ЗА КУЛИСАМИ
Гермес
Тяжело жить с грузом вечного желания совать нос в чужие дела. Да, я называю это «грузом», а не «недостатком», потому что в данной ситуации я — жертва. Я не просил рожать меня с непреодолимой тягой вечно лезть в чужую личную жизнь. Мне нравится наблюдать за перипетиями тех, кого я знаю, это меня до безумия развлекает.
Когда началась игра Ахилла, я уже знал, что эта ночь принесет разборки и драмы.
Для меня это всё равно что стоять за кулисами театра; в конце концов, Шекспир научил нас, что весь мир — сцена, на которой мы, люди, всего лишь актеры. Множество маленьких историй с разными протагонистами, сменяющими друг друга на подмостках, пока я стою за кулисами и наслаждаюсь спектаклем из привилегированной позиции.
Я наблюдаю через стеклянные створки двери, выходящей в гостиную виллы. Они все там, в сборе. Кто-то стоит, кто-то сидит, кто-то мечется из угла в угол, не в силах замереть. Каждый из них — главный герой своей истории.
Я же всегда остаюсь второстепенным персонажем, который просто присутствует. Иногда это грустно. Но сегодня это означает, что моя жажда любопытства будет утолена.
Я захожу в дом последним. Но никто не обращает на меня внимания, пока я закрываю за собой дверь и поудобнее прислоняюсь к стене.
АКТ I
На крыльях любви перелетел я эту стену, ибо для любви нет преград, а то, что она может, она всегда смеет. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
Гера сидит на диване, низко опустив голову, не в силах посмотреть в лицо даже родителям. Она теребит руки, которые дрожат как осиновые листья, и мне так её жаль, что впервые в жизни мне хочется уйти и не присутствовать при том, что сейчас произойдет. Гиперион стоит, уперев руки в бока, и мерит комнату шагами.
— Гера, скажи нам хоть что-нибудь. Ситуация невыносимая. — Тейя садится рядом с дочерью и гладит её по спине.
— Дорогая, мы тебя не осуждаем, но нам нужно это обсудить. Ты же понимаешь, да? Как бы ни было трудно, мы должны.
— О чем нам тут обсуждать, мам? — именно в этот момент Зевс прерывает молчание и вскакивает на ноги. От этого резкого движения Гера поднимает голову. Кажется, она боится его сильнее всего на свете.
— Нет, пожалуй, лучше об этом не говорить, — произносит он.
— Ну же, Зевс, не начинай, — одергивает его Тейя.
Зевс и Гера встречаются глазами впервые за вечер. Ни один из них не отводит взгляд. Сцена становится настолько интимной, что многие из присутствующих пытаются сделать вид, будто их здесь нет. Кроме меня. Я не хочу упустить ни мгновения.
— Зачем ты всё испортила, Лиззи? — шепчет Зевс. Как только звучит её настоящее имя, губа Геры начинает мелко и сильно дрожать.
— Испортила? — повторяет она.
Зевс кивает. — Да, испортила. Я всегда любил тебя и люблю так, словно мы родные брат и сестра. Настолько, что жизнь за тебя отдал бы.
— Я ничего не делала и ничего не искала! — внезапно выкрикивает она.
— Она ни в чем не виновата. Она всегда держала свои чувства при себе. Она даже не думала признаваться или говорить об этом, потому что знала, к чему это приведет. Она всё хранила внутри, она просто хотела, чтобы это осталось её тайной. Она всегда страдала молча и никому не жаловалась, — подает голос Арес.
Повисает неловкое молчание: теперь всем ясно, что Арес был в курсе чувств Геры. Будь то любовь, влюбленность или что там еще.
Тейя вступает в разговор, мягко озвучивая мысли каждого:
— Никто не виноват. Виновата сама человеческая природа. Мы все совершаем и совершали ошибки, которые привели нас туда, где мы есть, и сделали теми, кто мы есть.
Гера пользуется моментом, чтобы взять слово. В конце концов, она — главная героиня этой драмы.
— Мне жаль, Эзра. Я не знаю, как это могло случиться…
— Что ж, забудь об этом, Лиззи. Это позорно, — обрывает её он с такой холодностью, что даже я выпадаю в осадок.
Тейя берет дочь в объятия и пытается её укачать, пока Геру сотрясают рыдания.
— Не смей так разговаривать с сестрой, — ругает она его. — Не так мы вас растили.
Гиперион кладет ему руку на плечо. — Тебе лучше уйти, Зевс.
— Я… — пытается тот вставить слово.
— Прости, — поправляется Гиперион, и его челюсть напрягается. — Это не совет. Это приказ. Уйди и оставь сестру в покое, раз уж в тебе нет ни капли сострадания.
Зевс вырывается из хватки отца и направляется к входной двери. — Отлично, выгораживайте единственного человека, который неправ!
Тейя, всё еще прижимая к себе Геру, отвечает: — Нет, мы не оправдываем чувства Геры. И уж конечно мы их не поощряем. Но у нас хватает ума понять, что в любви нет логики, и она не может выключить то, что чувствует, как выключатель света. Так что уходи и дай нам самим поговорить с ней.
Зевс бормочет что-то невнятное и хлопает за собой дверью.
В наступившей тишине я всё равно кожей чувствую, что хаос вот-вот вернется. Гиперион опускается на колени перед Герой, а Тейя обнимает её за плечи. Первым заговаривает он:
— Гера, хочешь рассказать подробнее, как всё это началось и что ты чувствуешь? Мы найдем решение. Ты с этим справишься.
Рея, тоже присутствующая при этой драме, громко вздыхает и делает знак Аресу. — То есть мы считаем эту тему более важной, чем наличие брата-близнеца у Ареса? Серьезно?
Тейя и Гиперион, кажется, только сейчас об этом вспомнили.
А я испытываю безмерное облегчение, потому что мое признание, похоже, отошло на второй план, если не было забыто вовсе. Честно говоря, из всего, что вскрылось сегодня, мое убийство — самое худшее. Если никто не станет задавать вопросов, я смогу и дальше делать вид, что ничего не было, и сохранять рассудок.
— Мы ничего об этом не знали, — отвечает Тейя. — И понятия не имеем, как выяснить подробности.
— Я хочу с ним познакомиться, — отрезает Арес.
Я содрогаюсь от одной мысли о том, что существует копия Ареса Лайвли. Каковы шансы, что его близнец, напротив, окажется милым, добрым и воспитанным парнем? Ничтожно малы, если смотреть правде в глаза.
— Я тоже ничего не знала, — бормочит Рея, внезапно погрузившись в свои мысли. — Но я уверена, что Кронос был в курсе. Могу попробовать поискать документы в его кабинете.
— Отлично. Тогда ищи и держи нас в курсе. Мы вернемся к этому разговору, когда и если ты что-нибудь найде… — Речь Гипериона прерывает щелчок камеры. Тейя держит в руках свой айфон, нацелив его на Рею. Она улыбается экрану, разглядывая только что сделанный снимок.
— Очень мило.
— Какого дьявола ты меня сфотографировала?
— Мне нужно было живое фото для твоего профиля в Тиндере, помнишь?
Краем глаза я замечаю, как Арес проскальзывает мимо меня и выходит на террасу, пользуясь моментом, когда семья отвлеклась. Мое любопытство мгновенно переключается на него и на то, что он будет делать теперь.
И вообще, пусть я и сплетник, но мне хватает такта понять, что в этот момент Гере и её родителям не нужны зрители. Настало время для нового акта.
АКТ II
Любовь смотрит не глазами, а умом; и потому крылатого Купидона рисуют слепым. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
На цыпочках я тоже выхожу наружу. Оглядываюсь. Хелл сидит за одним из столиков, перед ней лежит закрытый альбом Ареса. Он приближается к ней медленным шагом. Здесь, на улице, не горит ни один фонарь, поэтому мне легко следовать за ними и найти укромный уголок, где я буду невидим.
Ну, если честно, Арес меня в любом случае не увидел бы…
Хелл не поднимает головы, когда он с грохотом придвигает стул к её стулу, но её тело будто каменеет. Она часто так делает, когда Арес рядом. Не думаю, что виной тому враждебность.
Арес берет альбом, начинает листать его и останавливается на определенной странице. — Здесь не хватает одного рисунка. Самого первого, что я с тебя сделал. Я оставил его у бассейна, но не знаю, нашла ли ты его когда-нибудь.
— Да, он у меня в комнате. Я его обожаю.
— Хочешь посмотреть остальные? — Арес шепчет это с такой хрупкостью в голосе, что мне хочется снять его на видео и скинуть в семейный чат.
Хелл кивает. Несколько минут он перелистывает страницы альбома, показывая Хелл все портреты, которые он с неё набросал. Она не произносит ни слова, но то, как её губы расплываются в улыбке, дает ясно понять — ей очень нравится.
— На этом ты разговаривала с моим братом Посейдоном, — объясняет он. Проводит пальцами по бумаге. — Посмотри, как ты улыбалась. Ты всегда улыбаешься, когда ты с ним.
Хелл опускает голову. — Я говорила с ним о тебе.
Арес резко оборачивается. — Что?
— Я помню тот вечер. — Она кивает на портрет. — Узнала его по плавкам, которые ты нарисовал. Не такие, как обычно, потому что все остальные были в стирке. В тот вечер мы говорили только о тебе.
Если бы не было так темно, я уверен, мы бы увидели, как лицо Ареса становится пунцовым от смущения. Он не отвечает и продолжает листать, пока рисунки не заканчиваются. Он закрывает альбом и кладет его на столик перед ними, а затем подается вперед, пряча лицо в ладонях.
— Я хотел сделать твой портрет, состоящий из слов.
Она ждет пояснений. Арес откидывается на спинку стула и вздыхает.
— Я люблю создавать изображения с помощью чисел, потому что люблю числа — они помогают мне сохранять спокойствие. Знаю, что тебе, наоборот, очень нравятся слова. И мне пришла в голову мысль сделать рисунок, где твое тело соткано из слов, как бы сложно это ни было для меня.
— И что тебя остановило?
Он указывает на свою забинтованную сторону.
— Я теперь плохо вижу. И те рисунки я всегда делал из укрытия у бассейна, чтобы меня не заметили. Если я сяду там сейчас, я тебя не увижу и не смогу нарисовать точно.
Ну и придурок. Он уже даже не притворяется, что ему интересна Харрикейн.
— Какие они милашки, — шепчет женский голос у меня за спиной.
Я уже открываю рот, чтобы заорать. Чья-то ладонь прижимается к моим губам, не давая мне испортить момент между Хелл и Аресом.
— Спокойно, Гермес, это Тейя.
Я даю понять, чтобы она меня отпустила, и она пристраивается рядом со мной, сощурив глаза и изучая своего сына и Хелл.
— Оставила Геру с Гиперионом и заглянула сюда одним глазком. Я так и знала, что между моим сыном и девчонкой, которую он сам себя убедил ненавидеть, произойдет что-нибудь интересное.
Тетя Тейя — мировая женщина. Она мне понравилась с первой секунды. Интересно, какой была бы наша жизнь, если бы нас усыновили они с Гиперионом. Возможно, Афродита была бы еще жива, а Гера была бы мертва; Кронос бы не потерпел инцестуозных чувств.
— Тебе не нужно прятаться, — возобновляет разговор Хелл.
Лицо Ареса оказывается совсем близко к её лицу. — Да неужели?
Тейя хватает меня за предплечье, её длиннющие ногти впиваются в кожу, заставляя меня шипеть от боли. — Они сейчас поцелуются? — спрашивает она с азартом.
Сам того не замечая, я подаюсь вперед, щурясь, чтобы сфокусировать зрение. Хелл и Арес совсем-совсем рядом.
— Ты думаешь о том, чтобы поцеловать меня, Арес?
— А ты надеешься, что я это сделаю, Гений?
— Нет.
— Врунья, — упрекает он.
Хелл отстраняется, но лишь на самую малость. — Ты нравишься Харрикейн.
— Она мне тоже нравится, — тут же парирует он.
Тейя издает стон. — Ну почему у меня сын такой идиот?
Будь моя воля, я бы подошел, схватил их обоих за головы и заставил поцеловаться. Просто ради прихоти, чтобы посмотреть на их реакцию.
— И чего ты тогда хочешь от меня, Арес?
— Не знаю. Поцеловать тебя, ничего не почувствовать и иметь возможность жить дальше? Идея была такая.
Хелл вскакивает на ноги, но Арес хватает её за запястье, не давая уйти.
— Мне нужно поспать. Вечер был слишком вымотающим. Надеюсь, мне больше никогда не придется оказываться в центре твоих… испытаний.
— Погоди, Хелл. Твой список. То, что ты написала…
— Это были личные вещи! Которые мне пришлось читать перед всеми, включая Харрикейн, по твоей милости. В следующий раз подожги скамейку в парке вместо гробов своих родственников!
Ладно, тут она права.
— Моя вина в том, что ты мне небезразлична. Вот почему ты оказалась втянута в эту игру. Потому что там, на доске, были люди, которые мне важны. Прости, я не могу контролировать то, что чувствую и что, очевидно, понятно уже всем, — выпаливает он на одном дыхании.
Может, они всё-таки поцелуются. Это будет поцелуй как в кино, полный ярости и напряжения. Жду не дождусь.
— Трудно поверить, что я тебе небезразлична, — возражает Хелл. — Помнишь, что ты наговорил Харрикейн после того, как пригласил её на Бал числа Пи?
Арес издает раздраженный смешок. — Серьезно? Я клялся, что не говорил ни единого слова из того бреда. И сегодня мы выяснили, что у меня есть однояйцевый близнец, который выглядит точь-в-точь как я. Ты умеешь складывать два плюс два, Хелл? Давай я за тебя: четыре. Два плюс два — это, черт возьми, четыре. Меня подставили.
мы с Тейей обмениваемся шокированными взглядами. — Дерьмо, — шепчем мы одновременно.
Неужели Уран не только знает о близнеце Ареса и не только выследил его, но уже и вовсю использует в своих играх?
— И потом, на том видео, тот, кто не был мной, обратился к тебе «Хейз». Я же называю тебя всегда и только «Хелл», — подытоживает он, предъявляя неоспоримое доказательство.
Вау. Значит, иногда он всё-таки умеет пользоваться мозгами по назначению.
— То есть во все остальные разы, когда ты вел себя как подонок, это тоже был твой близнец? — допытывается она.
— Нет, — быстро обрывает он. — В тех случаях это я был придурком. Но это уже другой разговор.
— Прекрасно. Теперь, если не возражаешь, я пойду.
— Нет, возражаю. Твоя задница остается здесь. — Он надавливает пальцем ей на макушку, заставляя снова сесть.
— Ты невыносим. Пусти меня.
— Странно, в твоем списке было сказано, что тебе невыносимо видеть меня с твоей подругой. Или я ошибаюсь?
Я хлопаю себя ладонью по лбу. Этот парень вообще не вдупляет, как общаться с людьми. У него врожденный талант всегда говорить не то и делать ситуацию еще хуже.
— Ну почему он так делает? — спрашиваю я Тейю, надеясь, что хоть мать сможет дать объяснение.
Тейя выглядит расстроенной, она смотрит на сына глазами, полными печали.
— Я почти уверена, что Аресу нравится Хелл. Но он всё еще упрямо убежден, что она его предала, выдав секрет про воду. Как бы сильно он ни стремился быть с ней, он тут же вспоминает о том, что она якобы сделала, и резко её отталкивает. Он не может быть вдали от неё, но и рядом её держать не может.
— Я не думаю, что Хейз разболтала Танатосу про воду, — шепчу я.
— Я тоже. Проблема в том, как вдолбить это твоему кузену.
Хелл, оправившись от шока после его подколки, тычет в него пальцем. — Арес, клянусь, я…
— Арес? Ты там? — вклинивается еще один голос, женский и звонкий. Дверь хлопает, возвещая о появлении нового актера.
АКТ III
Тот не любил, кто не влюбился сразу. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
В глубине террасы начинает шевелиться еще одна фигура. Поскольку она ближе к нам с Тейей, мы узнаем её раньше, чем Арес и Хелл.
Харрикейн. Она идет неуверенным шагом, всматриваясь в темноту.
Я вжимаюсь в стену, стараясь получше спрятаться за колонной в греческом стиле. Тейя следует моему примеру. Хелл реагирует молниеносно: она бросается влево, тоже прячась за одну из колонн. Чтобы помочь ей, Арес идет навстречу Харрикейн, пытаясь перекрыть ей обзор.
— Эй! Ты чего здесь? Я думал, ты уже спать легла.
Харрикейн — единственная, кто уже снял парадное платье. Она переоделась в удобную одежду, а волосы собрала в небрежный пучок. Но даже так она выглядит опрятно и очень красиво.
— Пыталась. Не получается.
— Что-то не так?
Ну, даже не знаю, братишка. В конце концов, это был совершенно обычный вечер: инцесты, убийства и снимки УЗИ.
Харрикейн опускает голову и переминается с ноги на ногу. — Мне нужно знать, Арес. После всего, что случилось сегодня… мне просто нужно это знать.
— Знать что?
— Тебе больше нравится Хейз?
Вопрос звучит громче, чем вся остальная часть разговора. Арес выглядит так, будто только что получил пощечину.
— Ты должен мне сказать, Арес. Я это заслужила.
— С чего ты вообще это взяла?
Может, потому что ты пускаешь на неё слюни, как пес на кость?
Она тихо смеется, но в этом смехе нет ни капли веселья. — Хейз была частью игры. Я — нет. Как ты это объяснишь? Я не о том, что тоже должна была оказаться в числе тех, кто тебе дороже всего, мы слишком мало знакомы. Это нормально, что там была твоя семья. Но она-то при чем?
— Бедная девочка, — шепчет Тейя. — Мне очень нравится Харрикейн.
Я смотрю на неё в замешательстве. Нерешительность — это у них семейное. — А мне казалось, ты на стороне Хелл, что ты болеешь за неё.
Она убирает прядь волос с лица. — Я ни за кого не болею. Это не соревнование между женщинами. Харрикейн — славная девушка, но я мать. А мать знает своего сына настолько хорошо, чтобы понимать: ему нужна та брюнетка с коротким лохматым каре, что прячется в углу. Арес был бы счастлив с Хелл. Харрикейн для него — это просто путь наименьшего сопротивления.
Ситуация начинает меня захватывать. Моя жажда любопытства растет, и мне до смерти хочется её утолить.
— Я и сам не знаю почему, — бормочет Арес. — Эти игры придуманы, чтобы поссорить меня со всеми, чтобы создать хаос и проблемы. Они знали, что делают, когда включили Хелл и оставили за бортом тебя. Правда, Харрикейн.
Она не поднимает головы. — У нас было два свидания, Арес. И на обоих ты был безупречен. Но…
— С тобой всё так просто… — Кажется, даже для него самого это звучит как паршивое оправдание.
— Нельзя хотеть встречаться с кем-то только потому, что это «простой» выбор. Особенно если ты, сам того не желая, продолжаешь искать ту, с которой всё сложно.
— Харрикейн…
— Вы двое нравитесь друг другу! — восклицает она, выплескивая всю ту фрустрацию, которую пыталась сдержать. — Но вы настолько похожи, что у вас одна и та же проблема с гордостью: никто не хочет в этом признаться. А я не хочу быть в центре ваших драм, Арес.
— Это неправда.
Он прямо из кожи вон лезет, чтобы найти убедительные аргументы. (Добавьте сарказма).
— Я должна больше себя уважать. — Её голос дрожит. Она вот-вот заплачет. — Я втюрилась в тебя с тех пор, как ты появился в Йеле со своими братьями и вы сели за стол Лайвли с таким вызывающим видом. Я каждый день думала о том, как к тебе подступиться, Арес. Когда я проходила мимо тебя в коридоре, ты на меня даже не смотрел. Это странно, понимаешь? Потому что все парни смотрят. Я знаю, что я красивая, и не собираюсь строить из себя скромницу. Но для тебя меня не существовало. И знаешь, когда ты впервые по-настоящему меня заметил? Когда рядом со мной была Хелл. Ты уставился на неё, твой кадык медленно дернулся, и только потом ты заметил меня. Ты осознал мое существование только потому, что я была с Хелл.
Я с трудом сглатываю. Мне жаль их всех троих. Да, Ареса тоже.
— Со мной быть легче, ладно. Но ты продолжаешь искать другую девушку. На нашем первом свидании ты сам предложил взять её с собой, пристроив к ней Лиама. Ты хотел пойти со мной, но не мог упустить случая побыть и с ней. Или я не права? Со второго свидания ты вернулся в Йель рано. Раньше двух. Ты думаешь, я тупая? Думаешь, я не знаю свою подругу? Она всегда обедает после двух, потому что её диета пловчихи не терпит нарушений. Но еще правда в том, что она обожает торты. Господи, это её самая большая страсть. А к двум часам они обычно заканчиваются. Ты ведь тоже знал, в какое время она ходит есть, я права?
Арес колеблется, будто придумывает новую ложь, чтобы ей скормить.
— Думаешь, я не видела тебя в кафетерии в тот день? Я заглянула туда на секунду, просто чтобы подтвердить свои подозрения. Ты был там со своей матерью. И с Хелл.
Если он сейчас ляпнет еще какую-нибудь херню, клянусь, я вмешаюсь. Выйду из укрытия, схвачу Ареса за пиджак и утащу отсюда. Он сам себе могилу роет.
— Я не знаю, что сказать.
Это буквально худшая фраза в мире, которую ты мог произнести, Арес, но мы ценим попытку больше не нести чепухи.
Харрикейн кивает и пятится в сторону гостевой спальни.
— Всё нормально, Арес. Серьезно, не надо больше ничего говорить.
Она успевает отойти всего на пару метров, как Хелл выходит из тени и окликает её. — Харри, подожди!
Она настигает её в несколько шагов и обнимает за плечи, притягивая к себе. Харрикейн не отстраняется, не сопротивляется — наоборот, она приникает к ней, и они вместе исчезают в ночной темноте. Тейя выпрямляется и поправляет волосы. Вздыхает.
— Пойду поговорю с этим придурком сыном. Иди спать, Гермес. Завтра у вас самолет обратно в Йель.
Я желаю ей спокойной ночи и смотрю, как она идет к Аресу.
Но спать я не собираюсь. Ночь только началась, и есть еще другие истории в процессе, свидетелем которых я хочу стать.
В конце концов, мне больше ничего не остается: я всего лишь безмолвный зритель чужих историй.
АКТ IV
Любовь нежна? Она груба и зла, и колется, как терния. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
Я знаю, что наверху, куда направились Харрикейн и Хелл, сидит еще и Аполлон. Сомневаюсь, впрочем, что он может поведать какие-то интересные истории.
Зато за стеклом входной двери на патио горит свет, и две фигуры пристроились прямо на ступеньках. Даже со спины невозможно не узнать пальто Зевса и оранжевый пиджак Лиама. Я огибаю дом и выхожу через боковую дверь, после чего нахожу укромное местечко, чтобы спрятаться. Навостряю уши: дико интересно, о чем это Зевс и Лиам могут толковать наедине.
— Короче, могло быть и хуже, — говорит Лиам. Между ног у него зажат пакет с попкорном.
Черт, опять? Он нам так всю кладовую на кухне опустошит.
— Да неужели? И как же? — Зевс поворачивается к нему, одаривая кривоватой усмешкой. Прядь бронзовых волос падает ему на лоб, и он отбрасывает её резким движением головы.
Лиам заглатывает воздух. — Ну, я не знаю. Это была дежурная фраза. Не думал, что ты начнешь уточнять детали.
Зевс роняет голову на грудь, его плечи сотрясает тихий смех. — Лиам, ты всегда умеешь рассмешить меня до глубины души.
— Говорят, чтобы завоевать девушку, нужно её рассмешить, — задумчиво замечает тот. — С Афиной не сработало.
— Может, потому что она лесбиянка? — вставляет Зевс.
— Ну, отчасти и поэтому тоже.
Этот парень никогда не изменится. Я его просто обожаю. Надо попросить мать усыновить его и дать ему какое-нибудь греческое имя, в честь божества.
— Значит, ты завязал с Афиной?
— Да. Я был для неё «слишком». Если подумать, она бы со мной не справилась. Понимаешь? — Он указывает на себя. — Она была не готова ко всему этому.
Зевс наблюдает за ним несколько секунд, после чего кивает в знак согласия.
Лиам протягивает ему пакет с попкорном. — Хочешь?
Зевс зачерпывает горсть и отправляет всё разом в рот. Прожевав, он снова заговаривает. — Слушай, может, перестанешь мне «выкать» и называть «мистером»?
— А должен?
— Ну, первые пару раз это было забавно. А сейчас мне от этого… не по себе. Будто между нами слишком большая дистанция. Не знаю, понимаешь ли ты, о чем я.
Лиам смотрит прямо перед собой, на подъездную аллею виллы. В нескольких метрах от них возвышается мраморная статуя Кроноса и Реи.
— Если честно, нет. Не понимаю.
Зевс, кажется, уже готов всё объяснить. Но передумывает. Он продолжает не сводить глаз с Лиама, который, напротив, избегает любого зрительного контакта.
— Забудь.
Лиам кивает, не задавая лишних вопросов. Он испускает долгий вздох. — Я бы хотел заскочить на Санторини. Но самолет завтра в десять утра.
Зевс сверяется с часами на запястье. — Можем полететь сейчас. Забронирую частный джет и отвезу тебя.
Чего? О боже. Будь здесь достаточно света и будь я поближе, я бы это снял. С моего места вряд ли что-то будет понятно на видео.
Лиам заливается смехом. — Ты с ума сошел? Мы не можем так поступить. Мы даже не успеем вернуться к завтрашнему рейсу.
— Куплю билеты на следующий. — Зевс уже вытащил телефон из кармана пальто и начал что-то печатать. От яркого света экрана он на несколько секунд зажмуривается. — Скажи «да», и я нажму «купить».
Я знаю, что Лиам хочет согласиться, так же как знаю, что он скажет «нет». Что-то идет не так.
— Лучше не надо. Но всё равно спасибо.
Разочарование на лице Зевса поражает меня еще сильнее. Этой ночью происходит слишком много всего одновременно. Одно событие шокирующее другого. У меня уже перегруз от сплетен. Без сомнения, это мой личный рай.
Проходит несколько секунд тишины, нарушаемой лишь далекой музыкой из заведений и хрустом попкорна. Как раз когда я убеждаю себя, что ничего интересного больше не случится, и собираюсь уходить, Лиам меня удивляет.
— Ты был суров с Герой.
— Что, прости?
Лиам встает и вытирает пальцы, испачканные попкорном, о свои аляпистые штаны. — Ты повел себя как говнюк. Я не из тех, кто судит других, Зевс, но ты наговорил ей ужасных вещей. Она стояла перед тобой в слезах. Она не ждала от тебя взаимности. Ей просто нужно было немного доброты и сочувствия.
Зевс следует его примеру и поднимается. Внезапно он начинает нервничать. Выдавливает усталую ухмылку. — Лиам, ты не понимаешь.
— Нет, я понимаю, что значит испытывать чувства к кому-то, кто не отвечает тебе взаимностью. Давить их в себе и страдать молча, потому что, если бы ты об этом заговорил, тебя бы все обсмеяли и сказали, что ты не в своем уме. Я прекрасно знаю, каково это. Знаю, что чувствует Гера. Она такая же, как я.
— Ты не влюблялся в члена своей семьи, Лиам. Это разные вещи.
Лиам трясет головой и направляется к двери. Он сворачивает уже пустой пакет из-под попкорна. — Вы не кровные родственники. По закону вы родня, ладно. Но даже если и так — что твоя сестра сделала не так? Она тебя поцеловала? Пыталась соблазнить? Набросилась на тебя без твоего согласия? Она призналась в любви, чтобы попытаться замутить с тобой? Нет. Её заставили открыться перед всеми из-за пустяковой ошибки в расчетах. Наоборот, мне кажется, она всегда была рядом с тобой. Втайне она что-то к тебе чувствовала, да, но на людях вела себя как сестра и подавляла всё ради счастья и равновесия в семье. А ты за несколько минут просто уничтожил её.
Зевс открывает рот. Ни звука не вылетает. Я ловлю себя на том же. Я уже достаточно хорошо знаю Лиама. Знаю, что он способен на умные мысли и совсем не дурак, но всегда сюрприз, когда он показывает эту свою сторону.
К сожалению, я с ним согласен. Я бы тоже на месте Зевса страдал, если бы мой брат сказал, что любит меня. Но я бы не стал обращаться с ним так ужасно.
Зевс проводит рукой по волосам, снова и снова, взлохмачивая их. — Ей больно, да, но и мне тоже больно.
— И раз уж вам обоим больно, ты решил, что правильнее всего будет сделать ей вдвое больнее? — наседает Лиам.
Во взгляде Зевса появляется новая эмоция. Похоже на отчаяние, но я не уверен. Руки у него дрожат, опущенные вдоль тела, он весь подается к Лиаму. Не понимаю, что он хочет сделать. Не понимаю, о чем он думает.
— Лиам, я…
— Спокойной ночи, мистер Зевс. — Он снова вернулся на «вы».
Зевс хватает его за руку. Лиам замирает, стоя к нему спиной.
— Пожалуйста. — Тон Зевса почти умоляющий.
— Что? — спрашивает тот. Он медленно оборачивается, не высвобождая руку. — «Пожалуйста» что?
Зевс молчит. Он делает глубокий вдох, кажется, вот-вот заговорит, но затем выпускает руку Лиама и жестом велит ему идти в дом.
Лиам не спорит, не пытается настаивать, как мне того хотелось бы — ведь я жажду знать, что Зевс собирался у него попросить. Оставшись один перед закрытой дверью, Зевс заканчивает фразу.
— Пожалуйста, не уходи.
Это звучит так тихо, что мне кажется, будто я это вообразил. Но нет, он это сказал.
Зевс спускается по ступеням крыльца и исчезает в саду, среди яблонь и густой травы. Что еще должно произойти этой ночью?
АКТ V
Клеопатра: «Коль любишь, так скажи, как велика любовь». Антоний: «Любовь — нищенка, если её можно измерить». Клеопатра: «Хочу знать меру моей любви». Антоний: «Тогда придется тебе открыть новое небо и новую землю». УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
Я возвращаюсь в дом, всё еще потрясенный сценой, свидетелем которой только что стал. Игнорирую косой взгляд Гипериона — он явно понял, что я шляюсь по округе, суя нос в чужие дела. Прохожу через кухню, где Хайдес и Хейвен едят торт. Я пропустил их личную драму, но по её влажным глазам и тому, как он её прижимает к себе, понимаю: они наверняка говорили о Кроносе и о том, что Хейвен узнала во время игры Ахилла.
Брат приглашает меня присесть и взять кусочек, но я иду прямиком на террасу. Снова.
Бросаю беглый взгляд на столик, за которым больше никто не сидит.
Если я достаточно сосредоточусь, то смогу увидеть на том стуле свою сестру. Длинные светлые волосы, поцелованные солнцем, и глаза, такие же голубые, как мои, прикованы к страницам книги. Её тосты с черничным джемом и арахисовой пастой, и капучино с густой пенкой, посыпанный корицей. Как она любила. Я даже могу визуализировать ещё одно присутствие, более внушительное. Тимос. В своей вечно одинаковой одежде, не сводящий глаз с Афродиты.
Прошлым летом Тимос был её телохранителем. Когда в заведении Афродиты начали происходить убийства, наш отец нанял человека, который бы присматривал за ней и защищал, пока сам он выслеживал предполагаемого киллера. Если я закрываю глаза, мне кажется, что я возвращаюсь в те дни.
Я здесь, на террасе, голышом со своей кофеваркой. Подшучиваю над Тимосом и сестрой, намекая на очевидное влечение, которое их связывает и которое они пытаются скрыть. Я чувствую аромат моря и запах солнцезащитного крема, размазанного по каждому сантиметру моей светлой кожи. Последнее счастливое лето в моей жизни. Ну, счастливое наполовину, учитывая, что по острову бродил убийца.
Спускаюсь по лесенке, ведущей на частный пляж. План такой: пройти по секретной тропинке, где я гарантированно не встречу ни одного туриста, а потом пойти и набраться в моем клубе, «The Lust».
Всё равно меня укачивает в самолетах. Буду я блевать из-за этого или из-за похмелья — разницы никакой. Нужно только подстроить так, чтобы сесть рядом с Аполлоном: я знаю, что ничто не бесит его сильнее, чем семнадцатичасовой полет в моей компании.
Миновав пляж, я сворачиваю налево и ныряю в секретный проход — один из немногих, что мы с Афродитой обнаружили вместе, когда мелкими бродили по острову. Мы с ней знаем их все, в отличие от наших братьев. В нескольких метрах впереди, среди листьев кокосовых пальм, показывается вывеска моего заведения. Золотая, сияющая, обрамленная парой крыльев. Верх благоразумия.
— Ты с ума сошла!.. — доносится знакомый женский голос.
Мой радар сплетен мгновенно активируется.
Если я еще не окончательно спятил, это был голос Афины. Я тут же оглядываюсь, пытаясь понять, откуда он донесся. Затем ноздри щекочет запах табака, принесенный порывом ветра. Замечаю огонек зажженной сигареты. Афина стоит, прислонившись к стволу дерева в укромном уголке в стороне от главной дороги. Перед ней — Дженнифер Бенсон Ареса, она же наша Цирцея. Или Джунипер. Господи, у этой девчонки куча имен.
Они стоят слишком близко друг к другу, и это мне не нравится. Цирцея — явно не тот добрый человечек, которого хочешь видеть рядом с кем-то, кого любишь и кто тебе дорог.
Но прежде чем я успеваю разузнать что-то еще, обе начинают идти в противоположную от меня сторону. Их поглощает ночная тьма и гомон толпы, бродящей по острову.
Вздыхаю и решаю за ними не идти. Прятаться и подслушивать — это одно, но слежка — это уже патология.
Пора рассказчику заняться своими делами и попробовать пожить собственной жизнью, пусть она и куда более пресная, чем жизни героев его истории. У входа в «The Lust» вышибалы приветствуют меня, а люди в очереди, ждущие своего часа, выкрикивают мое имя.
В моем клубе идеальный микс клиентов. Здесь никто не должен стыдиться того, кто он и что предпочитает. А еще это единственный игровой зал, где никогда не было проблем и где охране ни разу не приходилось вмешиваться.
Внутри — огромный танцпол с золотыми полами. По краям зала — мраморные греческие колонны, увитые плющом и украшенные маленькими желтыми тюльпанами. Прямоугольные стеклянные столы и жемчужно-белые диванчики. Барной стойки как таковой здесь нет. Официанты принимают заказы и готовят всё в вип-зоне, которую я переделал в кухню. Я хотел, чтобы максимум пространства использовалось для танцев и веселья.
Сегодня, правда, мне не хочется бросаться в гущу событий. Кто-то из сотрудников пытается меня уговорить, хватая за руки и таща туда, где музыка орет громче всего. Я отказываюсь, раздаю дежурные ухмылки и шуточки и иду садиться в укромный уголок.
Официант приносит мой обычный напиток — «Мимозу». Апельсиновый сок и шампанское, с клубничкой на краю бокала. Осушаю его в два глотка, едва не подавившись от жадности, съедаю клубнику и машу другому официанту в паре метров от меня, потряхивая пустым бокалом.
Кто-то может не поверить, но даже в собственном клубе я не чувствую себя главным героем истории. Всегда есть кто-то, кто на меня смотрит, кто-то, кто пытается провести со мной ночь, кто-то, кто строит мне глазки или засыпает комплиментами. Меня все любят, и это правильно, потому что, в отличие от моих братьев, я не деспотичный и невыносимый зануда. Меня все любят, но я не могу полюбить никого.
— Всё такой же позер, а?
Перед столом вырастает массивная фигура, с грохотом ставя стакан виски на стекло.
Тимос усаживается на диванчик, изучая меня взглядом, в котором смешались веселье и раздражение.
Я широко распахиваю рот.
Я не видел его несколько месяцев; его не было даже на похоронах Афродиты, хотя я писал ему время и место, настойчиво приглашая прийти. Знаю только, что мать связывалась с ним по поводу оглашения завещания.
— О, Термос, — приветствую я его, изумленный. — Сколько лет, сколько зим. Я почти соскучился, знаешь ли.
Тимос делает глоток и кривится. — А я по тебе и твоему дебильному прозвищу — нет.
Я шутливо пинаю его под столом. — Да ладно тебе! Мы же отлично провели лето, в конце-то концов. Если не считать жутких убийств и безликих трупов.
Его тело вздрагивает, а затем каменеет. Пальцы сильнее сжимают стакан, и я понимаю, что ляпнул лишнее. Его кадык дергается — не один, а дважды. Он не может сглотнуть. Помогает себе, вливая еще порцию алкоголя. Только сейчас я замечаю круги под глазами, потухший взгляд темных глаз и осунувшееся лицо. Каштановые волосы, похоже, не видели расчески пару месяцев. Одежда, которую он обычно носил с безупречной строгостью, теперь мятая.
— Тимос…
Он вскидывает руку. — Не надо. Я зашел просто поздороваться, хотя бы с тобой. Я здесь, чтобы забрать остаток денег, которые… которые… В общем, я улетаю завтра утром.
Когда Афродита умерла, она оставила добрую часть своих сбережений, накопленных за всю жизнь, Тимосу. Судя по всему, его отец болен, а лекарства стоят слишком дорого для простой семьи с кучей детей. Но есть экспериментальный метод лечения, и Афри специально указала, чтобы её деньги отдали Тимосу именно на это. Добавила, что если он откажется, деньги останутся заблокированными в банке и никто никогда не сможет ими воспользоваться. Хитрая уловка — она знала, что Тимос попытается отказаться, как он и делал, пока Рея его не убедила. Тот факт, что у моей сестры в двадцать лет было завещание, которое она обновляла каждые три месяца, стал для всех нас жутким открытием. Пожалуй, нам стоит взять с неё пример, учитывая наш образ жизни.
— Ты как, в порядке? — спрашиваю я его.
Что бы ни было между ним и моей сестрой, они умело это скрывали. Конечно, от моего любопытства это не укрылось, но для них я сделал исключение и старался не лезть слишком активно.
Не в счет то, что однажды утром я взял бинокль, чтобы убедиться — это именно они трахаются на берегу моря. Это предел моей деликатности.
Он качает головой и смотрит в сторону. — Давай не будем начинать этот разговор, пожалуйста. — Голос у него севший.
Боже, если я еще и Тимоса сегодня плачущим увижу, значит, я видел в этой жизни всё.
— Тебе не хватает моей сестры так же сильно, как и мне, — шепчу я, надеясь, что он услышит меня сквозь музыку.
— А тебе её не хватает так, словно у тебя вырвали кусок сердца? — парирует он, и его глаза превращаются в черную лужу боли.
Проклятье, теперь и мне плакать хочется.
— Всем сердцем, Тимос. Всем моим сердцем.
Мы смотрим друг на друга несколько мгновений, после чего он вздыхает и допивает виски. Он встает и лезет в карман брюк, доставая бумажник. Выуживает две купюры и протягивает мне.
— Оставь. За счет заведения, — успокаиваю я его.
Он делает благодарный жест. — Ну, тогда…
— Это прощание? — опережаю я его. — Я уж думал, ты так и не придешь со мной повидаться.
Он кусает губу и сжимает челюсть, напряженный как струна. — Я любил и люблю твою сестру больше жизни. Но я был привязан и к вам четверым, а к тебе — особенно. У меня никогда не получалось… Я не… — Он выдыхает. — Ты так на неё похож. Смотреть на тебя — всё равно что видеть её глаза.
Этого я не ожидал. Грудную клетку сдавливает тисками, воздух становится удушающим. Он мог сказать мне что угодно, но выбрал именно то, что ранило сильнее всего. Наверное, лучше просто дать ему уйти, и пусть наши пути разойдутся навсегда.
Его сердце со временем заживет. Она не будет единственной женщиной в его жизни. А вот для меня… она — единственная сестра-близнец, которая у меня когда-либо была. Если чье-то сердце и будет страдать вечно, так это моё.
Тимос бросает мне хмурое прощание: — Не твори лишних глупостей и береги себя.
Я машу рукой, не в силах вымолвить ни слова. Наблюдаю, как он уходит, пробираясь сквозь танцующие тела и людей, которые пытаются втянуть его в танец.
Он исчезает из виду — еще одна закончившаяся история этой ночи. Пожалуй, самая грустная. Потому что, пока у остальных еще есть шанс дописать новую главу, книга Тимоса закрыта.
АКТ VI
Жизнь — это только тень, комедиант, Который час кривлялся на подмостках И канул в Лету. Это лишь рассказ, Рассказанный дебилом, полный шума И ярости, но не значащий ничто. УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
Официантка заменяет мой пустой бокал новым — с «Мимозой». На этот раз я приканчиваю его в три глотка.
Когда я вскидываю руку, чтобы заказать еще один, кто-то приближается ко мне. У меня нет времени понять, кто это, и уж тем более осознать, что сейчас произойдет. Огни в клубе меняются, гаснут на несколько секунд, и в наступившей темноте меня вжимают в диванчик.
Теплое и хрупкое тело садится ко мне на колени, плотно прижимаясь пахом к моему. Чьи-то руки обвивают мою шею, притягивая к незнакомке, от которой пахнет мятой.
У меня есть всего пара мгновений, чтобы мельком увидеть её лицо, прежде чем она меня целует.
Пара полных и обветренных губ движется против моих в дерзком и ни разу не целомудренном поцелуе. Как раз из тех, что мне нравятся. Её язык проникает в мой рот, и я даю ей полный доступ, совершенно завороженный этим из ряда вон выходящим контактом.
Я обхватываю её за талию, еще сильнее прижимая к себе. Наши языки преследуют друг друга, точнее, я преследую её язык, который, кажется, всеми силами пытается ускользнуть — просто чтобы свести меня с ума. Устав от её игр, я перемещаю ладонь ей на затылок. Пальцы зарываются в шелковистые кудри, и я сжимаю их, оттягивая голову назад, чтобы получить лучший доступ к её рту.
Когда незнакомка замечает мою эрекцию, она прижимается к ней — возможно, невольно — и стонет мне в губы.
Это уже слишком.
Я прерываю поцелуй, но остаюсь в считаных миллиметрах от её лица. — Слезай, пока я не трахнул тебя прямо здесь на глазах у всех, и пойдем в приват.
Её смех взрывается у меня в ушах — звонкий и забавный. Я невольно улыбаюсь в ответ. Девушка остается сидеть у меня на коленях, но отклоняет голову, чтобы мы могли посмотреть друг другу в глаза. Густые каштановые кудри обрамляют одно из красивейших лиц, что я видел. Кожа оливковая и сияющая, два огромных круглых зеленых глаза смотрят на меня, выставляя напоказ невинность, которой в ней нет и в помине. Тело, которое так близко ко мне, миниатюрное, но формы пропорциональные. Я провожу ногтями по её обнаженным бедрам и останавливаюсь у кромки её шорт.
— Добрый вечер, — приветствую я её наконец, раз уж она молчит. — Чему я обязан такому подарку?
Она устраивается поудобнее. Моя эрекция и не думает исчезать. — Я хочу сыграть с тобой.
Я иронично выгибаю бровь. — Могла бы просто попросить.
Не то чтобы мне не понравился поцелуй, который я только что получил. Наоборот, будь моя воля, я бы повторил.
— Здесь все пытаются привлечь твое внимание. Все хотят Гермеса Лайвли. Я подумала, что такой подход даст мне небольшое преимущество. — Она склоняет голову набок. — Я ошиблась?
Я улыбаюсь ей и накручиваю одну из её кудряшек на указательный палец.
— Можешь не сомневаться — моё внимание полностью принадлежит тебе. Удиви меня, прелесть.
Она едва заметно вздрагивает, когда я произношу это ласковое прозвище. Моя улыбка становится еще шире. Обожаю флиртовать. Обожаю физический контакт и тот эффект, который он оказывает на людей. Обожаю поцелуи, секс и, больше всего на свете, — женщин. Я не делаю различий между мужчинами и женщинами, но женщин мне нравится баловать больше.
— Мне нужны деньги. И я хочу сыграть с тобой, чтобы их выиграть.
Я замираю в недоумении, чувствуя легкое разочарование. Когда она заикнулась об «игре», я думал, речь о том, чтобы перепихнуться. А не о настоящих Играх, которые мы тут проводим, в залах Олимпа. Только сейчас я замечаю, что она одета как одна из моих сотрудниц.
— Ты кто? Не помню, чтобы я тебя видел. Тебя недавно наняли?
Она кивает. — Две недели назад. Ждала, когда ты вернешься.
— И зачем тебе деньги?
— Чтобы оплатить учебу в университете.
Благородно. Я из тех, кто свято верит в право на образование. Но я также верю, что эта девчонка ни за что не выиграет в моих играх и в итоге просто расшибется в лепешку.
— Как тебя зовут?
Она задумчиво убирает светлый локон с моего лба. — Не скажу.
— Это еще почему?
— Чтобы у тебя остался повод для любопытства. Не хочу, чтобы ты потерял ко мне интерес.
Я улыбаюсь. Я не настолько переменчив, чтобы терять интерес к людям с такой скоростью.
— На кого хочешь учиться?
— Музыка.
— Ты певица? Или играешь на каком-то инструменте?
— Пою только в душе, потому что стесняюсь делать это на людях. И играю на пианино. — Мое любопытство растет.
— Мне жаль, прелесть, но я не играю с сотрудниками. Таково правило Олимпа.
Она выпрямляется, и блеск, что зажигал в её глазах лукавые искорки, гаснет.
— Ты ведь шутишь? То есть, чтобы сыграть с тобой, мне нужно уволиться?
Я киваю. — Правила.
Она отодвигается в сторону, скользя по сиденью, пока не оказывается на месте прямо рядом со мной. На её лице проступает детская обиженная гримаса.
— Это невозможно. Я всё рассчитала. Стипендия покрывает лишь часть обучения. У моей матери нет денег, чтобы оплатить остальное, но с зарплатой в этом заведении до августа и выигрышем в твоих играх я смогла бы наскрести недостающую сумму. Неужели нельзя сделать исключение?
Вздыхаю. Честно говоря, сегодня ночью мне совсем не до игр. В моих планах было выпить и, если повезет, лечь с кем-нибудь в постель.
— Какова сумма обучения, не покрытая стипендией?
— Тридцать три тысячи долларов.
— Зарплата здесь — три тысячи долларов в месяц, умножаем на количество месяцев, оставшихся до августа… — Я прикидываю в уме. — Тебе не хватает восемнадцати тысяч, верно?
— Да.
Если мои игры в Йеле считаются сложными, и никто никогда не принимает вызов, потому что тамошние студенты — трусливые слабаки, то здесь, на Олимпе, всё еще жестче. И я не могу позволить этой девчонке так рисковать.
— Предлагаю альтернативную игру: я задам тебе моральный вопрос, а ты дашь на него ответ. Тот, который почувствуешь, Похитительница поцелуев. Если он мне понравится, я выпишу тебе чек на двадцать одну тысячу долларов. Идет?
Она заглатывает воздух. — Серьезно? Да. Да! Конечно, я согласна! Но почему ты поднял сумму? Восемнадцати вполне хватило бы.
Я снимаю клубничку с края своего пустого бокала и откусываю половинку. Сладкий вкус ягоды наполняет рот, на мгновение отвлекая меня.
— Я избавляю тебя от лишнего месяца работы здесь. Чтобы у тебя было время подготовить всё для переезда в колледж.
Робкая улыбка кривит её полные губы.
— Могу продолжать?
Она забирает у меня из рук оставшуюся половинку клубники и отправляет её в рот, подмигивая мне. Принимаю это за «да».
— Не знаю, знакома ли ты с самой известной моральной дилеммой — «проблемой вагонетки», мысленным экспериментом в области этики, придуманным в шестидесятых. В любом случае, я предложу тебе слегка измененную версию. Она может оказаться как проще, так и сложнее — зависит от того, что ты за человек.
Незнакомка разворачивается ко мне всем телом и закидывает ноги на диванчик. Носок её туфли слегка задевает мое бедро. — Я слушаю.
— Представь, что есть два разных пути, две дороги, по которым может проехать поезд. Ты привязана к одной из них, в одиночестве. На другом пути заблокированы пять незнакомых тебе людей. Поезд несется к твоему пути, грозя убить тебя. Но тебе дается возможность нажать на рычаг и перенаправить его на другой путь, где он убьет пятерых незнакомцев. Что бы ты сделала? Пожертвовала бы собой, потому что пять жизней ценнее одной, или придала бы своей единственной жизни большее значение, чем остальным?
Наши глаза встречаются, и её взгляд настолько пронзительный, что я не могу отвести глаз от её зеленых радужек. Лучи софитов блуждают по её лицу, создавая игру света и подчеркивая нежные черты.
Она морщит нос, видимо, сосредоточенно обдумывая ответ. Что-то подсказывает мне, впрочем, что он у неё уже готов. Так же, как он был готов у меня, когда мне впервые задали эту дилемму. Разница лишь в том, что ей нужно просто ответить, исходя из гипотетической ситуации, а я прожил это и столкнулся с последствиями.
Она ответит, что пожертвует собой ради других. Все так говорят. Все бы так сделали. Даже если она так не думает, даже если она неискренна — человеку нужно чужое одобрение. Ему нужно показать добрую сторону, которой у него слишком часто нет.
— Я бы спасла себя.
— Что?
Она облизывает губы. — Если спрашивать здесь, в этой обстановке, было бы проще простого состроить из себя героиню и сказать, что я спасу пятерых. Я бы даже могла подумать, что это именно тот ответ, который ты хочешь услышать, чтобы убедиться, какая я хорошая, и дать мне денег. Но если бы я оказалась в такой ситуации на самом деле, инстинкт самосохранения взял бы верх. И я бы спасла свою шкуру, не раздумывая дважды, к сожалению.
Киваю, изумленный. Правой рукой достаю бумажник из кармана костюма и открываю его под её внимательным и любопытным взглядом. Извлекая чековую книжку, вписываю сумму, которую обещал. Двадцать одна тысяча долларов. Ставлю подпись и кладу чек на стол, ровно посередине между моей рукой и её.
— Серьезно? — спрашивает она, округлив глаза.
— Я тоже выбрал себя когда-то, когда мне задали эту дилемму. И с тех пор я время от времени предлагаю её своим знакомым. Все говорят, что хотят спасти пятерых. И я злюсь, я впадаю в отчаяние, потому что никогда не нахожу такого же дерьмового человека, как я сам. Ты, судя по всему, именно такая. Без обид, — добавляю я с грустной ухмылкой. — Деньги, которые я тебе даю, — это доходы от игр и махинаций, столь же низких и эгоистичных. Ты их заслужила. Мы их заслужили. Распорядись ими с умом.
Я встаю, не прощаясь, позволяя себе лишь последний взгляд в её сторону.
Она сидит с открытым ртом, и я не понимаю — то ли она просто в шоке от двадцати одной тысячи долларов, которые только что выиграла, доказав, что она эгоистка, но честная, то ли ей стало обидно оттого, что я назвал её дерьмовым человеком.
Поэтому я склоняюсь к ней и шепчу на ухо: — Не парься, прелесть. Всё человечество прогнило и эгоистично. Но у нас двоих вдобавок к этому есть честность.
Я не даю ей времени ответить, да и сомневаюсь, что она нашла бы подходящие слова. Выхожу из своего заведения с туманным ощущением внутри.
Смотрю на небо. Звезд нет. Лишь черный мрачный свод, готовый поглотить меня. Мне хочется плакать, но мне нельзя. Я — шут, тот самый вечно веселый парень, который отпускает неудобные шуточки. Проблема второстепенных персонажей, вписанных в историю ради смеха, в том, что очень часто они никем большим так и не становятся.
Застрявшие в лимбе видимого счастья, вечно присутствующие в каждой сцене, но никогда не являющиеся главными героями событий.
Меня это всегда устраивало. В конце концов, именно главные герои страдают больше всех, и поэтому я сам выбрал для себя жизнь персонажа второго плана. Но я точно знаю: если бы свет софитов переместился на меня, и я оказался бы в центре сцены, он бы осветил часть истории настолько же прекрасную, насколько и ужасную.