Гнев Афины
Среди черт Афины были не только мудрость и выдающийся ум, но и гордый нрав, легко превращавшийся в жажду мести против любого, кто осмеливался бросить ей вызов.
— Тебе холодно?
— Нет.
— Должно быть: на тебе одна майка.
— Я в порядке.
Вечеринка-открытие закончилась. После того как Аполлон вмешался и остановил игру, Афина выгнала всех присутствующих и заперлась у себя. Афродита пошла за ней — наверное, чтобы попытаться её успокоить.
Я сижу в том же кресле, где до моего прихода восседал Хайдес. Аполлон — на диване, и уставился в свои руки, будто неловко самому себе.
Это один из тех случаев, когда лучше промолчать. Но я, как всегда, не могу. Любопытство зудит в голове, и слова сами рвутся наружу:
— Почему ты не смотришь на меня?
Зелёные глаза Аполлона резко поднимаются на меня — а потом тут же опускаются, словно это вышло случайно.
— Смущаться должна я, — продолжаю. — В конце концов, это я едва не осталась с сиськами и вагиной наружу перед всеми.
Он вздрагивает от моей прямоты. Я тоже понимаю: можно было выразиться чуть изящнее. Но Аполлон — не из тех, кому легко говорить без фильтра.
И вдруг — неожиданно. Он тихо усмехается. На этот раз по-настоящему.
— В итоге ведь этого не случилось.
И тут в голове возникает главный вопрос:
— Почему ты это сделал? — шепчу.
— Хейвен, — он тянет моё имя мучительно медленно. Морщит лоб, подбирая слова. — Ты знаешь, что ты первая, кто согласился сыграть в «Голую правду»?
Я моргаю. Вот этого я не ожидала. Начинаю машинально снимать и снова надевать пульсометр на палец — никто так и не пришёл его забрать.
— Я думала, это стандартная часть ваших вечеринок-открытий.
Он кивает:
— Так и есть. Но никто никогда не соглашался участвовать. Обычно играют Гермес и Афина. И всегда побеждает она. В основном потому, что Гермесу нравится быть голым. — Он поднимает палец, когда я открываю рот. — Не спрашивай почему. Мы давно перестали задаваться вопросами насчёт брата.
— Ясно.
Мы замолкаем. Но тут с хлопком открывается дверь, и шаги становятся всё ближе. Входит Хайдес. Смотрит сперва на брата, потом на меня. Хмурит губы, кивает Аполлону и исчезает.
— Видимо, я ему неприятна, — пробую пошутить.
— Думаю, он просто удивлён, что ты согласилась играть. — Аполлон мнётся, проводит рукой по своим длинным каштановым волосам. — И твоими ответами.
Я сначала не понимаю, почему он сказал это таким тихим голосом, почти застенчиво. «Ответами»? Ах да. Я же соврала, когда заявила, что не легла бы с ним в постель. Он об этом? Приходится уточнить:
— Ты имеешь в виду, когда твоя сестра спросила, переспала бы я с тобой, а я ответила «нет»… и оказалось, что это неправда?
Аполлон распахивает глаза. Сбивчиво дышит, ёрзает на диване, словно ему вдруг стало тесно.
— Я… э… да.
— Ваши приборчики глючат, — начинаю оправдываться. — Я не врала.
В тишине резко запищал ускоренный сигнал. Мы оба уставились на пульсометр у меня на пальце. Я срываю его и бросаю ему. Теперь уже мне по-настоящему стыдно.
Он сжимает губы, пряча улыбку, ловит прибор и прячет в карман.
Надо срочно сменить тему. Сказать что угодно, лишь бы увести разговор.
— Так какие яблоки твои любимые? Хайдес твердит, что красные лучшие. А ты?
Аполлон откидывается на спинку дивана. Всё ещё избегает моего взгляда. Думает серьёзно, я это вижу. И снова поражаюсь — насколько же яблоки важны для этой семьи.
— Жёлтые, однозначно, — бормочет. — Они самые сладкие.
— Объясни, почему вы так помешаны на этих фруктах?
Он смотрит прямо на меня. Всего несколько секунд, но их хватает, чтобы у меня внутри всё перевернулось. Он открывает рот, готов что-то сказать — и в этот момент что-то врезается мне в грудь и накрывает пол-лица.
Происходит всё так быстро, что я даже не успеваю испугаться. Хайдес стоит в нескольких метрах от меня, рука всё ещё вытянута вперёд. Я смотрю, что он только что швырнул в меня. Обычная чёрная толстовка на молнии.
Бесполезно сопротивляться и говорить, что она мне не нужна. Я надеваю её и застёгиваю до конца, радуясь теплу.
— Спасибо.
— Завтра верни. До обеда. Лестница западного крыла, — отвечает он плоским тоном.
— Да, конечно, я… — но Хайдес уже отвернулся и пошёл прочь. Опять.
Это было… по-своему заботливо. Но при этом — совсем нет. Разве можно быть и добрым, и недобрым одновременно?
Я вздыхаю. Краем глаза замечаю, что Аполлон смотрит на меня. Встретив мой взгляд, он резко отворачивается.
— Пожалуй, мне лучше вернуться в свою комнату. Брат, наверное, волнуется.
Аполлон медленно проводит пальцем по нижней губе, тёмно-вишнёвой, словно вино.
— Я думал, ты хочешь узнать, почему мы так любим яблоки.
Я мгновенно снова усаживаюсь. Это его развлекает — он тихо смеётся.
— Я слушаю.
Он наклоняется вперёд, сложив ладони. Его рубашка всё ещё распахнута, и я без тени смущения позволяю себе рассматривать его подтянутое, покрытое татуировками тело.
— Помнишь миф о свадьбе Фетиды и Пелея? Когда богиня раздора, чтобы отомстить за то, что её не пригласили, бросила золотое яблоко Афине, Афродите и Гере?
Я киваю.
— Оно было «для самой прекрасной», и они начали спорить. Решить, кому оно достанется, должен был какой-то крестьянин. И победила Афродита, верно? С тех пор его стали звать «яблоком раздора».
Аполлон колеблется. Кажется, ему смешно.
— Этот крестьянин был Парис.
— Я должна помнить, кто это?
— Нет, забудь.
— Ну и? Причём тут вы?
— У нас в семье случилось нечто похожее, много лет назад. — Он замолкает, больше ничего не добавляя.
Я не понимаю, что он имеет в виду. Впрочем, глупо ожидать, что он станет раскрывать семейные тайны.
— Кто-то бросил яблоко на свадьбе твоих родителей?
Он качает головой. И в этот момент дверь распахивается, являя Гермеса. Я даже не заметила, что он уходил, но вот он снова здесь — в одних трусах, свисающих у него на голове, и с голым торсом. В руке у него телефон, из динамика которого льётся знакомая мелодия.
Он, похоже, пьян: глаза закрыты, но он двигается в такт музыке. Должна признать — чувство ритма у него есть, и, держу пари, трезвым он танцует великолепно.
— A ella le gusta la gasolina. ¡Dame más gasolina! Cómo le encanta la gasolina. ¡Dame más gasolina! — орёт он, фальшивя хуже некуда.
Какая бы атмосфера ни возникла здесь до этого — теперь она разрушена.
Аполлон поднимается с дивана, и я понимаю: это знак, что мне пора уходить. Хотя, если честно, оставаться мне тоже не хотелось. Наверное.
Он провожает меня до двери, и я невольно думаю: какое же место занимает Аполлон среди своих братьев и сестёр? Или он тоже просто играет роль?
Коридор пуст и залит светом. Аполлон остаётся на пороге, опершись ладонью о стену.
— Ты в порядке? — спрашивает он, как раз когда я собираюсь уйти.
Я смотрю на него вопросительно.
— А почему я должна быть не в порядке?
Его удивление искреннее, он даже не пытается скрыть.
— Тебя не потрясла «Голая правда»?
Я пожимаю плечами.
— Я была готова идти до конца. Я не отступаю, когда речь о игре. И я бы выиграла, если бы твоя сестра не изменила правила.
Он подаётся вперёд. Его глаза впиваются в мои и не отрываются, и я вижу, чего ему стоит сохранять этот зрительный контакт.
— Она изменила правила, потому что поняла: ты вот-вот нас победишь. Все поняли, Хейвен, — хрипло шепчет он.
Если бы пульсометр всё ещё был у меня на пальце, он бы точно зашкаливал.
— Ты её разозлил, когда прервал игру?
Он усмехается, без тени веселья.
— Разозлил? Ты не представляешь, на что способна Афина.
— Мне жаль.
— Не нужно. Я болел за тебя.
Я чувствую, как заливаюсь румянцем, и молюсь, чтобы он этого не заметил. Отступаю на шаг.
— Стоит ли ждать, что она пришлёт мне шахматную фигуру?
— Не думаю, что она когда-нибудь пригласит тебя играть. Она поняла, что ты сильнее.
…Когда я выхожу с лекции, в обеденный час, я прижимаю толстовку Хайдеса к груди. Я на нервах и совершенно не смогла сосредоточиться на занятии. Чем скорее я встречусь с ним, тем скорее избавлюсь от этого и пойду спокойно есть.
Как всегда, Лиам ждёт меня. Стоит с тремя книгами в руках и размахивает свободной рукой, привлекая внимание. Я вздыхаю и иду к нему.
— Привет, Лиам.
— Готова?
Обмануть его несложно. Я выдаю первое, что приходит в голову:
— На самом деле, мне нужно в туалет. Ты иди вперёд, я догоню вас в кафетерии.
Он хмурится, обдумывает.
— Я могу подождать. Ты надолго?
Я мгновенно киваю.
— Очень надолго. Увидимся там, ладно?
Я сворачиваю в противоположную сторону. Всю ночь зубрила карту кампуса, чтобы наизусть выучить путь к западному крылу от моей аудитории.
— Хейвен! — зовёт Лиам, и я замираю. Надеюсь, он не заметил, что туалет — прямо за его спиной, и знак висит всего в паре метров.
— Да?
Он поднимает большой палец.
— Удачи!
Боже. Я натянуто улыбаюсь и ускоряю шаг, лишь бы увеличить расстояние между мной и этим парнем.
Вокруг студенты спешат в столовую, и только я двигаюсь в противоположную сторону.
Даже издалека я различаю золотые перила лестницы и узнаю то самое крыло Йеля, где заблудилась в первый день. Почему-то ловлю себя на мысли, что надеюсь не встретить Хайдеса. Крепче сжимаю его толстовку и иду вперёд.
Но он уже там. Схватывает мой взгляд издалека, привычно облокотившись о стену.
Я подхожу и протягиваю ему толстовку.
— Даже без приветствия? — поддразнивает он. Не двигается ни на миллиметр.
— Привет.
— Афина злится на тебя не на шутку, — бросает он сразу.
Я опускаю руку, понимая, что пока он не собирается забирать вещь.
— Мне, к сожалению, всё равно.
Он приподнимает бровь, и на губах мелькает улыбка, которую он тут же стирает.
— Хейвен, поверь, тебе не стоит участвовать в её играх.
Я навостряю уши. Аполлон говорил, что она меня не вызовет, но Хайдес намекает на обратное.
— В чём они заключаются?
— Если получишь приглашение — узнаешь. Я не могу сказать.
— Аполлон говорит, что она меня не вызовет.
Он закатывает глаза.
— Афина — богиня военной стратегии и мудрости. Единственное, что сильнее её гордости, — это жажда победы. Она непременно бросит тебе вызов.
Я пожимаю плечами.
— Хорошо. — Снова протягиваю ему толстовку.
Он даже не смотрит.
— А ты должна отказаться.
— Нет.
— Похоже, ты не поняла: я даю тебе совет, Хейвен, — выделяет моё имя. В его голосе нет ни высокомерия, ни злобы, но всё равно это меня раздражает.
— А похоже, что ты не понял: я не просила у тебя советов, — шиплю. — И они мне не нужны. Так что спасибо, что одолжил вчера толстовку, а теперь забирай обратно.
Я бросаю её в него, как он когда-то сделал со мной. Молния ударяет его по губе, но он не подаёт виду. Зато его ошарашенное лицо почти забавляет.
— Почему такая агрессия? — спрашивает он, поражённый. — Я же пытаюсь быть вежливым. Ты даже не представляешь, каких усилий мне это стоит.
— Да, очень вежливо было вчера — сидеть и смотреть, как я раздеваюсь, и подбадривать: «Давай, Хейвен».
Шрам на его лице криво изгибается. Он сжимает ткань в кулаке так сильно, что костяшки белеют.
— Это были правила. Никто тебя не заставлял. Если бы ты не была такой любопытной и сующей нос…
— Любой из вас мог остановить игру! — перебиваю я, разъярённая. Не знаю, почему злюсь только сейчас. Вчера у меня на него претензий не было. — Ты тоже мог. Точно так же, как Аполлон.
Он рычит, едва я упоминаю брата.
— А с чего бы мне? Я тебя не знаю. Мы не друзья. Ты для меня никто. А Аполлон — сраный святоша, которому обязательно нужно всё испортить.
— Тогда и не лезь давать советы, что мне делать, а чего нет, — огрызаюсь я. — Не нужны они мне. Оставь при себе.
Он сжимает челюсть.
— Ладно.
— Ладно, — повторяю я, лишь бы разговор не закончился на его словах.
Его грудь резко вздымается и опадает — явный признак злости.
— Можешь перестать делать вид, будто тебе не понравилась вчерашняя игра, — бросает он. — Уверен, ты пошла бы до конца.
Я не стыжусь признать очевидное, и он получит только правду.
— Конечно, пошла бы. Я бы разделась. Могу сделать это прямо сейчас. Здесь. Перед тобой.
Хайдес оглядывается, словно проверяя, нет ли свидетелей, и только тогда отвечает:
— Мне и Гермеса, расхаживающего голым по комнате, хватает. Ещё одного голого тела я не вынесу. Так что оставь вещи при себе.
Я теряюсь, не находя, что ответить, но упорно хочу поставить точку.
— Отлично.
Гнев мгновенно исчезает, и его лицо становится абсолютно бесстрастным. Как он так легко меняет настроение?
— Можешь идти.
— Я уйду, когда захочу. То есть прямо сейчас. — Разворачиваюсь и начинаю подниматься по мраморным ступеням.
Его голос снова останавливает меня:
— Ошибаешься.
Я поворачиваюсь. Да, это не тот путь. Должна была бы уже привыкнуть. Мой взгляд цепляется за его лицо — и я замираю. Он усмехается в усы.
У меня серьёзная проблема: я не выношу, когда спор заканчивается не в мою пользу.
— И кстати, — добавляю я, — не верю, что тебе не хотелось видеть меня голой. Не знаю, как у тебя получилось соврать так убедительно или вы просто мухлюете со своими приборами, но я не верю.
Он снова становится серьёзным.
— На твоём месте я бы не продолжал этот разговор. Не думаю, что ты справишься с разочарованием.
Я скрежещу зубами. Уже сама не переношу даже звук его голоса. Делаю прощальный жест и ухожу в сторону, откуда пришла.
— Хейвен.
— Чего тебе ещё? — рычу я.
Он отталкивается от стены и идёт ко мне неторопливой походкой.
— Подумай. Что лучше: тот, кто не предупреждает тебя об опасной игре и потом из-за чувства вины останавливает её? Или тот, кто сразу говорит о риске и советует не ввязываться? — бормочет он.
Он возвышается надо мной, склонив голову так, чтобы смотреть прямо в глаза. Его зрачки — омут серой магнетики. И именно в этой близости я понимаю, почему прибор показал ложь, когда я сказала, будто в нём нет ничего, что мне нравится. У него потрясающие глаза.
— Молчание — знак согласия, — бурчит он. — Хорошенько думай над своими выборами, Хейвен. Одного золотого яблока хватило, чтобы разжечь Троянскую войну. Совсем немного нужно, чтобы оказаться в дерьме.
При чём здесь теперь война?
И как так вышло, что роли поменялись? Это ведь я собиралась уйти, оставив его одного. А теперь уже он разворачивается и уходит, подставив мне спину.
— Если я приму вызов Афины, — кричу ему вслед, — и игра обернётся для меня катастрофой… ты остановишь её?
Он не колеблется ни секунды.
— Нет.