От тебя пахнет сексом. — Начинает принюхиваться, как трюфельная собака.
Я только вошёл — и уже сытый по горло. Скидываю ботинки в угол:
— Ты не в себе, — бурчу.
— Он лыбится как идиот, — констатирует Гермес. — Правда, Афродита?
Она мычит:
— Похоже на то. Ухмылочка озорная.
— Значит, либо он трахнул Хейвен, либо подрочил, — продолжает Гермес.
— Надеюсь, первое.
— И я за это. Аполлон, как думаешь, кого он сделал? Хейвен или руку?
Аполлон молчит. Ему смешно — я вижу — но он не ведётся на Гермесовы приманки. Ждёт, пока тот устанет говорить в пустоту. Мне бы тоже научиться, да я рот закрыть не умею.
— Я трахался с Хейвен, — срываюсь. — То есть не совсем. Нас дважды прервали, и на этом всё.
У Аполлона по подбородку течёт струйка пива. И судя по тишине за спиной, Гермес с Афродитой тоже в ауте.
Я ухмыляюсь и падаю в кресло. Складываю руки на груди:
— Ну что, ещё будут ваши тупые комментарии?
Гермес сияет:
— Да это же прекрасно! Наконец-то! Вы же всегда выглядите, как двое, которые могут сцепиться даже на эскалаторе и пересе…
Афродита перекрывает его, устав от его словарного запаса. Обычно меня его грубость не бесит, но стоит ему так говорить о Хейвен — и хочется свернуть ему шею.
— Хайдес, — говорит она; красивое лицо перекашивает тревога.
Я задерживаю дыхание. Не стоило говорить.
— Знаю.
К делу подключается и Аполлон со своей дурацкой бутылкой пива. Подходит ко мне и замирает, когда замечает, что на лице у меня нет ничего похожего на умиротворение.
— Вам надо думать об Играх, о поединке, который состоится меньше, чем через месяц. Заводить какую-то мутную историю — последнее, что стоит делать.
Я скрежещу зубами. У Аполлона уникальный талант: он, может быть, одинаково любим и одинаково желанным объектом для того, чтобы двинуть ему в морду.
— Никакой истории. И даже если бы была — Играм она не помешает.
Я вру. И знаю это без всяких братских нотаций. Наши родители всегда твердили: никогда не дружите с противниками. Единственные, кому можно доверять, — это семья.
Аполлон понял это на собственной шкуре. Когда влюбился в Вайолет, а она влюбилась в меня. А Вайолет поняла, что связываться с нашей семьёй — себе дороже.
— Мы все сейчас думаем о Вайолет, да? — нарушает молчание Гермес. — Без обид, Аполлон.
Аполлон мрачнеет, замолкает и медленно опускает бутылку. Я протягиваю руку, он отдаёт мне пиво. Делаю глоток, позволяя холодной жидкости обжечь горло.
— Хейвен справится, — шепчу. — Всё будет нормально. Она другая.
— Она другая, — соглашается Афродита. — Но семья та же.
Красивый способ сказать: мы всё те же безумцы с раздутым эго.
Я никогда не отвечал взаимностью Вайолет. Во-первых, из уважения к брату. Во-вторых, потому что сам не знаю, что такое любовь. Никто мне этого не показывал. Были проблески заботы от приёмных братьев и сестёр, но в целом? Ничего. Я слишком часто ловил на себе взгляды жалости и отвращения, чтобы позволить себе роскошь верить: я способен любить и быть любимым.
Я переспал со многими. Даже со студентками Йеля. Не дурак — я вижу, как на меня смотрят. Замечаю вожделение. И замечаю тот лёгкий перелом в их выражении лица, когда взгляд скользит с общего на мою шрамированную щёку. И вот этого Хейвен никогда не сделала. Так же, как никогда этого не делали мои братья и родители.
Я трясу головой, будто это может выкинуть всё лишнее из мозга. Могу не думать об этом. Не думать о Греции, о семье и о занозе Хейвен Коэн, которая тёрлась о меня, задыхаясь.
Пальцы сжимаются на бутылке так сильно, что Аполлон осторожно выдёргивает её у меня из рук.
— Всё нормально? — спрашивает.
Гермес, сам того не зная, спасает ситуацию: хлопает в ладоши.
— Ну так что, какое желание вы загадали? Я попросил, чтобы Хайдес перестал скупать тонны средств по уходу за волосами, которые занимают всю ванную, и… шикарное пальто из кашемира небесно-голубого цвета. — Поворачивается к Афродите. — Помнишь? Мы видели его в витрине, в Париже, пару месяцев назад.
Она кивает:
— Конечно. Я же сказала тогда: заходи и примерь.
Мы с Аполлоном обмениваемся взглядами.
— У тебя получилось два желания? — уточняю я.
— Нет. — Он загибает пальцы, шепча цифры. — Восемь.
Афродита заливается смехом, краснея до корней волос. Аполлон садится на подлокотник кресла рядом со мной. Улыбается так широко, что на щеках проступают его фирменные ямочки-убийцы, ради которых половина Йеля теряет голову.
— По традиции нужно загадывать одно, — говорит он.
— Я знаю, но мне на традиции плевать. Поэтому я ставлю рождественскую ёлку даже на Пасху.
Мы все одновременно кривимся. Это правда. Гермес на Пасху наряжает ёлку, пьёт соки вместо вина, завтракает печеньем, размоченным в красном, а когда у него «правильное настроение» — читает книги с последней страницы. Для него это вызов правилам. Для меня — полная хрень.
Они продолжают спорить, а я выключаюсь.
И снова думаю о Хейвен. О той самой девчонке, что сняла лифчик на сцене театра передо мной. О той, что рисовала на бумажке стакан воды и выводила капли, стекающие вниз.
И снова думаю о себе. О том самом парне, который не имеет ни малейшего понятия, как правильно вести себя с людьми, и который на бумажке написал: «Хочу понять, что такое любовь».