Шкатулка Пандоры
Но Пандора была слишком любопытной: ослушалась Эпиметея, брата Прометея, и открыла сосуд. Она не знала, что тем самым исполняла план Зевса, задумавшего отомстить смертным. Из сосуда вырвались все беды мира: старость, зависть, болезни, боль, безумие и пороки. На дне осталась лишь надежда, вышедшая последней — чтобы облегчить людские муки.
Сегодня воскресенье, и мне совершенно не хочется вставать с кровати. Я наблюдаю, как солнечные лучи пробиваются сквозь окно и ложатся на белые простыни Джек — смятые, брошенные бог знает когда.
Вчера мы так и не поговорили. И что бы я ей сказала? «Эй, Джек, это не то, что ты думаешь. Сколько именно из моих сисек ты успела увидеть? И что мне сделать, чтобы стереть из памяти образ Хейдеса, который наклоняется, чтобы слизнуть их?»
Стоит только мысленно сформулировать последнюю фразу — и у меня в животе всё переворачивается. Я втыкаюсь лицом в подушку, словно собираюсь задушить саму себя и покончить со всем этим. Думать о Хейдесе — губительно. А я не выбросила его из головы с той самой ночи. Уходить было последним, чего я хотела. Я мечтала пойти к нему в комнату и отдать ему каждую клеточку своего тела — без стыда, без тормозов.
Я вообще не понимаю, какие чувства связывают меня с ним. Он меня бесит, выводит из себя, испытывает моё терпение до предела, и чаще я хочу залепить ему пощёчину, чем обнять. Но я всё равно думаю о том, как хорошо его руки легли на меня.
Господи. Это всё неправильно.
Я позволяю себе долгий горячий душ; сушу волосы, пока не устаю, и оставляю кончики влажными. Натягиваю шерстяное платье и начинаю собирать всё необходимое. Книги, конспекты Лиама — в рюкзак. Единственный выход — идти в библиотеку. Чтобы не видеть Ньюта, Лиама, Перси и Джек. Ну правда, кто ещё в здравом уме попрётся учиться в библиотеку в воскресенье? Только та, кто вчера тёрлась об руку Хейдеса Лайвли, прижатую к дереву. Вот кто.
Перед выходом проверяю коврик у двери — нет ли там очередной записки с угрозами. Фух. Пусто. И какой вообще смысл был подсунуть мне ту первую, заманить в планетарий и потом исчезнуть?
Йель дремлет. По воскресеньям тут всегда тишина и умиротворение. Только мои шаги эхом отдаются по полу, пока я пересекаю вестибюль и поднимаюсь по парадной лестнице к библиотеке. Там тоже пусто.
Дежурная за стойкой поднимает на меня глаза.
— Доброе утро. Учиться в воскресенье?
— Ага. Я же… прилежная студентка. — Потому что «пытаюсь спрятаться от друзей, чтобы они не догадались, что я хочу переспать с Хейдесом Лайвли» звучало бы чересчур длинно.
Мы обмениваемся дежурной улыбкой. Я устраиваюсь за столиком на двоих у окна с овальным верхом, обрамлённым барочными завитками. Пару секунд просто пялюсь в стекло, оттягивая момент.
Я даже книгу не успела открыть, как в кармане джинсов завибрировал телефон. Хватаю его машинально — и сердце застывает. Хейдес.
Где ты? Заглянул к тебе в комнату, но никого не застал.
Я торопливо печатаю:
Мне нужно побыть одной.
Ответ прилетает мгновенно:
Хейвен, я не могу перестать о тебе думать. Не делай так со мной.
Я кусаю губу до боли. Вдыхаю, выдыхаю снова и снова. Его слова только хуже делают. Счастье, накрывшее меня от этого признания, в сто раз опаснее.
Мне нужно побыть одной.
Нет. Ты просто закрываешься, гоняешь по кругу своих тараканов и внушаешь себе, что вчерашнее — ошибка.
Ну вот, попал в точку. Как обычно. И меня это даже поражает.
Поговорим потом.
Уже собираюсь убрать телефон, но вижу мигающие точки. Он печатает дальше. Я жду.
Сделай одолжение. Не думай обо мне. Тогда не сможешь убедить себя, что это было неправильно.
Хейдес.
Не думай обо мне, Хейвен. Если сможешь.
Улыбка вырывается сама собой. Со стороны я выгляжу полной дурой. Сколько я так просидела, уставившись в экран? И ведь он прав — почти всегда прав. Не думать о нём невозможно. Я всё ещё ощущаю его запах, его руки на себе, слышу наш поцелуй. Каждую деталь. Только сильнее.
Хватит перечитывать мои сообщения и займись учёбой.
Телефон выскальзывает и глухо бьётся о столешницу. Я резко дёргаю головой, высматривая его. И вот он — за столиком напротив. Подперев щёку ладонью, смотрит на меня с той самой нахальной улыбкой, которую я то ненавижу, то хочу сорвать… поцелуем. Он машет рукой.
Я не нахожу сил ответить. Как он сюда пробрался? И почему я не услышала?
Он беззвучно складывает губы: «Не думай обо мне».
Я отвечаю жестом: «Не буду».
Он раскрывает книгу с синей обложкой и принимается читать, покусывая карандаш. Я же думаю только о том, как у него получается так быстро сосредоточиться, когда я едва могу удержать ручку.
Минут тридцать я кое-как «учусь». А потом поднимаю взгляд — и натыкаюсь на его серые глаза. Магниты. Улыбка самодовольная, вызывающая. Он постукивает пальцем по виску — немой намёк. Я закатываю глаза и, к своему ужасу, улыбаюсь.
Его взгляд скользит под стол, к моим ногам в чёрных колготках. Бровь взлетает вверх. Я заливаюсь краской. Если бы вчера на мне была юбка…
Я резко опускаю голову, пока окончательно не сошла с ума.
Телефон снова вибрирует. Сообщение от Хейдеса:
Ты ведь точно сейчас не думаешь обо мне?
Я даже не поднимаю глаз, хотя знаю — он сверлит меня взглядом.
Нет.
Лгунья. Прекрати. Или дай мне разрешение взять то, чего я хочу.
Стул напротив скрипит, и Хайдес опускается на него с книгой и карандашом в руках. Наши колени соприкасаются, и через каждую клеточку моего тела проносится разряд адреналина. Голова начинает играть со мной злые шутки: я воображаю, как его ладони скользят вверх по моим бёдрам, прячутся под платьем и продолжают то, что мы не успели вчера.
Его пальцы барабанят по моему колену, потом сжимают его и скользят выше — останавливаются на полпути. У меня вырывается дрожащий вздох.
Я слышу, как он тихо усмехается, и поднимаю на него глаза. Лучи солнца скользят по его лицу, придавая ему ангельский вид. Чёрные растрёпанные пряди мягко падают на лоб. В чёрном свитере поверх белой рубашки он похож на примерного парня. Примерного парня, которому я бы позволила сделать со мной бесконечно много неприличных вещей.
— Чего ты хочешь, Хайдес? — спрашиваю я.
Он не колеблется ни секунды. Наклоняется вперёд:
— Тебя.
Я сглатываю с трудом. Его челюсть сжата, а рука под столом усиливает хватку. Сама того, не замечая — или замечая слишком хорошо, — я чуть раздвигаю ноги. Но Хайдес не двигается. Его пальцы застывают, слишком далеко от того места, где я хочу их чувствовать.
Это игра. Я понимаю это слишком поздно. Игра-наказание за то, что вчера я отступила. Игра, в которую я хочу играть — и выиграть, как всегда.
Я отодвигаю стул, прерывая контакт. Хайдес хмурится, застигнутый врасплох. Я поправляю подол и встаю над ним; он смотрит снизу вверх, кадык дёргается, он ждёт моего хода.
— Следуй за мной, — приказываю я.
Я отворачиваюсь, зная, что повторять не придётся. Он тут же появляется рядом, тенью, готовой не упустить ни малейшего движения. Прежде чем нырнуть между рядами стеллажей, я проверяю, что поблизости никого нет, а библиотекарша занята у стойки.
Я останавливаюсь в конце коридора, прижимаясь спиной к стене. Хайдес смотрит с интересом, в глазах вспыхивает азарт. Я сохраняю серьёзность:
— С этого момента ты делаешь только то, что я скажу.
Он приподнимает бровь:
— Я бы предпочёл сделать тебя.
Я игнорирую. Убедившись, что всё его внимание принадлежит мне, начинаю. Сбрасываю туфли. Хайдес открывает рот, но я поднимаю палец и затыкаю его. Поддеваю платье и стягиваю колготки, легко избавляясь от них. Кладу поверх обуви.
Он мечется взглядом между мной и залом.
— Хейвен, мы же в библиотеке, — шепчет. В голосе слышится нервозность, но желание берёт верх: он уже помутнён от возбуждения.
Я маню его пальцем. Когда расстояние, между нами, меня устраивает, останавливаю. Прижимаюсь спиной к полкам.
— Встань на колени.
Он замирает — не то от неверия, не то от шока.
— На. Колени, — повторяю.
И медленно его ноги подгибаются, он оседает передо мной. Его лицо на уровне моего живота; он поднимает голову, ловя мой взгляд.
— И что теперь?
Смелость начинает меня покидать. Вдруг думаю: стоило ли вообще устраивать этот спектакль? Я бы соврала, если бы сказала, что не хочу его. Хочу — так же сильно, как вчера ночью. Может, хотела всегда, просто запрещала себе думать об этом. Но я не хочу, чтобы это был только секс. Не хочу, чтобы для Хайдеса это оказалось очередной игрой. Что будет после? Захочет ли он меня ещё? Что я для него? И что он для меня?
И почему мне кажется, что отдать ему тело — значит отдать и душу? А он… он сумеет позаботиться о ней? Хочет ли?
— Persefóni mou, — простонал Хайдес. — Я тут внизу умираю.
В его пользу скажу одно: он всегда ждёт. Никогда не касается меня без разрешения. Ждёт, с блеском в глазах, словно действительно видит во мне богиню, которой подобает поклоняться. И то, как он смотрит сейчас… Я чувствую себя всесильной. Чувствую, что я — всё, чего он желает. Чувствую, что могу отдать ему всё, чего он так отчаянно хочет, и для него это будет чудо.
Я беру его руку и кладу себе на обнажённое бедро.
— А ты тоже… не думал обо мне, чтобы не убедить себя, что это ошибка?
Он не отвечает сразу — слишком сосредоточен на том, как его ладонь движется к моему бедру, всё ближе к влажной от него ткани.
— Хайдес? — напоминаю я.
Он качает головой:
— Нет. Потому что чем больше я думаю о тебе, тем сильнее хочу. Если думаю слишком много — убеждаюсь, что то, что, между нами, не имеет ничего общего с ошибкой.
Я колеблюсь, ослабляю хватку. Его пальцы сами тянутся выше, дотрагиваются до резинки моих трусиков. Я позволяю. Он водит подушечками по ткани, и я прикусываю губу, чтобы не застонать.
— Подними подол, — приказываю с хрипотцой.
Он замирает, ища подтверждения в моём взгляде. Получив его, его руки дрожат едва заметно, я это вижу. Хайдес задирает платье до бёдер, обнажая живот и лобок. Смотрит, сглатывает громко.
— Вчера ты назвал меня богиней, — шепчу я.
Он кивает:
— Да. Thélo na se proskyníso, Persefóni mou. — И тут же добавляет: — Хочу поклоняться тебе, моя Персефона.
— Тогда делай это. Поклоняйся. — Я хватаю его за затылок и направляю к себе. — Заставь меня кончить, Хайдес.
Он не заставляет себя ждать. Поддевает пальцами бельё и сдёргивает вниз резким движением. Я чувствую, как вспыхивает смущение, но оно мгновенно растворяется в его взгляде, полном восхищения. Его губы накрывают мою кожу, язык двигается медленно, глубоко. Я выгибаюсь и подаюсь навстречу, прижимаясь к его губам в отчаянной жажде облегчения.
Его руки сжимают мои бёдра, пальцы впиваются в плоть, и этого мне мало. Я зарываюсь пальцами в его волосы, чуть дёргаю, и стоны вырываются из меня всё громче. Его губы начинают всасывать, и колени подкашиваются.
Я душу стон, который грозит сорваться громче остальных. Хайдес чуть отстраняется, чтобы посмотреть на меня.
— Хочу услышать, как ты кричишь моё имя.
А я хочу быть свободной, чтобы это сделать. Вместо этого сохраняю ровное выражение лица:
— Я не говорила тебе останавливаться.
Он ухмыляется. Он такой же, как и я: ненавидит приказы. Но эти исполняет без возражений. Возобновляет то, что прервал. Теперь с ещё большей жадностью. Я двигаю бёдрами навстречу его языку, наслаждаясь видом Хайдеса между моих ног, занятого тем, чтобы дать мне всё, в чём я нуждаюсь.
Я шепчу его имя. Сначала раз. Потом два. Потом три. И повторяю снова и снова, как заклинание, уже не в силах сдерживать стоны. Мне не хватает воздуха, и я чувствую, как нарастает оргазм, готовый взорваться. Хайдес стонет против меня, всё ещё целуя и облизывая каждый сантиметр моей кожи.
Он понимает точный момент, когда я на грани, потому что резко выпрямляется. Одной рукой прикрывает мне рот, а другой заменяет свой язык, доводя меня до финала.
Я трясусь в его руках. С широко раскрытыми глазами и отчаянными, приглушёнными стонами. Я вижу, что ему хочется убрать ладонь, чтобы услышать меня во весь голос, услышать, насколько он был хорош. Но он не делает этого.
Я без сил. Совсем раздавленная. Совсем потерянная. В нём. И в поисках выхода — ведь боюсь, что впереди меня ждёт только тупик.
Хайдес меняется местами со мной. Берёт на руки и опирается на книжный стеллаж, прижимая мою голову к своей груди. Его сердце колотится так бешено, что я боюсь — сейчас остановится. Моё ненамного спокойнее. Нога подламывается, и я вспыхиваю от смущения. Но он не комментирует: просто поднимает меня выше и усаживает, чтобы я обхватила его бёдра ногами. Держит меня так легко, словно я пушинка.
— Хайдес…
— Шшш. — Он прижимает лоб к моему и закрывает глаза. Дышит прерывисто. Облизывает губы раз за разом, пока на них не появляется самодовольная усмешка. — Мне нравится твой вкус.
Я не отвечаю. Потому что знаю: стоит ему продолжить шептать такие вещи — и я сама попрошу второй раунд, на этот раз со сброшенной одеждой.
Хайдес устраивает меня удобнее и бросает взгляд вниз — туда, где наши бёдра соприкасаются, а на мне почти ничего нет.
— Хейвен, ты сводишь меня с ума. Мне нужно… — Слова застревают у него в горле. Потому что продолжение звучало бы так: «Мне нужно заняться с тобой сексом».
Мне это нужно тоже. Но движет ли нами одно и то же?
— А потом что будет?
Он теряется. Хмурит лоб, словно ищет те слова, которые, по его мнению, я хочу услышать.
— Потом… будем делать это снова и снова? — пробует он неуверенно.
Я смеюсь. Его пальцы скользят вниз по моей спине и сжимают меня жёстче.
— Нет. Я о другом. После секса что? Ты вернёшься к тренировкам, мы полетим в Грецию, где ты будешь бить меня до полусмерти? А потом снова подменишь правила и устроишь так, чтобы я проиграла?
Он сбивается.
— Что ты несёшь, Хейвен?
— Я говорю, что между нами есть физическое притяжение. Но кроме него — что ещё? — шепчу я.
Он тяжело выдыхает, не сводя с меня глаз и не убирая рук. Если возможно, он прижимает меня ещё крепче. И вдруг целует. Спокойно, глубоко, интимно. Его язык ищет мой, ловит, удерживает. Он опирает меня на стеллаж и берёт лицо в ладони. Наклоняет мою голову набок, чтобы целовать ещё жаднее. И слава богу, что я держусь за него, потому что ноги снова подкашиваются.
Он отрывается и смотрит на меня. В его серых глазах — боль, желание и злость.
— В тот вечер, на открытии Игр, когда мы играли в Голую правду, Афина спросила, хочу ли я увидеть тебя голой. Я ответил «нет», и детектор не показал лжи.
— Я помню. — Но к чему он ведёт?
— Я сказал «нет», но это была полуправда. Я хотел. Но на моих условиях. Первое: чтобы это я снимал с тебя одежду, а не ты сама. Второе: чтобы это было не ради игры. И третье, самое важное: чтобы не было никого рядом. Я хотел быть единственным. Единственным, кто тебя увидит. Единственным, достойным поклоняться твоему телу.
Между нами падает тишина. Хайдес гладит меня по щеке с той редкой нежностью, на которую способен. Убирает волосы за ухо, задерживает взгляд на губах и целует снова — без языка. Потом посасывает мою нижнюю губу, как я делала в ту ночь с фруктами.
Я глупо стону.
— Хайдес…
— Я не могу сказать, что люблю тебя, — признаётся он. Его губы скользят по линии моей челюсти и находят шею. Я прижимаю его ближе, подсказывая двигаться вниз. Он понимает. Задирает платье. Снова оголять мою грудь. Я почти обнажена, прижатая между его телом и полкой. Его губы скользят по моему левому соску, обжигая каждое касание.
— Не знаю, что чувствую к тебе, Хейвен. Разрушающее влечение? Да. Привязанность? Возможно. Иногда скучаю? Да. Когда слышу твоё имя из уст брата — меня выворачивает? Сильно. Могу обещать, что после секса захочу тебя снова? Нет. Могу обещать, что влюблюсь? Тоже нет. Я не могу это назвать, не могу понять. Хотел бы быть другим. Но я такой.
Я глотаю слёзы. Он прав. Это не его вина.
— Ты мне и таким нужен. — Я провожу пальцами по его шраму и целую. Раз. Два. Три. — Но я не могу лечь с тобой в постель, если ты не уверен, что чувствуешь что-то большее, чем похоть, ревность и некое подобие… привязанности.
Хайдес чуть отстраняется. Платье падает, закрывая меня.
— Не можешь? — повторяет он.
Я качаю головой.
Мы смотрим друг на друга. Я сползаю с него, встаю на ноги — уже гораздо устойчивее. Хайдес теряется в своих мыслях; не знаю, позвать ли его обратно или оставить.
Наконец он выдыхает:
— Пожалуй, ты права.
— Что?
— Я всё ещё хочу до безумия переспать с тобой. Но понимаю, что ты сказала. Это больно. Но это правильно. И я это принимаю.
Я улыбаюсь. Только губами. А где-то внутри я надеялась на другое.
— Когда ты говоришь «никакого секса»… — тянет Хайдес. Он стоит в стороне, боком ко мне. Я снова натягиваю снятую одежду. — Ты имеешь в виду и «никаких поцелуев» тоже?
Как же мне хочется сказать «нет». Хочется, чтобы он снова схватил меня за лицо и поцеловал. Чтобы я сама его об этом умоляла. Но я шепчу:
— Никаких поцелуев.
Ему больно. И он даже не скрывает. Я надеваю туфлю, а он вдруг спрашивает:
— А задницу я ещё могу трогать?
Я замираю.
— Нет.
— Уверена? Подумай секунду.
— Нет.
— Ладно.
Я выхожу к нему, готовая вернуться к столам, собрать вещи и уйти в комнату проклинать себя. Он хватает меня за запястье крепко:
— Но я всё равно хочу тебя целовать, — говорит с обидой ребёнка, которому отобрали игрушку.
Я смотрю на него с улыбкой. Он снова из парня, подарившего мне оргазм у книжного шкафа, превращается в привычную инфантильную Диву.
— Может, тебе просто хочется поцеловать кого-то. Здесь полно девчонок, готовых это сделать.
Он хмурится, будто я сказала кощунство:
— Я даже не смотрю на других.
Что-то внутри меня сдвигается. Но я давлю это чувство. Мы идём дальше. Через пару секунд он сдаётся, убирает книги и следует за мной. Мы выходим из библиотеки, избегая взгляда дежурной за стойкой. Просто киваем в знак прощания.
Мы идём молча. Но Хайдес долго молчать не умеет, так что не удивляюсь, когда он заводит разговор:
— Вообще-то то, что двое не влюблены, не значит, что им нельзя спать вместе. Ты сдашься. Первая. Будешь умолять меня заняться с тобой сексом, Хейвен.
Я зеваю и поправляю лямку рюкзака:
— Уверен?
Сначала он полон решимости, потом даёт слабину и фыркает:
— Нет. Сдамся первым. Сдамся через три… две…
— Хайдес! — не удерживаюсь от смеха.
— …одна. — Он обхватывает меня за талию и притягивает к себе. — Займись со мной сексом, Хейвен Коэн.
Проходит пара секунд тишины — реакция нулевая, — и он кривит рот:
— Если скажу по-гречески, прозвучит более чарующе?
Нет, но мне хочется, чтобы он старался как последний идиот.
— Возможно. Попробуй.
— Se thélo tóso polý, — шепчет. («Я хочу тебя до безумия.»)
Его горячее дыхание касается моих губ, и я залипаю на его полные розовые губы. Воспоминание об их вкусе рубит мне мозг.
Я перестаю думать. Хайдес мгновенно это считывает — прижимает ещё сильнее, ладонь скользит куда угодно. Он ждёт, что первый шаг сделаю я, что я его поцелую. А я не хочу. Но не уверена, что выдержу долго. Почему это так сложно? Почему нельзя один раз просто раздвинуть ноги и повеселиться? Нет же, мне подавай чувства, конечно.
— Я жду, когда ты меня поцелуешь, — бормочет.
— Знаю.
— Ты поторопишься или мне продолжать говорить по-гречески?
Мы одновременно улыбаемся — и обе улыбки звенят от напряжения.
— Эй, ребя… — раздаётся знакомый голос. Я подпрыгиваю и вижу лицо Лиама. Он смотрит на нас так, будто перед ним два призрака. — О. Э… Я вам помешал?
Я не успеваю перебить ответ Хайдеса:
— Да. Проваливай.
Я бью его по руке. У Лиама вид потерянный.
— Лиам, привет, всё окей? — выдавливаю беззаботный тон.
Лиам таращится вниз — ровно туда, где рука Хайдеса всё ещё держит меня за талию. Он бледнеет. Настолько, что вмешивается даже Хайдес:
— Он сейчас ласты склеит или что? Лиам, ты в норме?
Тот кивает, с заметной задержкой:
— Да, думаю, да. Просто немного… задуплил.
Я пытаюсь отойти от Хайдеса, но он лишь сильнее прижимает меня к себе и ухмыляется:
— Поменяй «т» на «д» — и соглашусь.
Лиам выпускает кончик языка и делает своё фирменное умное лицо:
— Затуплил?
Я вздыхаю. Впервые болела за него. Высвобождаюсь из провокационных объятий Хайдеса и хлопаю Лиама по плечу:
— Увидимся на обеде, ладно? Если увидишь Ньюта…
— Ты никогда не была здесь с Хайдесом на грани поцелуя, всё понял, — бормочет он как попало, машет нам и уносится скорым шагом.
Хайдес открывает рот, но я останавливаю его пальцем:
— Нет. Тихо. Ты ужасен. Я — в комнату. Делай что хочешь.
Мне следовало бы обижаться, но, кажется, я ещё никогда так не веселилась с Хайдесом, как сегодня. Он делает вид, что «зашивает» себе губы, и жестом указывает направление к общежитию. Похоже, хочет проводить — в этом нет ничего предосудительного. Пусть.
Мы больше не говорим. Время от времени наши руки задевают друг друга, и у меня идут мурашки по коже. Напряжение, между нами, такое густое, что я с трудом верю, будто могу так к нему тянуться. Где это было месяц назад? Я замечала, как меняется наша динамика, но теперь рядом с ним находиться почти невозможно. Словно первый поцелуй открыл Ящик Пандоры. В мифе там все беды мира. В нашей версии — вся сдержанная страсть, фрустрация, злость, ревность, неспособность довольствоваться малым. И всё же на дне ящика, по легенде, осталась ещё одна вещь. Надежда. Если хорошенько поискать, возможно, найдём её и мы.
— Что, чёрт возьми, происходит? — шепчет он.
Я поднимаю взгляд от ботинок. У двери в мою комнату, прислонившись к стене, стоят Аполлон и Гермес. У Гермеса в руке яблоко.
Они уже смотрят на нас. Молчат, ждут, пока подойдём ближе. Но прежде, чем они успевают объяснить, что тут делают, происходят три вещи. Первая — я машинально, по привычке, смотрю под дверь: нет ли анонимной записки. Вторая — Хайдес делает ровно то же. Третья — у двери лежит чёрный конверт.
— Почему ты смотришь на коврик? — спрашиваю его.
Он вскидывает голову:
— А ты почему?
Он что, знает о записках? Я ему никогда о них не говорила. В ту ночь в планетарии, когда я наткнулась на него после побега от незнакомца, заманившего меня внутрь, я не сказала, что это тот же человек, что шлёт странные послания. Тогда как он узнал?
— Возможно, у нас есть ответ на ваши вопросы, — голос Гермеса влезает в мои мысли и возвращает к реальности.
Он вытаскивает из кармана фиолетовых джинсов сложенные листочки.
— Гермес, нет… — рычит Хайдес, и злость у него буквально искрит. — Не смей.
— Хейвен, как давно ты получаешь анонимные сообщения? — продолжает Гермес.
Аполлон едва шевелится:
— А ты как давно их у неё забираешь и прячешь в своей комнате? — обращается он к Хайдесу.
Я вырываю листки из рук Гермеса и начинаю читать. Ещё три записки, адресованные мне. Как и первая. Тот же почерк, тот же чёрный чернила, ни подписи. Не знаю почему, но читаю вслух:
— «Не беспокойся о фигурах, которые видишь на игровой доске. Бойся тех, о которых думаешь, что они не играют».
Вторая:
— «Пешка — самое слабое в шахматах. А ты — одна пешка среди слонов, коней и ладей. Пешка никогда не выигрывает партию».
И третья:
— «Ты проиграешь даже тогда, когда выиграешь».
Я переворачиваю их в руках; коридор густеет тишиной, будто все перестали дышать. Кладу записки в рюкзак и почёсываю волосы — тяну время, делая вид, что спокойна.
Две серые радужки упираются в меня, стараясь выпросить внимание:
— В одну из ночей я шёл к тебе поговорить. В нескольких метрах от твоей двери увидел фигуру, которая подкладывала одну из этих идиотских записок. Кто бы это ни был, сдрыснул до того, как я успел его догнать и разглядеть. Знаю только, что это был парень.
— Знаю, — шепчу.
— Ты знаешь? — одновременно восклицают Гермес и Аполлон.
Я допускаю ошибку и смотрю на Хайдеса. Он считывает правду за пару секунд:
— Нападение в планетарии западного крыла. Тот тип, который тебя там запер. Это был он?
Я киваю:
— Он сказал это прямо.
Братья переглядываются молча. Потом Хайдес матерится:
— Мы найдём этого урода-загадочника. Хейвен, верни, пожалуйста, записки. Они мне нужны, чтобы засунуть ему их в з…
Я кладу ладонь ему на руку. И удивляюсь, как один этот жест его останавливает. Лицо у него смягчается, хоть злость и не уходит.
Он вздыхает и опускает голову:
— Почему ты мне не сказала?
— Потому что не видела, чем ты мог бы помочь, — честно отвечаю. — Думала, это моя проблема. Никто не знает. Ни вы, ни мой брат, ни друзья.
Он морщится:
— Ну что ж, Хейвен, начни составлять список своих великих косяков и добавь туда этот. Первым делом ты должна была прийти ко мне.
Я пытаюсь убрать руку с его предплечья. Он накрывает её своей и задерживает. Это не попытка «быть милым», но большой палец всё же едва-едва гладит мою кожу — слабость на мгновение.
— Если вы уже закончили нас игнорировать, у нас тоже есть что сказать, — вмешивается Гермес. — А именно: теперь это и наш вопрос. И Хайдес прав.
— Про засунуть ему… — начинает он.
— Нет. То есть и это тоже. Но сперва нам нужно его найти. Понять, кто он. А лучше — ещё и расшифровать то, что он пишет. Согласны?
Я прикусываю губу. Как это сделать? Эти фразы могут значить всё и ничего. Допустим, у них вообще есть смысл. А если это всего лишь розыгрыш? Игра?
— А если это Афина? — предполагаю. — Она меня ненавидит. Может, решила попугать.
Ни один из троих не соглашается.
— Нет, исключено, — отрезает Гермес. — Афина подошла бы и дала пощёчину. На записульки бы не распылялась.
Да, утешили — спасибо.
Хайдес кивает на чёрный конверт, всё ещё лежащий на коврике у моей двери:
— Остаётся один вопрос: что это? Не похоже на прежние записки. Обычно они без конвертов. Белые, сложенные пополам.
У Гермеса и Аполлона те же сомнения.
— Хейвен? — подталкивает Аполлон. — Открой.
Хайдес тянется меня остановить, но я сверлю его взглядом — и он отступает. Бумага шершавая, дорогая, с мелкими прожилками. Конверт запечатан золотым воском. Я ломаю печать и достаю прямоугольный лист того же цвета. Пробегаю глазами — и у меня перехватывает дыхание.
Госпоже Хейвен Коэн надлежит явиться на Олимп
на Балл Зимы.
Ночью 10 декабря в 21:00.
В надежде на Ваше участие
и в ожидании встречи,
Кронос и Рея Лайвли.
Внутри — авиабилет до Афин.