ПРАЗДНУЮ СВОЙ НЕ-ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
У греческих божеств нет ни дней рождения, ни конкретных дат появления на свет. Они бессмертные существа, и течение времени для них имеет иное значение.
Арес
СЕЙЧАС восемь вечера, и все куда-то испарились. Ни следа ни моих братьев, ни кузенов. Я искал их в общагах и в кафетерии во время ужина. Даже этот придурок Лиам, который вечно путается под ногами, куда-то делся. Последняя точка — бассейн Йеля, но не думаю, что я в силах вынести даже запах хлорки. Не говоря уже о том, чтобы видеть эту огромную толщу воды, в которую меня швырнули, навсегда испортив мне зрение. Мобильник в заднем кармане джинсов вибрирует. Пришло сообщение. На экране высвечивается: «Коэнсоседка».
Приходи в оранжерею клуба садоводства.
Я кривлюсь, перечитывая сообщение несколько раз. С чего ты взяла, что я вообще знаю, как туда добраться? Я не из тех, кто в свободное время любуется цветочками.
Пока жду ответа, выхожу из здания и медленно бреду по саду. Ты и плавать-то не умеешь, а дорогу к бассейну находишь без проблем.
У меня уже наготове смачное «пошла на хрен». Но меня тормозит еще одно сообщение, снова от Хейвен, где она вкратце объясняет, как пройти к оранжерее. Несмотря на то что я в упор не понимаю, зачем нам там встречаться, я следую её указаниям и иду через сад кампуса, то и дело поглядывая в телефон, чтобы не сбиться с пути.
Прячу телефон и на секунду замираю в нерешительности. А что, если это розыгрыш? Или, что хуже, очередная подстава деда Урана? Но у меня есть номер Хейвен. Она меня не обманывает. Это невозможно. Свет в оранжерее и правда горит, и сквозь прозрачные стены я различаю силуэты нескольких человек. Голубые волосы Поси и натурально-рыжие Хейвен заставляют меня вздохнуть с облегчением. Я потерял добрую часть зрения неделю назад и пока не готов частично лишиться слуха или чего-то еще, что решит отобрать у меня мой обожаемый дедуля.
Положив руку на дверь и едва переступив порог, я пытаюсь разобраться в ситуации. Щурю здоровый глаз, фокусируясь на обстановке. Гирлянды с теплым светом обвивают растения и цветы, создавая атмосферу, которую я никак не ожидал здесь увидеть. А в центре, на столике, стоит торт. Здесь даже Тейя и Гиперион, не говоря уже о моих братьях, кузенах, Хелл, Харрикейн и Лиаме. Все они стоят вокруг стола. Кто-то повесил на стену растяжку: С НЕ-ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, АРЕС!
Так. Я в полном замешательстве. — Что происходит? Что всё это значит?
Вперед выходит моя сестра Гера, протягивая руку и пытаясь найти мою. — Подойди ближе, братишка.
Я переплетаю свои пальцы с её и позволяю ей подвести меня к торту и семье. — Я всё равно не понимаю.
Хейвен делает шаг ко мне, и Хайдес убирает руку, которой обнимал её за плечи. — Хелл пришла к нам сегодня днем и рассказала, что ты не знаешь дня, когда родился. Твои братья, конечно, и так это знали. Но мы — нет. Поэтому мы решили устроить… особенный праздник.
— Это всё еще не объяснение.
Хайдес закатывает глаза. — Какой же ты нудный.
— Если хочешь… — Тихий, неуверенный голосок Хелл пробивается сквозь шум в моих ушах, хотя звучит для меня так, будто она кричит.
— Если я хочу?.. — подталкиваю я её.
Любая моя попытка держать её на расстоянии во имя ненависти, которую я должен испытывать за её предательство, неизменно терпит крах. Маленькая часть меня убеждена, что это она разболтала Танатосу о моей фобии воды, но куда большая часть уверена — она этого не делала.
— Ты можешь сам выбрать день и месяц, которые тебе нравятся. Отныне это будет твоя дата рождения. И мы будем праздновать её вместе с тобой, — заканчивает Хелл.
Я обвожу взглядом всех присутствующих. Они улыбаются, молча подбадривая меня принять это предложение и самому решить, когда мне было суждено родиться.
Я чувствую это — тот самый миг, когда во мне что-то ломается. Разлетается на миллиарды осколков.
Но не в плохом смысле. Не всегда то, что ломается, означает потерю. «Свет проникает через трещины», как кто-то утверждал. И именно это происходит сейчас со мной. Клетка вокруг моего сердца трещит по швам, и этот паршивый орган начинает колотиться так сильно, что я боюсь, он подкатит к горлу и я его выплюну.
Я не могу это контролировать, не могу сдержаться, не могу помешать этому случиться. Потому что это происходит раньше, чем я успеваю осознать.
Я разрыдался. Я бы сам не поверил, если бы не слышал звук своих всхлипов и не видел потрясенных лиц людей перед собой. Я рыдаю как ребенок, прижав руку к груди. Я никогда так не плакал. Эмоции захлестывают меня с головой — мне трудно дышать, и кажется, что я уже никогда не смогу остановиться. Я лихорадочно тру лицо руками, нервными жестами смахивая слезы. Но они продолжают катиться, и всхлипы не утихают.
Внезапно я снова стал маленьким мальчиком. Мальчиком, который смотрел, как мать возвращается домой, в надежде, что в пакете из супермаркета будет еда, а не очередные бутылки дешевого пива и крепкого пойла. Мальчиком, который ждал дня, когда мать придет домой с тортом и скажет: «Сегодня твой праздник, поздравляю!» Мальчиком, который видел, как одноклассники отмечают свои дни рождения и хвастаются подарками от родителей, и гадал — почему у него всё не так.
— Мам, а когда у меня день рождения? — Не знаю, Кайден. — Почему не знаешь? — Потому что мне плевать на твой день рождения. Закончил с вопросами? — Почему тебе плевать? — Потому что ты вообще не должен был рождаться. — Но почему? — Иди в свою комнату, ты меня сегодня задолбал.
Чьи-то руки обнимают меня, а ладонь прижимает мою голову к теплой, пахнущей парфюмом груди. Меня крепко держат. — Всё хорошо, — шепчет голос Хайдеса Малакая Лайвли.
Последний человек в мире, от которого я бы этого ожидал.
И, вопреки всем прогнозам, всхлипы затихают, а дыхание начинает выравниваться. Все продолжают улыбаться, хотя на лицах еще читается тень потрясения от увиденного. Моя мать Тейя не сводит с меня глаз и беззвучно плачет, прильнув к отцу. Он улыбается, растроганный, и ободряюще кивает.
— Ну так что, сделаешь это? Выберешь день и месяц? — спрашивает Гермес.
Я киваю и шмыгаю носом. Слышу, как кто-то просит салфетку, и через пару секунд Хайдес, отстранившись, протягивает её мне. Я с силой сморкаюсь, не торопясь.
— Мне нравится тридцать первое октября, — бормочу я. — Последний день октября? — уточняет Гера.
Я выдавливаю улыбку и киваю. Начинаю чувствовать неловкость под прицелом всех этих взглядов. Указываю на торт и растяжку: — Зачем торт? Зачем праздновать? Почему именно сегодня?
Гиперион берет слово и легонько хлопает по стопке бумажных тарелок, в которых лежат многоразовые приборы из кафетерия. — Нам так и не удалось узнать день твоего рождения. Мы пытались назначить его на день, когда мы тебя усыновили, но ты никогда не хотел его праздновать. Помнишь тот первый раз? Ты так разозлился, что мы испугались, что ты с нами больше никогда не заговоришь.
Тейя прерывает его всхлипом, и Гиперион нежно гладит её по лицу.
— Мы больше не настаивали, и я об этом жалею. Нам следовало дарить тебе подарки, а не пускать всё на самотек, — подводит итог отец.
— Сегодня мы хотим отпраздновать все те двадцать дней рождения, которые ты никогда не праздновал, Арес, — дрожащим процессом произносит мама.
Я с трудом сглатываю. Снова тянет реветь. Слезы так и просятся наружу. Господи, как бы я хотел, чтобы мне удалили слезные протоки.
— Аполлон даже оклемался вовремя, чтобы испечь тебе торт! — восклицает Лиам.
Это классический именинный торт, покрытый кислотно-зеленой глазурью — как раз в моем вкусе. На нем горят двадцать зажженных свечей; их огоньки едва заметно колышутся, ожидая, когда их задуют.
Только сейчас я замечаю, что Аполлон здесь, с нами. Для парня, которого подвесили и который едва не отдал концы, выглядит он вполне сносно. Он машет мне рукой и бросает: «Привет, Циклоп».
— Здорово, Северус Снейп. — Полагаю, теперь мы квиты за все те разы, что я над ним стебался. — Спасибо за торт.
Аполлон фыркает, но его губы расплываются в улыбке. — Ну давай, задувай уже.
Все отходят на другую сторону стола, оставляя меня один на один с тортом. Я открываю рот, чтобы дунуть…
— Стой! — тормозит меня Лиам. — Ты должен загадать желание! Про себя. И, само собой, нельзя его называть, а то не сбудется.
Ладно.
Желание? Чего мне желать? Любую вещь, в которой я нуждаюсь, я могу купить за деньги. Наверное, не стоит желать чего-то материального. Мой взгляд цепляется за Хелл. Она кажется такой крошечной между Гермесом и Посейдоном, что я едва не смеюсь. Она смотрит на меня в ответ, и время словно замирает.
— Это ты предложила идею, чтобы я сам выбрал дату?
Она уже пытается пойти на попятную.
— Да, это была её идея, — встревает улыбающаяся Харрикейн. — Моя Хелл всегда была чудесной подругой.
Ага. Чудесной подругой.
Зевс кашляет. И я понимаю, что до сих пор пялюсь на Хелл. Возвращаюсь к торту и свечам, которые должен задуть. Желание.
Чего я хочу? Мысль приходит мгновенно — возможно, потому что она всегда была в моей голове, просто я никогда не позволял ей всплыть на поверхность. Потребность, зарытая годами. Я желаю… заполнить каждую часть себя, в которой чувствую пустоту, холод и тьму. Каждую часть меня, которая есть хаос.
— Такими темпами мы и правда до тридцать первого октября досидим, — комментирует Лиам. — Ай! Ну и за что, Герм?
Я улыбаюсь и задуваю свечи, гася все огни одним махом. Раздаются аплодисменты, Гермес и Посейдон свистят. Мать всё еще плачет, но хотя бы улыбается и выглядит спокойнее. Кто-то хлопает меня по плечу, другие обнимают; все болтают со всеми, и атмосфера такая жизнерадостная, что я и сам чувствую себя легче.
Лиам даже притащил портативную колонку, поставил её рядом с растением и теперь выбирает музыку. Гермес крутится рядом и помогает.
— Бритни идеально подойдет, она пробудит в Аресе его внутреннюю стриптизершу. Но я бы начал с чего-то помягче…
Афина, Гера и Зевс собрались в кружок и о чем-то переговариваются. Вскоре все разбиваются на группки. У стола остаются лишь несколько человек.
Мать протягивает мне нож. — Именинник режит торт.
Первым делом я думаю о Хелл. И правда — она всё еще здесь. Единственная, не считая моих родителей. Она выглядит неловко, будто не знает, к кому прибиться. У Харрикейн таких проблем нет: она выбирает музыку вместе с Гермом и Лиамом, болтая с ними так, словно знает их всю жизнь.
Хелл разглядывает торт и покусывает губу. — Можно мне кусочек? Только не очень большой, если можно.
Я не комментирую и не показываю удивления, чтобы не спугнуть её. Даже улыбку сдерживаю. Не знаю, почему меня это так радует, но я отрезаю ей кусок ровно того размера, который она просила, и кладу на тарелку.
Хелл берет первую порцию на вилку и довольно мычит.
— Вкусно?
— Фисташка и горький шоколад, — сообщает она.
Аполлон, чертов кулинарный гений.
Я начинаю нарезать куски для всех остальных, но вместо того чтобы разносить их самому, поручаю матери помочь мне с раздачей десерта. Хелл остается у стола; она ест медленно, маленькими кусочками, и изучает каждое мое движение так, будто это самое интересное зрелище в мире.
Я не знаю, какие слова подобрать, чтобы сказать то, что хочу.
— Знаешь, остальным было бы приятно с тобой пообщаться, — решаюсь я. — Ты всем нравишься.
Хелл кажется задетой за живое. — А.
Я замираю с ножом в воздухе. Передаю его отцу и знаками прошу подменить меня на минуту.
Подхожу ближе к Хелл. Её инстинктивная реакция — сделать шаг назад. Я фыркаю и шагаю вперед, сокращая дистанцию. — Если я отвлекусь хоть на миг, ты опять сделаешь ноги, как два вечера назад на том двойном свидании?
Она театрально округляет глаза. — Как… Я… — Оправданий нет, и она это знает. — Я устала. В тот день слишком много всего навалилось, и я… Думаю, ты можешь это понять, несмотря ни на что.
Нет, я этого не понимаю. Вообще-то, меня это бесит. И я не могу объяснить почему. Бывают моменты, когда я ненавижу эту девчонку с такой силой, что хочется орать на неё. А бывают — когда чувствую, как сердце в груди разлетается в труху.
— Через сколько вы заметили, что я ушла? — спрашивает она через паузу. Кусок торта съеден наполовину.
Через сколько вы заметили, что я ушла? Остальные? Не знаю. Я? Я видел даже, как она попрощалась с Зевсом и Лиамом, которые её не услышали, и как пошла платить.
Я заметил это мгновенно, как бы мне ни тошно было это признавать. Но я не могу ей этого сказать. Неловко опускаю голову.
— Прошло какое-то время. Ты ушла очень тихо.
Она пожимает плечами с едва заметной улыбкой. — Ну да. Мне часто говорят, что я — «тихое присутствие». Что я никогда не шумлю.
Еппуре, Хелл Фокс, для меня это не так. Это еще одна вещь, которую я ненавижу: я замечаю тебя, даже когда ты шепчешь и ходишь на цыпочках.
Я учусь приглушать шум этого мира, чтобы отчетливо слышать твой голос. Я отсекаю любой посторонний звук, чтобы уловить даже твое дыхание.
Дверь оранжереи внезапно распахивается с грохотом, заставляя всех обернуться в сторону входа. Всех, кроме меня.
Хелл смотрит куда-то мне за спину, нахмурив лоб. — А это еще кто?
— Не могу поверить, — бормочет Хейвен.
Я медленно оборачиваюсь. Даже с моим подпорченным зрением невозможно не узнать человека, который стоит там, скрестив руки на груди и привалившись к дверному косяку.
— Тут что, вечеринка в честь дня рождения? — риторически спрашивает вошедшая. — Почему же ты меня не пригласил, Арес? — Она картинно кривит губы.
— Какого дьявола тебе здесь надо? — наседаю я.
— Ах, точно. — Она заливается фальшивым смехом. — Вы же уже давно повернулись ко мне спиной и бросили, будто мы никогда и не дружили. Глупо было ждать приглашения.
— Джек… — Коэн делает шаг вперед, пытаясь подойти к ней. Когда она оказывается рядом со мной, я её придерживаю. Что-то здесь не так.
Hurricane ромпе иль силенцио. — Кто такая Джек?
— Она была соседкой Хейвен по комнате, а еще — большой подругой её брата, моей и Ареса, когда тот еще притворялся милым и спокойным парнем по имени Перси, — быстро поясняет Лиам. — Потом Хейвен и Джек поссорились, и отношения… охладели.
Джек ни капли не изменилась. Всё то же скучающее и озлобленное на весь мир выражение лица; каштановые растрепанные кудри обрамляют лицо без макияжа, но с правильными чертами.
— Да, мы с Хейвен поссорились, и никто из вас больше ни разу не зашел спросить, как я. Вы приняли её сторону, и я просто перестала для вас существовать.
— Ты повела себя как стерва, — напоминаю я ей без капли жалости. — Ты обвинила её в том, что Ньют в коме. Наговорила ей кучу гадостей. И если уж это говорю тебе я, тебе стоит призадуматься.
Моя ответ злит её еще сильнее.
— С друзьями так не поступают. Вы меня бросили. Мы с Перси были такими друзьями… — шипит она. — Ты же знаешь, Арес.
— Вот именно. Перси. А я — не Перси.
Джек глубоко вдыхает и начинает идти вперед, не сводя своих темно-ореховых глаз с моих. То есть с моего глаза. Господи, как же бесит быть полуслепым.
Хейвен пытается встать между нами. — Джек, мы можем поговорить. Мы еще можем всё исправить.
Она бросает на неё безразличный взгляд, будто перед ней пустое место, и снова переключается на меня. — С завтрашнего дня для тебя я больше не Джек. Я — Ахилл. И я организую твоё второе испытание, двуличная ты сволочь.
Я криво усмехаюсь. — Я так и чувствовал, что ты здесь не ради кусочка торта.
Джек отвечает мне такой же иронией. — Какой молодец.
— Ладно, сценку ты разыграла, — агрессивно вклинивается Хайдес; кажется, он едва сдерживается, чтобы не выставить её силой. — Может, свалишь уже и не будешь портить нам вечер?
— С завтрашнего дня ты сможешь по полной выносить мне мозг своей игрой, Джек, но сейчас пора баиньки. Что скажешь? — предлагаю я.
В этот момент она делает шаг назад, но уходить не спешит. — Советую паковать чемоданы, Арес. Следующее испытание пройдет на Олимпе, одновременно с Весенним балом.
И затем она делает то, что приводит меня в ужас. Она поворачивается к Хелл и Харрикейн.
— А барышни Хейзел Фокс и Харрикейн Смит любезно приглашаются поехать с нами.