ДВА АПОЛЛОНА
Главным местом поклонения богу было богатейшее святилище в Дельфах, у подножия горы Парнас, в Фокиде. Дельфийский Аполлон прежде всего почитался как бог мудрости, а на стенах храма были высечены два изречения, призывающие к умеренности и осознанию собственных границ: «Ничего сверх меры» и «Познай самого себя».
Аполлон
— Ты действительно самый придурочный придурок на всей Земле, — заявляет Гермес. — Придурок, который придуривается придурочнее всех придурков, когда-либо придуривавшихся на этом свете.
Я вздыхаю.
— Ты понял? Ты вообще меня слушаешь? — не отстаёт он.
— Ты говоришь мне это почти каждый день уже несколько месяцев.
— И буду продолжать, пока ты не вернёшь себе ту потрясающую женщину, которая зовётся Лав Лиакос.
Прошло четыре месяца с тех пор, как Лав меня бросила. Четыре месяца она со мной не разговаривает, а у меня не хватает смелости даже поздороваться, когда я случайно сталкиваюсь с ней рядом с кем-нибудь из семьи. Четыре месяца я хотя бы раз в неделю оставляю перед дверью её квартиры маффин «Красный бархат». Четыре месяца я остаюсь трусом с разбитым сердцем, которому до боли не хватает женщины, которой он сам предложил его бросить.
И ровно четыре месяца мои братья меня оскорбляют. Кузены уже отказались от попыток вбить мне в голову хоть каплю здравого смысла, хотя Гера время от времени задаёт осторожные вопросики и пытается вытянуть из меня признание. Только она и Хелл пробовали действовать мягко.
Я думал, что, избавив её от тяжести отношений с таким человеком, как я, почувствую себя лучше. Мне казалось, это будет бескорыстным поступком: отказаться от Лав ради её счастья, пока сам я буду вариться в собственной боли.
Правда — жалкая, отвратительная правда — в том, что мне стало хуже. Я не залечил рану, я высыпал на неё пятьсот килограммов соли. И каждый день живу с тяжестью совершённой ошибки и безумным страхом, что Лав больше не захочет иметь со мной ничего общего. Если слишком долго отталкивать людей, которые упрямо пытаются приблизиться, в конце концов они сдаются. Даже самые настойчивые.
Меня отвергали всю жизнь, и я не думаю, что выдержу ещё одну захлопнутую перед носом дверь. Только не от Лав. Не от самой прекрасной и сильной любви, какая мне когда-либо доставалась.
Я всё испортил.
Снова.
— Послушай меня… — начинает Гермес, развалившись на моей кровати в костюме Купидона.
Он с голой, блестящей от масла грудью, в белых шортах и с пернатыми крыльями за спиной. Лицо накрашено: у внешних уголков глаз по маленькой золотой звёздочке, на губах тонкий слой блеска. На обеих щеках нарисованы красные сердечки.
— Я пытаюсь заниматься, — перебиваю его, сильнее сжимая карандаш. — Оставьте меня в покое.
— Да кому вообще есть дело до твоего образования, — вмешивается Арес, сидящий на полу. Он одет Алексом из «Заводного апельсина».
— Мне нужно получить диплом. На вечеринку я не пойду, — отрезаю я. — Убирайтесь.
— Да кому вообще есть дело до твоего диплома, — не унимается он. — Ты пойдёшь с нами на вечеринку, хотя бы потому, что не можешь пропустить празднование в честь лучшего из своих кузенов! Придумай себе костюм и выйди уже из этой комнаты.
Будто я хотя бы на секунду допускаю мысль о том, чтобы пойти на хэллоуинскую вечеринку Йеля или на не-день рождения Ареса. Будто в этот период моей жизни подобное вообще способно занимать хоть какое-то место в моей голове.
— Лав тоже там будет, — снова говорит Хайдес. — За последние четыре месяца это впервые даст вам возможность находиться рядом дольше нескольких секунд. Воспользуйся ей.
Интересно, где остальные, когда они мне так нужны? Где Лиам, который должен отвлекать Гермеса своей чушью, Хейвен, чтобы утащить Хайдеса куда-нибудь и спариваться с ним как кролики, и Зевс, чтобы схватить Ареса за ухо и уволочь прочь? Где более деликатные члены семьи, когда они нужны? Я остался с теми, кто никогда не сдаётся и уверен, будто может вручить мне волшебное руководство «как перестать быть таким Аполлоном» и вернуть девушку.
— Слушай сюда, Джаред. — Арес похлопывает меня по плечу. — Надень рубашку, расстегни её, чтобы было видно всю твою татуированную мускулистую грудь. Смажь её немного каким-нибудь маслом Хайдеса. Приходи на вечеринку, уверенно, по-мужски хватаешь Лав за запястье и утаскиваешь куда-нибудь, чтобы…
— Ты как всегда свинья! Сначала он должен извиниться, открыть ей сердце, поговорить о чувствах! — отчитывает его Герм.
— Дай закончить! Он уводит её в пустую комнату, признаётся ей в любви и раскаянии, а потом ставит на четвереньки и хорошенько трахает. Я уже забыл, насколько скучный Аполлон, когда он ни с кем не спит.
— Ладно, тогда с твоим советом я согласен. Полло, ты справишься. Забудь о гордости. И запомни: даже после того, как вы помиритесь, тебе всё равно придётся работать над собой. Терапия — это не так уж плохо, знаешь?
— Совсем нет. — Арес снова барабанит пальцами по моему плечу. — Мне очень помогает.
— Не скажешь… — бормочет Хайдес.
Я шлепком сбрасываю руку Ареса с плеча и так сильно подчёркиваю предложение, что ломаю кончик карандаша. Не потому, что не хочу слушать их советы — я доверяю своим братьям. Просто если я и пойду на терапию, то это должно произойти на моих условиях. В моём темпе. За последние годы я нашёл в себе смелость на множество вещей, не моргнув глазом и молча перенося боль. Но когда речь идёт о том, чтобы вернуть девушку, которую я потерял? Я трус.
Поэтому я позволяю им болтать, притворяясь, будто слушаю. Иногда мычу в ответ, киваю, вставляю несколько достойных «Оскара» «да, конечно» и «ага».
Краем глаза замечаю Хайдеса с прищуренными веками. Он слишком хорошо меня знает и понимает, что я притворяюсь. Но ничего не говорит, потому что знает меня так же хорошо, как любит.
Хайдес меня понимает. Ругает, конечно, и я знаю, что своим поведением в последние месяцы причинил боль и ему, но он отбрасывает всё это в сторону и остаётся рядом. Особенно когда я этого не хочу.
Именно он подходит ближе, оставляя Герма и Ареса продолжать свои разглагольствования.
— Брат.
Я мычу.
— Ты мне доверяешь?
— Конечно.
— Тогда надень что-нибудь, что хотя бы сойдёт за костюм на Хэллоуин, и иди с нами на вечеринку.
Я запрокидываю голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Он стоит надо мной, возвышаясь во весь рост. Не дожидаясь ответа, мягко забирает карандаш из моей руки и закрывает книгу.
— А если она… — шепчу я. — Если она не захочет… если она даже видеть меня не захочет? Даже находиться со мной в одном месте?
Он улыбается.
— Лав тебя не ненавидит, и я уверен, что она хочет тебя увидеть. Но первый шаг должен сделать ты. Понимаешь ведь?
Нет, не понимаю, потому что у меня нет вообще никакого опыта в подобных ситуациях. Я изображаю понимание, кивая, только чтобы не выглядеть тем социально неприспособленным типом, которым являюсь на самом деле. Когда я поднимаюсь на ноги, Арес и Гермес разражаются аплодисментами и ободряющими воплями.
Я заставляю их ждать за дверью спальни, пока переодеваюсь. У меня нет ничего, что хотя бы отдалённо напоминало костюм, поэтому решаю просто выглядеть элегантно. Надеваю белую рубашку, расстёгнутую до середины живота, и чёрные брюки. Распускаю волосы и позволяю им падать на плечи, даже не пытаясь расчесаться. Да к чёрту всё.
Кампус кишит студентами в самых причудливых нарядах. Кто-то выбрал классических призраков, мумий, ведьм и колдунов, другие подошли к делу куда изобретательнее. Всю дорогу до сада кампуса Герм и Арес соревнуются, кто угадает больше персонажей. Мы с Хайдесом молча наблюдаем. Я — потому что вот-вот снова увижу Лав и от одной этой мысли у меня потеют ладони. Он — потому что знает: внутри я умираю от тревоги, и молчание, даже разделённое с кем-то, — единственное, что делает её хоть немного легче.
Её я замечаю первой.
После Посейдона, но только потому, что его голубая голова — единственная такая во всей толпе и всегда служит маяком, по которому можно найти семью в людном месте.
— Эй, народ! — вопит Гермес, размахивая рукой в воздухе. Он начинает трусцой бежать к ним под весёлыми взглядами других студентов.
Я иду вперёд, не отрывая глаз от травы под ногами, но сердце кричит, чтобы я поднял голову и позволил себе ещё раз взглянуть на Лав. Всего один раз.
Я делаю это украдкой, ни разу не поднимая взгляд выше её шеи. Я боюсь встретиться с теми большими сияющими глазами, которые когда-то смотрели на меня с любовью, а в последний раз, когда я их видел, едва удерживали слёзы.
Какого чёрта я с ней сделал?
На Лав невероятно красивое платье: чёрный кружевной корсет и пышная юбка с головокружительно высоким разрезом. Правая нога появляется между складками ткани, и из-за одного этого мне становится трудно даже вспомнить, как вообще ходить по прямой.
Я собираю те жалкие остатки смелости, которые у меня ещё есть, и заставляю себя поднять взгляд к её лицу. Кудрявые волосы собраны в высокий, слегка растрёпанный хвост, подчёркивающий её идеальные черты.
Её глаза первыми находят меня.
И тут же ускользают, не дав мне даже времени обрадоваться.
Она обнимает Гермеса, потом широко улыбается Хайдесу и Аресу. Когда приходит очередь поздороваться со мной, повисает тишина.
— Привет, — первым решаюсь я.
— Привет.
Она говорит со мной вежливо, но с той отстранённостью, с какой говорят с незнакомцами.
Чёрт. Как я мог быть таким идиотом?
Снова видеть её больно. За последние четыре месяца мы, конечно, встречались, но всегда лишь на несколько мгновений. Она продолжала общаться с Гермом, Хайдесом, Хейвен и остальными, только никогда в моём присутствии. Мы сталкивались случайно и всегда расходились, чтобы не устраивать драму и не причинять друг другу лишнюю боль.
Находиться с ней в одном месте дольше пяти минут оказывается настоящим шоком. Мне начинает не хватать воздуха, а земля под ногами будто наклоняется, заставляя терять равновесие. Единственное, что удерживает меня на месте, — она. Она — та неподвижная точка, на которую нужно смотреть, чтобы не упасть.
Мысли несутся со скоростью света, накрывая меня таким потоком, что я не успеваю за ними следить. После расставания я много думал о том, каким мужчиной хочу быть. Не только для Лав, моей семьи и друзей, но и для самого себя. Для того мужчины, который каждый день живёт в этом мире; для разных версий меня, которым приходится справляться с жизнью.
Я не хочу быть человеком, который возводит стену и никого через неё не пропускает. Потому что, когда строишь непроницаемую защиту, рано или поздно люди перестают пытаться её разрушить. Одиночество прекрасно ровно до того момента, пока ты не заберёшься на собственную стену и не заглянешь наружу сверху — только чтобы обнаружить, что там больше никто тебя не ждёт.
Исцелиться от того, что меня сломало, страшно. Это значит снова об этом думать, говорить вслух, осмысливать и проживать заново. А я вырос с убеждением, что самые сильные боли нужно запирать в ящике собственного мозга до тех пор, пока не забудешь даже о существовании этого отделения.
Я тот Аполлон. И какая-то часть меня всегда будет поначалу реагировать именно так. Но я хочу быть и другим Аполлоном — тем, который понимает, что это неправильно, и после первого небольшого срыва выпрямляется и идёт дальше.
Я хочу быть Аполлоном, который остаётся один, когда ему это необходимо, но умеет впускать тех, кому он небезразличен.
Глубоко вдохнуть, подойти и попросить её отойти со мной поговорить. Ничего сложного. Все справляются. Значит, и я смогу.
Но стоит мне сделать шаг, как она уже поворачивается, держась за руки с Хейвен и Герой, и они направляются танцевать.
Я так и замираю, по-идиотски удерживая ногу на весу.
Гермес, наблюдавший ту же сцену, хлопает меня по спине.
— Не сдавайся. Подожди немного, а потом действуй, тигр.
— Какой ещё тигр? Он больше похож на беспомощного детёныша панды, — комментирует Арес с другой стороны.
Отсюда я даже не могу толком её видеть. Игнорирую остальные реплики этих двух идиотов и перемещаюсь в сторону, надеясь сделать это незаметно. Протискиваюсь между пьяными студентами в костюмах, время от времени раздражённо выдыхая, и нахожу уголок, где можно хотя бы нормально дышать. Утаскиваю стакан с одного из столиков с напитками и устраиваюсь под ветвями дерева, прислонившись спиной к стволу.
Делаю глоток, не сводя глаз с Лав.
Тут же морщусь. Водка с чем-то слишком фруктовым и сладким. Редкостная гадость.
Единственное утешение — она. Самое прекрасное зрелище, которое когда-либо увидят мои глаза.
Лав ни разу не оборачивается в мою сторону, но я почти уверен, что она знает: я здесь и смотрю на неё так, словно кроме неё на этой вечеринке никого нет. Никакого удовлетворения она мне не даёт, и меня это вполне устраивает, потому что значит: она всё ещё та самая упрямая девушка, которая с самого нашего знакомства не давала мне расслабиться.
Проблема возникает, когда какой-то незнакомец становится у неё за спиной и наклоняется к ней, чтобы что-то сказать.
Лав улыбается ему — скорее из вежливости, чем от радости.
Он тоже улыбается, только куда искреннее и откровенно заигрывая. Продолжает что-то говорить, и я не упускаю из виду его руку, которая движется слишком уж близко к бёдрам моей девушки.
Бывшей девушки.
Да. Теперь она моя бывшая. Но, надеюсь, ненадолго.
Ревность пожирает меня заживо. Настолько, что, когда его рука ложится на голое предплечье Лав, стакан сминается у меня в пальцах. Липкая жидкость стекает по коже, и я роняю мерзкий напиток на землю.
В следующее мгновение я уже иду к ним. Хейвен замечает меня первой и утаскивает Геру на несколько шагов назад.
— …мы могли бы пойти… — говорит незнакомец.
— А ты иди отсюда, — отвечаю я. — Без неё.
Глаза Лав мгновенно впиваются в мои, брови удивлённо взлетают.
Парень окидывает меня взглядом, а потом понимает, кто я. У нас уже не та репутация, что раньше, и теперь этот университет нас не ненавидит, но старые слухи всё ещё ходят.
— А может, займёшься своими делами и позволишь ей самой мне это сказать?
Он прав. Зачем я так унижаюсь? У меня ведь даже нет на это права.
Я открываю рот, но не нахожу ответа. Мало того что я влетел сюда и прервал их с ревностью какого-то типичного альфа-самца, так ещё и не способен нормально продолжить разговор.
А теперь я ещё и чувствую, как лицо начинает гореть от стыда.
— Я никуда с тобой не пойду, — нарушает тишину Лав. Она резко дёргает рукой, заставляя его отпустить её. — И никто не разрешал тебе меня трогать.
Он закатывает глаза и уходит, ничего не сказав.
— А ты убери эту самодовольную улыбочку, — бросает мне Лав и поворачивается спиной.
На лицах Геры и Хейвен совершенно одинаковое выражение: широко распахнутые глаза и сжатые губы, будто обе без слов требуют, чтобы я её остановил.
Моя рука вытягивается сама собой. Я осторожно хватаю Лав за запястье. Несколько секунд она колеблется. Потом, словно с опозданием вспоминает, что между нами больше ничего нет, и стряхивает мою руку.
— Что?
— Можешь ненадолго отойти со мной? Куда-нибудь, где никого нет.
Я говорю так тихо, что боюсь: она меня не услышала и придётся повторять. Запас смелости на сегодня уже почти иссяк.
— Пожалуйста, — добавляю я.
Я слишком хорошо знаю Лав, чтобы не заметить, как смягчаются черты её лица.
— Я танцевала с подругами.
Гера и Хейвен тут же спешат вмешаться:
— Мы тебя подождём! Иди, всё нормально.
Я указываю на них с лёгкой улыбкой.
— Видишь?
— Аполлон, чего ты хочешь? — Она, однако, совершенно серьёзна.
— Несколько минут поговорить.
Она прикусывает губу, выдавая эмоции, которые до сих пор от меня скрывала. В конце концов кивает и жестом велит идти. Я веду её в крыло с аудиториями для внеучебных занятий.
Помещение кулинарного клуба — моего клуба — открыто. Свет не включается, но огромные окна сбоку пропускают лунный свет, рассыпая вокруг нас серебристые полосы, и мои глаза быстро привыкают к полумраку.
Лав проходит мимо меня и прислоняется к пустой кухонной стойке. Скрещивает руки на груди и смотрит на меня, ожидая.
— Как ты? — спрашиваю я.
Она даже не моргает.
— Аполлон, я пришла сюда не для светской болтовни о жизни.
— Ты ешь мои маффины?
Что это, чёрт возьми, вообще за вопросы?
— Нет.
Несмотря ни на что, я улыбаюсь. Я знаю, что она врёт. Она любит их больше всего на свете. Я не верил ей даже тогда, когда мы только познакомились и она отказывалась их есть, утверждая, что ей не нравится «Красный бархат».
— Еду выбрасывать нельзя.
— Я отдаю их соседке. Милой старушке, которая их обожает, если тебе интересно.
Врёт.
— Ну, я рад. Правда.
Я позволяю ей одержать эту маленькую победу — думать, что я поверил. Знаю, что ей это нужно, а я никогда не стану лишать её того, в чём она нуждается.
— Я продолжу приносить их тебе. Будем радовать твою соседку.
— Отлично, спасибо.
Я несколько раз провожу ладонями по лицу, словно могу стереть ими всё волнение, которое сейчас испытываю, а потом запускаю руки в длинные распущенные волосы. Хочется, чтобы она сняла резинку с моего запястья и сама собрала мне волосы в хвост, как делала всегда.
Шаг за шагом я приближаюсь к ней — почти нерешительно, осторожно, словно иду навстречу зверю, который намерен меня растерзать. Останавливаюсь рядом. Она не отодвигается и никак не показывает, что моя близость ей неприятна.
— Надеюсь, ты сейчас скажешь, что ты придурок.
— Нет, но ты права. Наверное, с этого и стоило начать.
— Давай. Скажи.
Я вздыхаю.
— Я придурок, Лав.
— Верно.
— Мне жаль.
Она шумно выдыхает. Я не понимаю. Если я извиняюсь и признаю, что был идиотом, почему она не выглядит довольной? Наоборот, такое чувство, будто я только всё ухудшаю.
— Я что-то не то сказал?
Она отталкивается от стойки и встаёт напротив меня.
— Нет. Проблема в том, что ты до сих пор не сказал ничего из того, что я хотела услышать. Ты пришёл сюда только затем, чтобы назвать себя придурком и извиниться? Думаешь, это всё исправит? Думаешь, именно это я хочу услышать?
Я колеблюсь.
— Нет?
Она тихо смеётся, и в её смехе столько обречённости, что меня охватывает настоящий ужас.
— Я вообще не хочу, чтобы ты себя оскорблял. И твои извинения мне тоже не нужны.
— Тогда что…
— Я хочу, чтобы тебе стало лучше! — взрывается она. — Хочу, чтобы ты попросил о помощи, разобрался со всеми своими проблемами! Я не хочу, чтобы первое, что ты сделал после этих месяцев в одиночестве, — пришёл ко мне, начал себя унижать и просить прощения. Я хочу, чтобы ты взял ситуацию в свои руки и помог себе.
Я остаюсь ошеломлённым.
Лав смотрит на меня, хотя я то избегаю её взгляда, то снова возвращаюсь к нему, как тот трус, которым и являюсь.
— Аполлон, я тебя люблю, — шепчет она. — Но я не могу быть с тобой, пока тебе плохо. С тех пор как мы расстались, ничего не изменилось.
— Нет, изменилось. Клянусь тебе.
— Что именно?
Я не знаю, что ответить. Моё понимание самого себя действительно изменилось, и постепенно мозг начинает принимать мысль о том, что мне нужно что-то менять. Но мои поступки пока за этим не поспевают. Я сделал шаг вперёд только в своей голове. На самой дороге я всё ещё стою там же.
Лав вздыхает.
— Я возвращаюсь к остальным.
Она проскальзывает мимо, едва касаясь моего предплечья обнажённым плечом. Её аромат остаётся в воздухе за ней; я даже не знаю, сколько ночей провёл, пытаясь его вспомнить.
— Лав, подожди, — окликаю я.
Она не останавливается.
Мне приходится бежать за ней, следовать из аудитории по коридору и до главной мраморной лестницы. Рядом проходят люди, толком нас не замечая, слишком увлечённые этой дурацкой вечеринкой, которая в Америке воспринимается чуть ли не как явление Мадонны в Лурде.
— Я хочу, чтобы мне стало лучше! — кричу ей вслед.
Это заставляет её остановиться, хотя спиной ко мне она всё ещё повернута.
— Правда хочу. Но больше всего я хочу знать, где моя биологическая мать. Всё ли с ней в порядке, жива ли она, выздоровела ли. Меня забрали у неё, потому что из-за депрессии она не могла обо мне нормально заботиться, но она меня любила, и я любил её. Именно поэтому после того, как история с Пандорой закончилась, я был таким отстранённым. Потому что все вышли из неё с ответами, которых хотели, а я — с последствиями своих травм, раскрытых перед всей семьёй и ЦРУ, и даже без знания, где находится моя мать.
Рея вырастила меня, это правда, и я всегда буду её любить. Но мне необходимо знать и то, где женщина, которая родила меня. Она была хорошей, несмотря на то, как мало могла обо мне заботиться. Она просила у меня прощения, много плакала, целыми днями не могла подняться с постели и всё-таки заставляла себя встать и пойти купить хоть что-нибудь поесть на те крохи, что у неё были.
Только ради меня.
Кронос скрывал от меня любую информацию о ней. Намеренно. Так же как он использовал Хайдеса, чтобы давить на меня, он использовал и её. Теперь я знаю, что защитил Хайдеса. Осталась последняя недостающая часть.
Лав смотрит на меня. Она остановилась посреди лестницы, по которой спускалась.
— Информация находится в личном помещении Кроноса на горе Отрис, под самим Олимпом, — тихо говорит она. — Но остров арестован, туда нельзя попасть…
Я торопливо киваю.
— Знаю, знаю. Я не прошу тебя помочь мне пробраться туда или рисковать работой… Я просто хочу быть уверен, что, когда остров нам вернут, я смогу пойти туда и увидеть всё своими глазами.
— Да, Аполлон. Хорошо.
— Я бы хотел, чтобы ты была там со мной.
Она увлажняет губу языком.
— Аполлон…
Я спускаюсь на одну ступеньку, сокращая расстояние между нами.
— Я стану лучшей версией себя. Не только той, которую ты заслуживаешь видеть рядом с собой, но и той, которую заслуживают мои братья и кузены. И той, которую заслуживаю я сам, чтобы прожить каждый оставшийся день своей жизни спокойнее.
Её глаза заволакивает слезами, и я надеюсь, что они не прольются.
— Пообещай мне.
Я беру её руку и прижимаю к своему сердцу.
— Клянусь тебе, Лав. Я хочу это сделать. Но мне нужно время и твоё терпение.
— Не отгораживай меня. Не всегда, — умоляет она. — Я знаю, иногда человеку нужно побыть одному, это нормально. Но ты изолируешь себя полностью. Иногда впускай нас. Даже если просто для того, чтобы мы были рядом, пока тебе больно. Молча. Просто рядом.
— Да.
— Да?
— Лав, я скорее умру, чем намеренно причиню боль чувствам людей, которых люблю, — признаюсь я. — Даже если в последнее время я этого не показывал, именно так я себя чувствую. Я катастрофа, я знаю, и даже не уверен, что одних извинений хватит, чтобы меня прост…
— Ты прощён и без извинений, — перебивает она. — Мною и всеми, кто в последние месяцы пытался быть рядом, а в ответ получал захлопнутую дверь. Извиниться ты должен перед самим собой — за ту боль, в которой продолжаешь тонуть и даже не пытаешься выплыть. Ты должен попросить прощения у себя, Аполлон.
Я спускаюсь с последней ступеньки, разделяющей нас, и наклоняю голову, пока мой нос почти не касается её.
Я не из тех, кто плачет, но сейчас мог бы рухнуть на пол и разрыдаться как ребёнок.
До сих пор не верится, что в моей жизни есть люди, которые любят меня настолько, что им даже не нужны мои извинения.
— Я так сильно тебя люблю, Лав, — шепчу я.
На её губах появляется намёк на улыбку.
— Ещё бы.
Мой взгляд медленно проходит по каждой черте её лица. Я знаю его наизусть, но мне нужно наверстать четыре месяца, когда я не мог им любоваться. Едва я провожу пальцами по контуру её губ, Лав качает головой.
— И что ты, по-твоему, делаешь? Всё это тебе ещё придётся заслужить обратно.
— Да к чёрту. Я был без тебя несколько месяцев. Мне тебя не хватает как воздуха, Лав. Теперь ты уходишь отсюда со мной.
— Что…
Вопрос умирает у неё в горле и превращается в короткий вскрик, когда я отрываю её от пола и закидываю себе на плечо, словно мешок картошки.
Вот теперь остальные нас замечают.
— Аполлон! — вскрикивает она, изо всех сил пытаясь придать голосу серьёзность. Но у неё всё-таки вырывается смешок, и он даёт мне именно тот заряд, который нужен, чтобы продолжить и ни о чём не пожалеть.
Она лёгкая как пёрышко, а мои длинные ноги позволяют мне широкими шагами быстро добраться до общежития. Ключ я достаю ещё до того, как подхожу к двери своей комнаты.
Оказавшись внутри, я даже не утруждаю себя тем, чтобы включить свет. Заношу Лав в спальню и бросаю на кровать, прямо на белые простыни.
— Аполлон… — снова пытается она, запыхавшись.
В её глазах то же желание, которое я испытываю к ней.
Я хватаюсь за юбку её платья и резко дёргаю, разрывая ткань. Ложусь поверх неё, устраиваясь между её обнажённых ног, и оставляю поцелуй на шее. Стон, срывающийся с её губ, настолько сильный, что я, кажется, никогда его не забуду.
Но прежде чем я успеваю продолжить, она меня останавливает. Обхватывает моё лицо ладонями и прижимается лбом к моему.
— Подожди.
— Жду. Что не так?
— Перед тем как попрощаться с моим братом… — голос у неё ломается. — …ты пообещал ему, что будешь дарить мне только счастливые дни, что мне никогда не будет не хватать счастья.
— Да, и…
Она перебивает:
— А я хочу, чтобы теперь ты дал другое обещание мне.
— Всё, что хочешь, — торопливо отвечаю я.
Я сделаю всё, о чём она попросит. Всё.
— Пообещай, что постараешься быть счастливым и сам. Я хочу, чтобы и у тебя были счастливые дни, Аполлон. Ты не должен всё время думать только о том, что можешь дать другим. Дай что-нибудь и самому себе. А когда не сможешь справиться один — попроси людей о помощи. Пожалуйста.
Я немного отстраняюсь, только чтобы посмотреть прямо в её добрые глаза. Они широко распахнуты и смотрят на меня с такой любовью, которую я никогда не думал найти и которой даже сейчас, кажется, совершенно не заслуживаю.
— Хорошо, — с трудом шепчу я.
Она быстро целует меня, едва касаясь моих губ.
— Хорошо?
— Хорошо.
Мы одновременно киваем.
— Лав?
Она запускает пальцы в мои волосы, а потом ведёт ими вниз по спине, оставляя за собой такую приятную дорожку мурашек, что мои глаза сами собой закрываются.
— Что, любимый?
— Ты — огромная часть моего счастья.