ОТ МАТЕРИ К СЫНУ
Месть — это сквозная тема божественных семейных отношений в греческой мифологии. Эринии (называемые также «Фуриями»), рожденные из крови Урана, когда его сын Кронос оскопил его, олицетворяют возмездие за преступления против родственников и преследуют любого, кто нарушит священные законы семьи.
Арес
СТОИТ мне переступить порог кафетерия Йеля, как неподалеку чья-то рука начинает активно разрезать воздух.
— Арес, сокровище мое! — вопит моя мать, Тейя.
Я спешу к уединенному столику, который она выбрала, и сажусь напротив. Встречает она меня недовольной гримасой. — Серьезно? Что это за холодность?
Я фыркаю. — Ты заорала на всё заведение, выставив меня на посмешище.
— Значит, это неправда, что ты мамин любимчик? Стесняешься признать?
— Да, я мамин любимчик, и я тебя люблю, но не обязательно рушить мою репутацию, — бормочу я. — В этом университете мы, Лайвли, — устрашающее семейство, которое заправляет аморальными Играми.
Тейя улыбается и, будто и не слышала моих слов, постукивает пальцем по щеке. Я тянусь через стол, чтобы поцеловать её.
— Вот теперь я довольна!
Не могу сдержать улыбку. Обожаю свою мать. За все те страдания, что я хлебнул с биологической мамашей, жизнь решила вознаградить меня таким человеком, как Тейя. Она пододвигает мне блюдце с куском шоколадного торта. Пару вилок она уже успела съесть.
— Нет, спасибо, я только что пообедал, — отказываюсь я.
— А я думала, ты захочешь десерт… — в её карих глазах вспыхивает лукавство, — …если только десерт тебе уже не подала Харрикейн в виде сладкого поцелуя или чего-то побольше. Вы уже переспали?
— Мам, у нас всего второе свидание. И первое наедине. Она из тех, кто не торопит события.
Этим утром мы с Харрикейн снова выбрались в город и пообедали вместе. Как и советовали Поси, Гера и Зевс, я выждал два дня после того двойного выхода, прежде чем написать ей и позвать на второе свидание.
Мы ходили в фастфуд тут неподалеку от кампуса. Ничего серьезного или пафосного. Я не привык проводить слишком много времени с одной и той же девушкой. Особенно если приходится только разговаривать, и нет даже намека на невинные обжимания.
Слава богу, Харрикейн не просекла, что два вечера назад я нагло наврал, затащив всех в «Салатный рай» под предлогом, что поблизости нет фастфудов. Конечно, они были — как резонно заметил Лиам, мы в Америке. Но этот орган-предатель размером с кулак заставил меня так поступить ради Хелл.
— Ну и как, вы узнали друг друга получше? Сколько вы пробыли вместе? — продолжает Тейя с набитым тортом ртом.
— Часа два. И да, я узнал её лучше.
Моя мать распахивает глаза. Уголки её губ перемазаны шоколадом. Выглядит как ребенок.
— Почему так мало?
Я сверяюсь с часами на запястье. Почти два. Пытаюсь осмотреться. Кафетерий почти пуст, но мое никудышное зрение не позволяет понять, нет ли среди тех фигур вдалеке кого-то знакомого. Не позволяет увидеть, пришла ли уже Хелл.
— Потому что в половине третьего у меня встреча с профессором, — сочиняю я на ходу.
К счастью, я мастерски умею врать. Проблема в том, что люди в курсе, что я прирожденный лжец, и каждое слово, вылетающее из моего рта, нужно делить на два.
Тейя задумчиво кивает. Наверняка взвешивает ту херню, которую я ей сейчас скормил. — Хорошо, сокровище. Но помни: ложь всегда воняет. И сейчас я чувствую просто ужасный запах.
Я нервно барабаню пальцами по столешнице. Дверь кафетерия открывается, и вслед за каким-то блондином появляется знакомое каре Хелл. Не знаю, видела ли она меня, но она идет прямиком к стойке заказывать обед. Полагаю, свой обычный салат.
— В общем, расскажи мне больше о Харрикейн. Она хорошая девушка?
— Да. Пожалуй. У неё реально классная задница. — Я хмурюсь. — Из того, что я смог разглядеть. — Указываю на свой левый глаз под повязкой.
Стоит мне напомнить об инциденте, Тейя в порыве ярости хлопает вилкой по столу. — Пусть Уран молит богов, чтобы сдохнуть от старости раньше, чем он попадется мне на пути. Иначе я вырву ему глазные яблоки и заставлю их проглотить.
Моя мать не слишком спокойно восприняла мою внезапную слепоту. Пока отец, Гиперион, сокрушался и выбрал тактику поддержки, Тейя начала изрыгать проклятия и строить планы по убийству моего деда.
Зевсу пришлось силой удерживать её на диване, пока Гера заваривала ей ромашку. Я почти уверен, что Дионис подмешал туда транквилизатор, потому что мать успокоилась подозрительно быстро. Это воспоминание наталкивает меня на вопрос.
— Кстати, а где папа? Ты одна приехала?
— Он с Хейвен. Ты же знаешь, у твоего отца «синдром спасателя». Переживает, что она еще не отошла от того, что случилось в лабиринте, от предательства отца и этого шрама. Решил воспользоваться случаем и провести с ней время.
Классический Гиперион Лайвли.
— Не удивлюсь, если через неделю он подкатит к ней с бумагами на удочерение, — вставляю я, задумавшись.
Тейя улыбается — она тоже знает, что он на такое способен.
— Возвращаясь к важному, — продолжает она, — я рада, что у Харрикейн классная задница. Но я бы хотела узнать и о её характере. Мне бы хотелось увидеть тебя влюбленным. Остепенившимся. Счастливым. Главным образом потому, что у меня уже сил нет утешать девиц в слезах.
Я чешу затылок и бросаю беглый взгляд на стойку. У Хелл уже в руках тарелка с салатом и кошелек, но она замерла перед витриной с десертами. Я вижу какие-то цветные пятна — значит, там осталось несколько кусков. Она решает, какой купить? Не может выбрать вкус? Или вообще думает, стоит ли его брать?
— Арес? — Тейя щелкает пальцами у меня перед лицом. Едва по носу не попадает.
— А?
— Я задала тебе вопрос. Про Харрикейн. Девушку, с которой ты встречаешься. Но ты, судя по всему, слишком занят, отслеживая движения другой.
Дерьмо. Она заметила Хелл? Как она вообще её запомнила? Видела-то всего раз, минуты пять, не больше.
— Я? Нет. То есть да. Может быть. Погоди, я не помню, что ты сказала. Ты о чем-то спросила?
Мать замирает, а потом заходится колоритным смехом и откидывается на спинку диванчика.
Тейя Лайвли — это стихийное бедствие, та самая искра безумия, которая делает интересными даже самые нудные вещи. Прямолинейная, искренняя, лишенная тормозов. Она — моя идеальная копия, и просто невероятно, что у нас нет кровного родства.
— Арес, я скажу тебе это один-единственный раз, потому что очевидно — ты еще не готов признаться себе в своих чувствах. — Её внезапная серьезность заставляет меня насторожиться. — Спать с девушкой, которая к тебе что-то чувствует, неправильно, и ты делал это много раз. Но там вина была на тех, кто хотел видеть в тебе то, чего ты никогда не показывал. Но встречаться с девушкой, быть с ней милым, пока твое сердце тянется совсем в другую сторону — это куда хуже. Даже если ты не тащишь её в постель. Даже если ты просто целуешь её или придерживаешь дверь. Ты сделаешь ей гораздо больнее. Так что следи за тем, что творишь.
Я застываю, потеряв дар речи, как полный кретин. Тонкий голосок в голове орет, что она права, но второй — безрассудный — шумит гораздо громче и мгновенно его заглушает.
— Я не… — пытаюсь я вставить слово.
Она вскидывает палец, призывая к тишине. — Думаешь, никто не заметил, как ты пошел за Хелл в туалет в том дерьмовом месте, где подают один силос?
— Я не был с ней в туалете. — Даже для моих ушей это звучит фальшиво.
Тейя скрещивает руки на груди и сверлит меня взглядом. — Знаешь, что выпалил твой кузен Гермес, когда ты вернулся через две минуты после Хелл?
— Что-то мне подсказывает, что я не хочу этого знать.
— «Парни, а чё это у Ареса стояк?» — безупречно пародирует она манеру Гермеса.
Я с силой прикусываю губу. Тело Хелл было прижато к моему, как я, черт возьми, должен был остаться бесстрастным? Боже, они что, всё видели? Она же чертовски красивая.
Но не как Харрикейн. Из-за Хелл я и правда подыхаю, как последний придурок.
Я кашляю. — Мое сердце никуда не тянется. Я узнаю Харрикейн. Я пытаюсь стать другим человеком. Харрикейн милая и никогда не говорит лишнего. Она — моя противоположность, а противоположности дополняют друг друга.
Тейя выгибает бровь. И что я опять сказал не так? — Арес, ты сам ни хрена не понимаешь, что несешь. Разберись уже в себе: сядь с хорошей бутылкой водки и хорошенько подумай, что творится в твоей пустой голове. Ладно?
Я вздыхаю. — Ладно, мам.
Она тянется ко мне и легонько щипает за щеку. — Вот и умница, сокровище мое.
Я выдавливаю ухмылку. Пускай я козел, немного социопат, фанат хаоса с невероятной тягой к созданию проблем просто ради того, чтобы позырить на чужую панику; пускай я эгоист, нарцисс, ни разу не душа компании, импульсивный и чертовски красивый — но при этом я маменькин сынок.
Да, Арес Лайвли — маменькин сынок, который тает, когда мать треплет его по щеке и называет «сокровищем».
Тейя возвращает меня в реальность, оборачиваясь к стойке кафетерия. — Я бы съела еще кусочек торта. Там остался последний шоколадный. Если только твоя подружка соизволит его купить. Сколько она еще собирается там стоять столбом?
Я тоже оборачиваюсь. Хелл всё еще там. Я начинаю испытывать странное чувство, которое я бы назвал… «жалость»? Нет, у жалости негативный подтекст. Скорее, я чувствую нежность к этому мелкому существу в мятой и огромной одежде, которая прижимает к себе свой салат и гипнотизирует последние куски торта.
— Её ведь зовут Хелл, так? — Да, а что…
— Эй, Хелл! — вопит Тейя, вскакивая. Она неистово машет руками, отчего все браслеты на её запястьях начинают оглушительно звенеть. — Девушка в синей толстовке Йеля, которая застыла у прилавка! Сюда!
Могу себе представить реакцию Хелл, хоть я и вижу плоховато. Она наверняка превратилась в соляной столп.
— Иди к нам! — зазывает моя мать.
Я хватаю Тейю за запястье, пытаясь её утихомирить. — Мам, ты с ума сошла? Перестань. Не зови её, не надо ей сюда приходить.
Я тарахчу так быстро, что глотаю слова. Тейя садится на место с довольным видом. — Слишком поздно. Она уже идет.
Я не свожу глаз… глаза, ладно, с поверхности стола, пока не чувствую присутствие Хелл совсем рядом.
— Привет, — здоровается Хелл. Почему она вечно говорит так тихо?
— Привет, а теперь можешь проваливать, — бросаю я, всё еще задетый тем, как она унизила меня в туалете пару вечеров назад.
— Я не с тобой здоровалась, а с твоей матерью, — парирует она. Она улыбается Тейе, а та в ответ сияет с удвоенным энтузиазмом.
— Знай: я обожаю тебя за то, что ты не стала мне «выкать».
Только этого не хватало — чтобы эти две спелись и начали дружить.
— Почему бы тебе не сесть с нами пообедать? Мы составим тебе компанию, — предлагает мама.
— Я думаю, она вполне может поесть где-нибудь в другом мес… — начинаю я, но меня прерывает острый носок маминой туфли на каблуке. Она пинает меня под столом, попадая точно по голени.
Хелл пятится. — О, в этом нет необходимости. Мне не привыкать есть в одиночестве. Тейя встает и жестом велит Хелл сесть. Если она что-то вбила себе в голову — пиши пропало.
Хелл, слегка скривившись, подчиняется. Она еще даже вилку в руки не взяла, а моя мать уже барабанит по столу ногтями с красным лаком. — Я пойду возьму еще кусочек торта. Скоро буду.
Я уже открываю рот, чтобы сказать ей «нет», чтобы она не оставляла меня наедине с Хелл и прекращала этот балаган. Тейя наклоняется и шепчет мне в самое ухо: — Сокровище мое, веди себя с ней хорошо, не то я затащу тебя на крышу здания и скину вниз, — шипит она. — Поверь, когда-нибудь ты мне за это еще спасибо скажешь.
Легко понять, от кого я унаследовал свои замашки. Я провожаю её взглядом — издерганный и сгорающий от стыда.
Хелл молчит. А я не знаю, чем заполнить тишину.
— Я сегодня гулял с Харрикейн. — Я знаю, — бормочет она, прикрывая рот рукой, пока жует. — Всё прошло очень хорошо, — продолжаю я. — Я рада. — Я воспользовался парой твоих советов из списка. — Отлично.
Я вздыхаю. Разговор не клеится. — Даже послушал несколько песен Шопена.
Если верить списку Хелл, Харрикейн без ума от этого типа, который жил в эпоху динозавров и бренчал на пианино.
Она на секунду замирает, а затем возвращается к обеду. — Лучше называть их «сонатами», а не «песнями». Мы говорим о Шопене, а не о Бритни Спирс.
Я кривлюсь. — Бритни, вообще-то, куда более иконична.
Хелл едва сдерживает улыбку. Бинго. Кажется, ситуацию еще можно спасти. Ладно, я всё еще на неё злюсь, но если у нас с Харрикейн всё срастется, мне придется как-то мирно сосуществовать с её подругой и соседкой.
Так, надо найти другую тему, пока мать не вернулась. Ищу её глазами. Она застыла у стойки с тарелкой в руках. Ест торт и пристально наблюдает за нами. Делает мне знак — мол, давай, говори. Зараза.
Хотя, пожалуй, я могу сделать еще одну попытку и спросить кое-что важное. — Слушай, Гений, мне нужна еще одна помощь по части Харрикейн…
Хелл уставилась на меня своими глазами олененка. Она ненавидит, когда я называю её «Гением». А я обожаю то, как она это ненавидит.
— Слушаю, Полифем.
Мне бы обидеться, но я сам едва сдерживаю смех.
— Харрикейн спросила, кто я по знаку зодиака — хочет понять, подходим ли мы друг другу астрологически. Может, посоветуешь какой-нибудь?
— Вы виделись всего два раза, а ты уже хочешь ей врать? — обвиняет она.
Не говори ей. Забей. Пусть верит во что хочет. Не рассказывай ей. Промолчи, идиот.
— Нет, — бормочу я. — Просто я… я не знаю, какой у меня знак зодиака.
Хелл замирает с вилкой в воздухе. — Как это ты не…
— Я не знаю, когда я родился, и никогда не праздновал день рождения. Моя биологическая мать мне так и не сказала, ей было плевать, — быстро объясняю я.
Между нами повисает тишина. Я жду взгляда, полного жалости, но Хелл лишь в нерешительности покусывает нижнюю губу.
Моя мать вечно была под кайфом. Забеременела по ошибке. Заметила, когда делать аборт было уже поздно. Пыталась избавиться от меня сама, но не вышло.
Я родился дома, потому что, сунься она в больницу, все бы увидели, что она законченная торчуха, которая упарывалась даже во время беременности. Если она когда-то и знала день моего рождения, то предпочла мне не говорить. Но я думаю, она просто забыла — настолько у неё выжгло мозги.
— Она любит Козерогов, — наконец произносит Хелл. — Козерогов… — неуверенно повторяю я.
Мне стыдно признаться, что я даже названий знаков не знаю. — А нельзя запросить данные в загсе? — спрашивает она.
Я жму плечами. — Я родился дома. Моя био-мама кололась так сильно, что её руки были похожи на куски дырявого сыра, — пытаюсь я сострить, чтобы разрядить обстановку, но голос предательски дрожит. — Меня зарегистрировали гораздо позже, но к тому моменту она уже напрочь забыла день и месяц. Вписали два рандомных числа, но я их никогда не считал своими.
Если бы в мире была справедливость, соцслужбы нашли бы меня гораздо раньше и помогли. Не то чтобы дети в таких случаях всегда попадают в места получше, но даже жить под мостом было бы проще, чем с моей матерью. Мы обитали в раздолбанной трешке в районе, забытом богом и полицией. Всем было плевать на нас. Всем было плевать на меня. Чтобы меня спасли, мне пришлось едва не погибнуть в море.
— Ну, Хелл, на кого ты тут в Йеле учишься? — врывается голос Тейи, которая приземляется за стол так стремительно, что я вздрагиваю.
— Математика. Как и у твоего сына.
Даже моя мать замечает, что тон, которым это было сказано, совсем не радостный. — Какая гадость эта математика. Я таблицу умножения-то с трудом помню. А что тебе на самом деле нравится в этой жизни?
Хелл невесело усмехается и качает голвой. Прядь волос падает ей на лицо, и она убирает её назад.
— Мне нравится литература. Люблю писать, люблю слова, — отвечает она выпалом. И только договорив, осознает, что открыла часть души совершенно незнакомому человеку.
— И что же ты пишешь? Стихи, как этот ваш Лиам Джузеппе?
Хелл прыскает. Она бросает взгляд на надкушенный кусок торта, а затем снова на Тейю. — Нет, мне нравится писать романы. Короткие рассказы. И, прежде всего, сказки.
Я навостряю уши и незаметно придвигаюсь к Хелл поближе. Этих подробностей даже я не знал, и мне чертовски любопытно услышать больше.
Тейя смотрит на неё так, будто перед ней шедевр, знаменитое произведение искусства, которое ты всю жизнь видел только на картинках в учебниках, и вот оно, наконец, перед тобой. — Я бы очень хотела почитать что-нибудь твое. Можно? — спрашивает она.
Щеки Хелл становятся пунцовыми, она опускает голову, пытаясь это скрыть. Она такая милая и беззащитная в этот момент, что меня аж тошнит. Сейчас я ненавижу её сильнее, чем когда она унизила меня в туалете или когда я узнал, что она разболтала о моей фобии воды.
— Я не очень способная. Это не то, что стоит…
— Кто тебе сказал, что ты не способная?
— Никто.
Тейя не верит ни единому слову и ждет правды.
Хелл вздыхает. — Мама. Она нашла мои рассказы в комнате, прочитала без спроса, а потом заявила, что это не мой путь и мне нужно нацелиться на что-то другое.
— Чертова стерва, — шипит Тейя. — Извини, без обид.
— Чертова стерва, — эхом отзываюсь я. — А я вот с обидой говорю.
Тейя протягивает мне кулак, и я стукаюсь об него своим.
— Итак… — Мать достает телефон и смотрит на время. — Тебе не пора, Арес? Ты разве не говорил, что у тебя встреча с профессором? Та самая, из-за которой ты прервал свидание с подругой Хелл, чтобы быть свободным к половине третьего?
Дерьмо. Она либо это специально, либо просто решила развлечься, включая режим стервы. Моя мать — единственная, кто умеет заставить меня расплачиваться по счетам.
Взгляд Хелл вонзается в мой. Она поняла истинную причину? Или просто в замешательстве?
Раз уж мать выставила меня дураком, я встаю и притворяюсь, будто поправляю штаны, вытирая об них ладони. На самом деле я просто стираю пот, который выступил на руках.
Боже, я становлюсь чувствительным пацаном вроде Малакая. Еще немного, и я зарегистрируюсь в Тамблере — тогда можно будет сразу пустить пулю в горло.
Я успеваю сделать только шаг, когда мать вытягивает ногу и ставит мне подножку. Я едва успеваю это заметить и хватаюсь за её же руку, которую она мне подставляет.
— И это ты так с матерью прощаешься, Арессик?
— Арессик? — переспрашивает Хелл, прыская со смеху на середине слова.
Я наклоняюсь к матери и целую её в висок. — Созвонимся. — Киваю Хелл. — Пока.
Я быстро иду к выходу и не замечаю, что задерживаю дыхание, пока не оказываюсь за дверями кафетерия. Выдыхаю весь воздух и замираю на пару секунд, прежде чем отправиться в общагу.