КРАСНЫЙ БАРХАТ
В греческой мифологии Аполлон, сын Зевса и Латоны, родился на острове Делос, входящем в архипелаг Киклады. Как бог искусств, Аполлон часто связан с Музами и изображается с кифарой в руках. В других случаях он держит лук — двойственный символ его грозной силы: он мог защищать смертных и отводить от них беды, но при необходимости также насылать мор и внезапную смерть.
Лав
Сегодня один из тех дней. Один из тех дней, которые я ненавижу всей душой и в которые мне хочется поехать в тир и стрелять, пока не закончатся все доступные патроны.
Это те дни, когда Аполлон замыкается в себе, отгораживается от мира и не даёт мне ни единого шанса ему помочь.
Прошло уже семь месяцев с тех пор, как мы открыли Пандору. Семь месяцев с тех пор, как умер Уран, Рея оказалась под следствием, а ребята наконец освободились от ужасов, на которые их обрекли патриархи семьи Лайвли.
Как бы ни сложился для них счастливый конец после стольких страданий, горькое послевкусие всё равно осталось. Никто почти не говорит о том, что на самом деле значит счастливый конец после настолько трагичной истории. Многие истории заканчиваются тогда, когда проблемы решены, чтобы читатель или слушатель мог попрощаться с героями на светлой ноте. В реальности всё иначе, потому что после счастливого конца остаётся посттравматический стресс. Счастливая жизнь не начинается мгновенно. Сначала приходится разбираться с тем, что оставили в тебе пережитые события.
И пока такие люди, как Гермес, Хайдес и Афина, ходят на терапию и находятся под наблюдением в том числе специалистов ЦРУ, такие, как Аполлон, не хотят говорить о своих чувствах даже с братьями.
Сценарий всегда один и тот же. Я понимаю, что сегодня один из таких дней, в ту секунду, когда Аполлон переступает порог квартиры, которую я сняла неподалёку от кампуса Йеля. Его плечи опущены сильнее обычного, его «привет» едва слышно, а прекрасные зелёные глаза не ищут моих. Он отводит взгляд в надежде, что я не пойму, как ему плохо.
Это первый признак. Потом появляется второй. Аполлон целует меня в висок и, ничего не спрашивая, садится за кухонный стол с учебниками по медицине и принимается заниматься. Я спрашиваю, как он, а он уходит от ответа настолько искусно, насколько это вообще возможно. Поначалу я даже не понимала, что он избегает вопроса, потому что его тактика продумана до мелочей. Он отвлекает меня, роняя книгу, которую я поднимаю раньше него. Или делает вид, будто получил невероятно важное сообщение от Хайдеса, Хейвен или кого-нибудь ещё из семьи.
Каждое моё оставшееся без ответа «как ты?» — словно удар ножом, от которого перехватывает дыхание.
В такие дни мне едва удаётся заставить его посмотреть мне в лицо. А когда это всё-таки происходит — от безысходности и потому, что он понимает: вечно избегать меня не получится, — у меня сердце проваливается куда-то в грудь. Я никогда не видела настолько печальных глаз, как у Аполлона в его плохие дни.
Я прекрасно знаю, через что он прошёл в детстве, когда его биологическая мать страдала от депрессии. Я знаю, понимаю, и после всего, что случилось с ним за последние годы… мне самой приходится ходить на терапию, чтобы всё это переварить.
Такие дни меня уничтожают. И физически, и эмоционально. Настолько, что в редчайших случаях я решаю припереть его к стенке и прямо сказать, что вижу: ему плохо. Я прошу рассказать мне. Прошу выплеснуть всё наружу. Прошу хотя бы подумать о терапии. Он слушает меня, но ничего в его поведении не меняется.
Но Аполлон в такие печальные дни никогда не относится ко мне неуважительно. Никогда не отказывает в помощи, если она мне нужна. Даже если внутри него самого идёт самая тяжёлая битва, стоит мне сказать, что плохо мне, — он бросает всё. Полностью забывает о себе, отодвигает собственную боль и поддерживает меня.
Хуже всего те дни, когда мы вообще не видимся. В дни, когда мне нужно работать или у него дела в кампусе, он исчезает полностью. Я не получаю от него ни сообщений, ни звонков, сколько бы ни пыталась сама выйти на связь. И тишина телефона без единого уведомления разъедает меня изнутри, мешает сосредоточиться, заставляет гадать, где он, всё ли с ним в порядке, помнит ли он обо мне, представляет ли хотя бы немного, как сильно я волнуюсь.
А потом он возвращается. Физическое расстояние исчезает, но эмоциональное остаётся прежним.
Мне хотелось бы, чтобы этого было достаточно, но это не так. Потому что в любви важно не только то, что человек рядом с тобой поддерживает тебя, — важно, и даже важнее всего, чтобы это было взаимно. Если ты не позволяешь мне помогать тебе и вообще никому не позволяешь, далеко ли мы сможем зайти? Мы так и останемся стоять на одном месте.
Аполлон Лайвли даёт мне всё, но не позволяет мне дать ему всё в ответ. Он помогает мне, но не даёт мне помочь ему.
И я чувствую себя бессильной, чувствую себя бесполезной, чувствую себя так, словно пытаешься убежать от кошмара, но ноги тяжёлые и неповоротливые, они не способны бежать, и каждое движение будто высасывает из тебя всю оставшуюся энергию.
Но больше всего меня тревожит другое: когда Аполлон становится слишком молчаливым, обычно это значит, что он что-то скрывает. А от того, что у него есть секреты и он не доверяет их мне, больно вдвойне.
Вот и сегодня вечером он сидит за моим столом, перед ним раскрыта книга, рядом лежит тетрадь, куда он время от времени что-то записывает своим изящным почерком.
— День хорошо прошёл? — осторожно пробую я, устроившись на двухместном диване.
Он что-то невнятно мычит.
— Это не ответ.
Раздражение в моём голосе заставляет его поднять голову. Он смотрит на меня какую-то долю секунды, а потом снова отводит взгляд.
— В столовой сегодня были фаршированные кабачки. Лиам купил двадцать штук, и некоторые студенты начали возмущаться. Гермес вмешался, чтобы его защитить. Это было уморительно.
У меня дрожит рука. Так сильно, что приходится схватить её второй и удерживать на месте.
— Это не ответ на вопрос, который я тебе задала.
— Ты спросила…
— Я спросила, хорошо ли прошёл твой день. Я спрашиваю, всё ли с тобой в порядке, Аполлон. Какого чёрта тут вообще делают фаршированные кабачки Лиама?
Он продолжает подчёркивать что-то карандашом в книге.
— Всё как обычно.
Не знаю, что именно сегодня во мне срабатывает. Не знаю даже, почему именно сейчас, после всех тех дней, когда Аполлон вёл себя точно так же. Я знаю только одно: накопившееся во мне раздражение взрывается, вспыхивает пожаром и напрочь отключает мне мозги.
Я вскакиваю и подхожу к столу. Одним быстрым движением сдвигаю книгу и тетрадь в сторону, буквально вытаскивая их у него из-под носа.
Он даже глазом не моргает.
— Лав? Что ты делаешь?
Спокойствие и невозмутимость, с которыми он задаёт этот вопрос, словно вообще ничего не происходит, бесят меня ещё сильнее. Он что, специально?
— Я устала, Аполлон. Устала от того, как ты себя ведёшь.
Он хмурится.
— Прости?
Я начинаю заикаться, издавая обрывки звуков — начала разных, никак не связанных между собой фраз, которые так и не находят правильного продолжения. Теперь дрожат обе руки, пока я стою перед ним, не в силах выплеснуть всё, что чувствую.
Но Аполлон Лайвли всё-таки остаётся Аполлоном Лайвли. В этом он никогда не изменится, и именно за это я в него и влюбилась. Он наклоняется вперёд, берёт меня за руки и мягко сжимает их, заставляя перестать дрожать.
— Говори со мной. Выплесни всё. Я слушаю.
Боже, как же я это ненавижу. Его способность довести меня до предела своим молчанием, а потом быть настолько воспитанным и добрым, что я умудряюсь забыть даже, почему вообще на него разозлилась.
Я глубоко вдыхаю.
— Я так долго избегала этого разговора, потому что надеялась: тебе просто нужно пространство, чтобы осмыслить всё случившееся. Потому что думала, что если вывалю на тебя ещё и все свои негативные чувства, тебе от этого легче не станет. Потому что была уверена: моя собственная боль из-за твоей отстранённости несравнима с той болью, которую ты испытываешь из-за прожитой тобой жизни. Но правда в том, что я больше не могу. Я не могу так продолжать.
— Моей отстранённости? — повторяет он.
— Тебе тяжело даже смотреть мне в лицо, Аполлон, — начинаю я. — Когда я спрашиваю, как ты, ты уходишь от ответа и переводишь разговор на другое. Иногда вообще не отвечаешь, будто не услышал. Хотя я прекрасно знаю, что мой голос ты услышал громко и отчётливо. Неужели ты не думаешь, что игнорировать меня — жестоко? Хотя бы немного?
— Лав…
— Дай мне закончить, чёрт возьми.
Он замолкает. Я высвобождаю руки из его ладоней, и тогда он тоже встаёт.
— И не только со мной ты такой. Я вижу это и тогда, когда мы собираемся всей семьёй. Ты почти не разговариваешь, намного меньше, чем когда мы познакомились. Иногда тебя приходится окликать, потому что ты словно теряешься где-то внутри себя и просто смотришь в пустоту. А иногда вопрос приходится повторять тебе даже по три раза, прежде чем удаётся вытянуть хотя бы обрывок ответа. Я знаю, что ты часто отказываешься от предложений Герма и братьев, когда они зовут тебя куда-нибудь всем вместе. Я знаю, Хайдес пытался вытянуть из тебя хоть слово, а ты просто ушёл, ничего не сказав. Хейвен тоже пыталась, а получила в ответ только улыбку и «не волнуйся», после чего с ней поступили точно так же: оставили одну, как дурочку. А Гермеса ты остановил ещё до того, как он успел произнести хотя бы слог!
Я тяжело дышу, но ещё не закончила. Мне просто нужен воздух, нужно привести мысли в порядок, заставить бешено колотящееся сердце немного замедлиться.
— Снаружи ты — самое точное воплощение спокойствия. И это спокойствие настолько нереальное, что совершенно очевидно: внутри тебя скрывается немыслимое насилие.
Аполлон меняется. Плечи напряжены и сгорблены, на лицо ложится мрачная тень, искажающая его ангельские черты. Глаза становятся двумя тёмно-зелёными омутами и смотрят на меня так, словно я враг.
— Мне… плохо, Аполлон, — вырывается у меня на выдохе. — Мне плохо, потому что плохо тебе, а ты не позволяешь мне помочь. Я страдаю как ненормальная, потому что парень, в которого я влюблена, возвёл вокруг себя стену и не позволяет мне её перейти. Ты захлопнул дверь прямо перед моим носом и игнорируешь каждую мою попытку, даже когда я часами стучу в неё обоими кулаками, пока не становится больно. Почему? Что происходит? Почему?
Его кадык дёргается вниз.
— Мне жаль.
Я жду, что он скажет ещё что-нибудь, но этого не происходит. Смотрю на стрелки часов, висящих на стене у него за спиной, пока секундная не обходит циферблат трижды. Три минуты абсолютной тишины.
— И всё? Это единственное, что ты можешь мне сказать?
— Мне правда трудно добавить что-то ещё, Лав. Что я могу с этим сделать? Вы думаете, я сам выбираю чувствовать себя плохо? Думаете, если заставить меня говорить об этом, мне станет легче? Каждый человек справляется с болью и проблемами по-своему. Это мой способ, и вам следует его принять.
— Что ты можешь сделать? — повторяю я, всё сильнее распаляясь. — Знаешь, что ты можешь сделать? Позволить себе помочь. Хорошо, допустим, ты не хочешь проходить через это вместе с нами. Я понимаю, принимаю, осознаю и отступаю. Мы не всегда можем решить чужие проблемы, иногда одной любви недостаточно. Но ты мог бы обратиться к тому, кто действительно знает, как помочь. Мог бы начать психол…
Аполлон издаёт усталый смешок, поворачивается ко мне спиной и отходит к кухонной стойке. Вцепляется в столешницу, и костяшки пальцев белеют.
— Я не хочу ни с кем об этом говорить, — произносит он сквозь зубы.
— Тогда как, по-твоему, тебе станет лучше? Как?
— Рано или поздно станет. Если продолжать жить каждый день так, будто ничего не произошло, может быть, оно само уйдёт.
— Почему ты так с собой поступаешь? Ты правда думаешь, что так исцелишься?
Он вздрагивает.
— Для меня это всегда был способ справляться со всем. Знакомая дорога, которую я знаю, к которой привык с самого детства. Мой мозг слишком привык работать именно так, чтобы пробовать что-то другое.
— Аполлон…
Он резко оборачивается.
— Ты понятия не имеешь, насколько это больно. Если бы ты могла войти в мою голову, ты бы убежала, Лав. Убежала бы от жестокости моих мыслей, от моей боли. Ты тоже не захотела бы говорить о некоторых вещах. Не захотела бы даже думать о них, ни единой доли секунды.
Каждое слово он отчеканивает со злостью, и всё же я чувствую боль, проходящую сквозь его тело непрерывным разрядом.
— Я не хочу говорить о том, что у меня внутри. Я хочу забыть, что это вообще произошло. Я бы даже согласился на электрошок, лишь бы стереть все воспоминания о том, через что мне пришлось пройти. Как ты можешь думать, что я сумею рассказать об этом тебе, Гермесу или кому-нибудь ещё из семьи? Или вообще незнакомому человеку? Как я могу говорить об этом с кем-то, если не могу даже сам с собой?
— А как нам быть рядом с тобой, если ты всех нас отрезаешь?
— Перестаньте страдать из-за меня! — внезапно выкрикивает он так громко, что я делаю шаг назад. — Со мной всё будет хорошо, — уже тише продолжает он. — Обещаю. Но мне нужно время.
— Я не могу просто стоять здесь, беспомощная, и слушать твоё молчание, твоё мычание, твои уклончивые ответы и смотреть в твои печальные глаза. Не могу.
Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает. Грудь поднимается, а потом он выпускает весь воздух. И в этот момент я чувствую, как что-то меняется и во мне. Моё тело будто опустошается, словно внутри больше нет ни плоти, ни костей — только воздух. Ноги дрожат и становятся ватными, а среди мыслей пробивается новое ощущение, от которого грудь пронзает болью.
— Тогда тебе стоит меня бросить, — бормочет он.
Удар настолько жестокий, что я сгибаюсь вперёд и хватаюсь за стол.
— Что?
— Тебе стоит меня бросить, Лав. Я могу быть рядом с тобой, какой бы ни была твоя боль, но я действительно не способен позволить тебе делать то же самое для меня. Я понимаю, что это может тебя ограничивать, причинять тебе боль, и мне очень жаль. Но если ты не можешь с этим справляться, лучше тебе меня оставить.
— Как ты можешь такое говорить? И ещё с таким спокойствием! Ты предлагаешь мне тебя бросить так, будто просишь налить тебе стакан воды!
Он делает шаг вперёд и тычет пальцем себе в грудь.
— Спокойный? Я? Я умираю внутри, Лав.
— Но… но… — лепечу я как дура.
Слова меня предают.
— Ты хочешь, чтобы между нами всё закончилось? — шепчу я. — Ты правда хочешь, чтобы я тебя бросила?
— Если я причиняю тебе боль, думаю, для тебя это будет правильным решением.
— А для тебя какое решение правильное? — набрасываюсь я на него, почти крича.
— То, от которого тебе станет лучше.
— К чёрту! — ору я и так сильно толкаю стол, что он сдвигается с места. — К чёрту, ты даже бороться не будешь? Вот так просто предлагаешь мне тебя бросить? Даже не скажешь, что для тебя лучшим выбором было бы остаться вместе, потому что ты меня любишь?
— Я…
В следующую секунду я уже вплотную к нему. Обхватываю его лицо обеими руками, вдавливая подушечки пальцев в кожу, но всё же стараюсь не причинить ему боль.
— Ты меня любишь? Я тебе небезразлична? Ты меня любишь, Аполлон? Скажи!
Его дыхание дрожит, когда он отвечает:
— Да. Я люблю тебя больше, чем самого себя.
Я смеюсь ему прямо в лицо.
— Легко сказать, учитывая, что себя ты вообще не любишь. Ты себя ненавидишь, Аполлон. Ненавидишь настолько, что тонешь в собственной боли и отрезаешь от себя всех вокруг. Такое признание в любви ничего не весит.
— Тогда что…
— Борись! Позволь себе помочь. Кто угодно, мне всё равно, но сделай это!
Я не замечаю, что плачу, пока его большой палец не стирает слезу с моей щеки. Только тогда чувствую остальные. Они обрушиваются полноводной рекой, скользят по коже и стекают с подбородка. Громкий всхлип разносится по всей квартире, заставляя меня почувствовать стыд.
Я чувствую себя такой уязвимой, какой не была ещё никогда, разбитой на куски перед человеком, который, наоборот, старается держать всё внутри себя. Чувствую себя дурой, полной идиоткой, которая унижается только потому, что призналась в собственных чувствах.
— Лав, пожалуйста, не плачь.
Я резко отскакиваю назад, разрывая любой физический контакт между нами. Оставляю безопасную дистанцию.
— Я тебя люблю, — говорю я. — Но последние месяцы я совсем не любила себя, потому что позволяла тебе отстранять меня и заставлять чувствовать себя неважной, почти обузой среди твоей боли. Но правда в том, что я себя люблю. Люблю настолько, что не могу продолжать страдать, если ты даже не пытаешься ничего изменить.
Он коротко кивает.
— Мне не нужно, чтобы ты любил меня больше, чем себя. Мне нужно, чтобы ты любил себя и чтобы эта любовь к самому себе позволяла тебе быть со мной в здоровых отношениях. Больше ничего.
— Значит…
— Всё кончено.
Два слова срываются с моих губ и повергают меня в шок. Едва произнеся их, я тут же прижимаю ладонь ко рту. Они звучат настолько странно, настолько далеки от того, чего я на самом деле хочу, что мне почти кажется, будто кто-то завладел моим телом и сказал их вместо меня.
Но я прекрасно знаю, что это на самом деле. Борьба между разумом и сердцем. Сердцем, оставшимся в холодных руках Аполлона, и ясным разумом, который кричит мне, что я должна уважать себя и дать ему то пространство, которого он так хочет.
— Всё кончено, — повторяет он, словно пробуя на слух звучание этих слов, моего решения, новой реальности, в которую мы сейчас вступаем.
Мне тут же хочется забрать их обратно. Сердце берёт верх и шепчет, что я ещё могу передумать, могу сказать ему, что ничего страшного, если он держит меня на расстоянии, ничего страшного, если только он будет рядом со мной, а я — нет, что я смогу жить и без того, чтобы решать его проблемы. Лишь бы он был со мной.
Но это не так.
Я больше не могу так страдать. Я не должна больше так страдать.
— Понимаю.
Мне хочется ударить его. Хочется, чтобы он попытался заставить меня передумать, но в глубине души я знаю: Аполлон просто такой. Ещё бы он стал оспаривать чужое решение — это совершенно против его характера.
В его голове это называется уважать выбор другого человека. В моей — он просто сдаётся и отказывается от нас.
— Уходи, — приказываю я. — Вон.
Последнее слово вырывается так, словно мне всадили нож в горло. Хриплый, сдавленный звук.
Я смотрю, как он собирает свои вещи и складывает обратно в рюкзак. Он даже поправляет стол, который я сдвинула толчком, возвращая его точно на прежнее место с такой маниакальной аккуратностью, что я остаюсь в полном недоумении.
Он не смотрит на меня. Не говорит ни слова. Проходит мимо, и тогда я вижу её — слезу, скользящую по его левой щеке.
Дверь квартиры открывается и закрывается, и Аполлона Лайвли здесь больше нет.
Я падаю на пол, прямо на колени. Хотя всё ещё держалась за стол, сила тяжести оказывается сильнее и тянет меня вниз.
Я начинаю рыдать — не потому, что сделала выбор, которого не хотела, а потому, что именно этого хотел Аполлон, потому что он сам мне это предложил. Он попросил меня его бросить, хотя это было последним, что я когда-либо сделала бы по собственной воле. Хотя всё, чего я хотела, — просто быть с ним. Сделать его счастливым или хотя бы помочь ему стать счастливее. Я просто хотела…
Я просто хотела нас.
И его маффины «Красный бархат», которые он пёк каждую неделю и приносил мне в одних и тех же белых бумажных пакетах, где его изящным, узким почерком было написано: «Для Лав».
Я хотела ленивых воскресных утр, проведённых в постели за поцелуями и разговорами обо всём и ни о чём. Хотела узнавать что-то новое об этом таком загадочном и закрытом парне — даже самые глупые и банальные вещи вроде его любимого цвета или месяца, который он ненавидит больше всего.
Я хотела наши три оборота резинки и тот единственный сантиметр волос, который теперь подстригала ему каждые два месяца.
Я хотела всего, и хотела только любви. Хотела, чтобы он любил меня так же сильно, как я его, но не сильнее, чем самого себя.
Я плачу так долго и сильно, что становится тяжело дышать. Грудь поднимается и опускается в безумном ритме, болит так, словно в неё снова и снова вонзают нож. Не знаю как, но я доползаю на четвереньках до дивана и ложусь. Сворачиваюсь клубком, а слёзы пропитывают мягкую ткань.
Опустошённая. Полностью.
На меня обрушиваются воспоминания о счастливых моментах и начинают убеждать, будто всё это ещё можно вернуть, будто одного прошлого достаточно и мне нужно немедленно бежать к Аполлону и забрать обратно каждое сказанное слово.
Я плачу, потом засыпаю, потом просыпаюсь и снова плачу. Встаю только для того, чтобы выпить немного воды прямо из-под крана на кухне. На часах три ночи. Прошло восемь часов с тех пор, как Аполлон ушёл, а мне хуже, чем раньше.
Кто, чёрт возьми, вообще сказал, что время помогает?
Я почти уверена, что через неделю буду ещё большей развалиной, чем сейчас.
Я скучаю по Аполлону. И скучаю по той его версии, которую видела, когда убеждала себя, будто пережитые им травмы способны исчезнуть вместе со счастливым концом, который мы получили, открыв Пандору. Я скучаю по той версии себя, которая была счастливой и любимой.
Я уже возвращаюсь к дивану, когда какой-то звук у двери заставляет меня резко выпрямиться и замереть. Это не похоже на стук — скорее на случайный удар о дерево.
Потом раздаётся ещё один звук, которому я не могу найти объяснения.
Я подхожу к двери и заглядываю в глазок на лестничную площадку.
Прямо там, прислонившись к стене и сидя на полу, находится Аполлон. Ноги согнуты, голова лежит на коленях, длинные распущенные волосы падают по обе стороны лица, скрывая его. Я даже не понимаю, спит ли он.
Не раздумывая, я отпираю дверь. Его тело реагирует мгновенно, но он не встаёт.
— Какого чёрта ты здесь делаешь? — спрашиваю я.
Он смотрит на меня снизу вверх своими зелёными, печальными и всё такими же далёкими глазами.
— Я не смог уйти.
У меня перехватывает дыхание.
— Ты здесь с тех пор, как я тебя выгнала? Все восемь часов?
Он кивает.
— Почему?
— Я не смог уйти, — повторяет он.
— Почему?
— Потому что ты плакала, а я не могу оставить тебя одну, когда ты плачешь или когда тебе плохо. Я физически не смог спуститься по лестнице и вернуться в кампус. Не смог отойти от тебя.
Скажи ему, что любишь его и хочешь быть с ним, — шепчет сердце. Этого достаточно.
Но разум отвечает: Нет. Скажи ему уйти и иди спать. Одного маленького проявления любви недостаточно. Завтра он снова исчезнет в своей боли.
И я должна слушать разум.
— Возвращайся в Йель, Аполлон. Спасибо, но тебе нужно уйти. Ты не можешь сидеть на этой площадке, пока я не перестану плакать. — Я пытаюсь тихо рассмеяться, чтобы разрядить обстановку, но смех выходит слишком усталым.
— Я не…
Я указываю на своё лицо.
— Я не плачу. Можешь идти.
— Лав…
— Ты больше не имеешь права обо мне заботиться.
— Имею. Ты больше не моя девушка, но ты моя подруга. Я пообещал Тиму быть рядом с тобой…
Одно упоминание моего брата заставляет кровь вскипеть в венах. Как он смеет?
— Не впутывай его. Не смей приплетать Тимми и обещания, которые ты ему давал, — шиплю я. — Я не хочу быть твоей подругой. Я хочу быть твоей девушкой. А теперь уходи.
— Я не…
— Хватит.
Кивком указываю ему подняться. И одному Богу известно, какую боль причиняет мне необходимость быть с ним такой холодной и отстранённой. Особенно после того, как он провёл последние восемь часов на лестничной площадке.
Потому что он мой друг.
Ох, да пошёл ты, Аполлон Лайвли.
Я не могу снова смотреть, как он уходит. Возвращаюсь в квартиру ещё до того, как он начинает спускаться по лестнице.
Я засыпаю, когда во мне уже не остаётся слёз. А утром, когда просыпаюсь в одиннадцать с раскалывающейся головой и красными от плача глазами, на коврике у двери лежит пакет. Знакомый. Тот самый, который всегда делал меня счастливой.
Позволь мне приготовить их для тебя в последний раз.
Три маффина «Красный бархат».