«ШЕСТЬ ЗЁРЕН — И ТЕПЕРЬ ТЫ МОЯ»
Деметра начала повсюду искать дочь и, обезумев от отчаяния, перестала заботиться о растениях, вызвав великий голод. Природа уснула, а люди страдали без её даров. Тогда Зевс решил вмешаться и приказал Аиду вернуть Персефону Деметре. Аид согласился, но прежде чем отпустить её, дал ей съесть шесть зёрен граната, из-за которых она была вынуждена возвращаться в царство мёртвых на шесть месяцев в году.
Так древние объясняли смену времён года: когда Персефона возвращалась на землю, Деметра пробуждала природу — наступали весна и лето; когда же дочь вновь спускалась в Аид, земля снова становилась голой и безжизненной, как осенью и зимой.
Хейвен
— Маленький рай, ты просто восхитительна! — вопит Гермес, едва увидев меня.
К счастью, он одет. Я боялась, что за десять минут до начала церемонии застану его всё ещё голым, в одном атласном халате, распахнутом так, что всё хозяйство наружу. Для этой свадьбы уже маленькое достижение.
Аполлон рядом с ним кивает мне — куда более робко и сдержанно.
Лав подходит к нему и толкает локтем.
— Ты тоже скажи ей что-нибудь приятное, бука!
Его лицо озаряет совершенно искренняя улыбка, обнажая ямочки на щеках. Он дёргает Лав за прядь кудрявых волос, а она приподнимается на носочки и слегка кусает его за шею.
— До сих пор не могу поверить, что у Аполлона есть девушка, — встревает Арес, который наконец соизволил сделать музыку потише и дать нам хоть немного передышки. — Мне не хватает шуток о том, как он дрочит.
Хелл в платье подружки невесты несильно шлёпает его по затылку.
— Сильнее, Хейз, — подбадривает её Аполлон.
Арес угрожающе потрясает указательным пальцем, хотя выглядит это скорее смешно, чем страшно.
— Даже не смей настраивать против меня мою девушку!
— Так, может, перейдём к действительно важным вещам? — взрывается Гера, тоже уже в праздничном платье. — Например, не знаю… проводим Хейвен к алтарю?
Да, пожалуй, неплохая идея.
Если бы пять лет назад кто-то сказал мне, что в итоге я выйду замуж за угрюмого парня, который в мой первый день первокурсницы в Йеле сунул мне в руку своё надкусанное яблоко, я, наверное, поверила бы. Меня бы это не удивило. Потому что с самого первого мгновения, когда наши взгляды встретились, я это почувствовала. Тот самый мгновенный удар молнии, бешеное притяжение, которое невозможно игнорировать.
Какая-то часть меня знала, что это только начало.
Та самая часть, которая сегодня на седьмом небе от счастья.
Перед тем как идти, я прощаюсь с дочерью, маленькой Никой — нашей победой. Целую её в тёплую, пахнущую младенцем макушку и шепчу, что люблю её. Арес берёт её на руки и уносит с собой.
Мои подружки невесты — Афина, Хелл и Гера — тепло прощаются со мной и отправляются вперёд. Они должны пройти по проходу раньше меня, а я беру ещё несколько минут, чтобы глубоко подышать.
К алтарю меня поведут Аполлон и Гермес.
Много лет назад, когда Гиперион погиб во время одного из испытаний Ареса, я призналась им, что хотела бы, чтобы именно он повёл меня к алтарю, но даже не успела его об этом попросить. Аполлон и Герм тут же предложили заменить его, не раздумывая ни секунды.
Я беру обоих под руки, и мы выходим через стеклянную дверь к пляжу, где пройдёт свадьба, а фоном станут морские волны.
Я чувствую: это идеальная свадьба, именно в том месте, о котором я мечтала.
И с тем человеком, которого я хотела.
Скрытая пышными кустами вдоль дорожки, ведущей к пляжу, я выглядываю сквозь зелёную листву. Все гости — около пятидесяти человек — уже сидят на белых стульях лицом к морю и алтарю: арке, установленной на двух белых греческих колоннах, вокруг которых вьются ветви плюща и голубые гималайские маки.
Мои любимые цветы.
На мгновение я закрываю глаза и вспоминаю тот день, когда Хайдес оставил их для меня в оранжерее Йеля — напечатанными на бумаге. Даже когда не мог исполнить мои желания буквально, он всё равно находил способ подарить мне то, что я люблю.
Он никогда не переставал это делать.
И я уверена, что не перестанет до конца нашей жизни.
Под аркой стоит человек, который проведёт церемонию, несмотря на то что Арес два месяца подряд пытался убедить Аполлона взять эту роль на себя. Чуть в стороне небольшой ансамбль из арфы, скрипки и фортепиано развлекает гостей.
— Волнуешься? — шепчет Гермес.
Он тоже подглядывает, просунув голову между кустами.
— Кстати, Зевс только что надрал Аресу ухо. Интересно, что тот сказал.
— Нет, всё хорошо.
Это правда. Когда что-то правильно, тревоге просто неоткуда взяться. Единственное, что я чувствую, — лёгкий электрический разряд, воспламеняющий всё тело, но он приятный. Чистый выброс адреналина, от которого кровь бурлит и хочется со всех ног броситься к алтарю, сразу сказать: «Да», — и пропустить всё остальное.
Мне настолько не терпится это сделать, что, надев платье, я прыгала как ребёнок, который умоляет родителей поскорее отвести его на детскую площадку.
— Ты точно не споткнёшься на песке с таким шлейфом? — продолжает Гермес.
Он вытаскивает голову из кустов, и среди его светлых кудрей застревает листик. Я снимаю его с улыбкой.
— Мы будем его держать, — напоминает ему Аполлон. — Она никогда не упадёт.
Он говорит не только об этом конкретном мгновении, не только о сегодняшнем дне и следующих нескольких минутах. И мне приходится сильно прикусить щёку изнутри, чтобы не дать волю слезам, которые могут испортить макияж.
Гермес переживает об этом гораздо меньше и издаёт тихий всхлип умиления.
— Кажется, сейчас начнётся свадебный марш, — шепчу я.
Братья мгновенно выпрямляются: грудь вперёд, плечи расслаблены, подбородок поднят, а во взглядах — только спокойствие и… пожалуй, ещё немного гордости.
Нас окутывает тишина, и я понимаю: это пауза перед первыми нотами марша.
— Дыши, милая, дыши, — шепчет Гермес. — Всё будет хорошо, всё пройдёт прекрасно, и ты не упадёшь.
— Герми, я прекрасно себя чувствую и дышу.
— Я знаю. Это я себе говорил.
Я смеюсь, и Аполлон тут же подхватывает.
Так и начинается моя свадьба: с тихого смеха и двух моих лучших друзей, ставших мне почти братьями, которые ведут меня к будущему мужу.
Звучат первые ноты Heaven Is a Place on Earth. Сначала только фортепиано — простая, кристально чистая мелодия, плывущая к нам по воздуху. Но когда мы подходим к началу прохода между двумя рядами стульев, к нему присоединяется арфа.
Мой взгляд скользит по первым рядам, где сидят те, кого я считаю семьёй, пусть нас и не связывает кровь.
Я сразу нахожу Тейю: она машет мне обеими руками с поднятыми большими пальцами и одними губами произносит:
«Ты охрененно выглядишь».
Арес рядом с ней укачивает Нику и одобрительно кивает, но его взгляд то и дело перескакивает на его девушку Хелл, которая ждёт меня у алтаря.
Зевс, как всегда собранный, лишь слегка улыбается, и это особенно забавно на фоне его парня Лиама, сидящего рядом: тот вытирает слёзы платком и смотрит на меня так, будто я — главное достижение всей его жизни. Кажется, прошла вечность с тех времён, когда в Йеле он упорно сопровождал меня на каждую пару и пытался за мной ухаживать с помощью совершенно кошмарных приёмов.
Посейдон от него не отстаёт — всё с той же ярко-голубой шевелюрой. Он плачет, обнявшись с Локи, который утешает его с весёлой усмешкой.
Эрос — тот светловолосый парень, который тесно работал с Афри и спас ситуацию с Пандорой, не дав Лав и Афине погибнуть, — стоит и улыбается мне так, будто мы дружим всю жизнь.
Нис, как всегда, выглядит смешнее всех. Он поднимает к небу свою фляжку с вином, символически выпивая за меня и Хайдеса.
А вот в ряду слева стоят пустые стулья. Мы оставили их такими в память о тех, кто должен был быть с нами сегодня, кто должен был оставаться рядом с нами всю жизнь.
Один стул — для Афродиты.
Один — для Тимоса.
Один — для Гипериона.
Один — для Реи, которая всё ещё находится в тюрьме, отбывая пожизненный срок, благодаря которому её дети освобождены от всякой вины.
Один — для моей матери, Алетеи.
Один — для моего брата Ньюта.
И один — для Джек.
Когда я задерживаю на этом взгляд чуть дольше, то осознаю, скольких людей потеряла. Я думаю о них каждый день своей жизни, и иногда их отсутствие причиняет такую боль, будто всё случилось совсем недавно.
Когда мы проходим уже половину прохода, к мелодии присоединяется скрипка.
Аполлон и Гермес — свидетели Хайдеса, а у меня есть мои подружки невесты, все в бордовых платьях. Хелл и Гера не сдерживают сентиментальности и даже не пытаются скрыть блестящие от слёз глаза. Афина, напротив, как всегда держится железно и не хочет слишком явно показывать свои чувства.
И наконец — моя любимая часть.
Хайдес Малакай Лайвли.
Он стоит там, огромный, внушительный в своей массивной фигуре. Серые глаза прикованы ко мне неизвестно уже сколько времени. Возможно, он заметил меня ещё тогда, когда я подглядывала из-за живой изгороди. Тень вызывающей ухмылки искажает шрам на левой стороне его лица — тот самый, который я столько раз целовала и гладила, что выучила его очертания наизусть.
Больше я не способна смотреть ни на что другое.
Ни на церемониймейстера позади него.
Ни на Гермеса и Аполлона, которые передают меня в руки своего брата и занимают места с его стороны алтаря.
Церемонию проводит мужчина средних лет с добрыми глазами и толстой чёрной оправой очков, сидящей на носу картошкой. Он прочищает горло.
Позади нас гости снова рассаживаются.
— Мы собрались здесь в этот прекрасный день, чтобы отпраздновать союз Хейвен Коэн и Хайдеса Лайвли, — объявляет он. — Брак — это не только обязательство, но и клятва вечного счастья. Обещание уважать и поддерживать друг друга, несмотря на все невзгоды, которые жизнь может поставить на нашем пути.
Хайдес бросает на меня взгляд и, едва шевеля губами, шепчет:
— Он что, пытается нас сглазить?
Гермес, видимо, понимает его по губам, потому что не может сдержать ухмылку.
А пока ведущий церемонии продолжает пространно рассуждать о любви, мои руки дрожат от одной мысли о том, как мы вообще дошли до этого дня. Я не могу перестать смотреть на Хайдеса. Не могу перестать быть счастливой.
Со временем я убедила себя, что счастье бывает двух видов.
Первое — простое: мгновение такой сильной радости, о которой ты знаешь, что рано или поздно она закончится, поэтому стараешься насладиться ею до последней капли.
А второе — настолько глубокое, что ты знаешь: оно уже никогда по-настоящему не исчезнет. Оно навсегда останется в твоей памяти и будет вспыхивать снова каждый раз, когда ты хотя бы мысленно вернёшься к мгновению, в котором оно родилось.
Для меня Хайдес — именно такое счастье.
И этот момент — тоже.
— Хайдес, — произносит ведущий церемонии.
Настало время согласия.
— Да, согласен, — мгновенно отвечает он.
Позади нас раздаётся хор смешков, а потом отчётливо звучит голос Ареса:
— Ну конечно, чёртов сентиментальный придурок!
Церемониймейстер ласково улыбается.
— Мистер Лайвли, боюсь, вам придётся дождаться полной формулировки.
— Дивы делают что хотят… — комментирует Гермес.
Ведущий поворачивается к нему и вопросительно приподнимает бровь.
— Простите, молчу.
Он снова обращается к нам.
— Хайдес, согласен ли ты взять Хейвен Коэн в жёны, обещая всегда хранить ей верность, любить и уважать её в радости и горе, в здравии и болезни, во все дни своей жизни?
— Да, согласен, — повторяет Хайдес с ещё большей убеждённостью, если такое вообще возможно.
Теперь моя очередь.
— Хейвен, согласна ли ты взять Хайдеса Лайвли в мужья, обещая всегда хранить ему верность, любить и уважать его в радости и горе, в здравии и болезни, во все дни своей жизни?
— Да, согласна.
А теперь начинается самая сложная часть.
Личные клятвы, которыми мы решили обменяться ещё в тот самый момент, когда начали планировать эту свадьбу.
Я решаю говорить первой — небольшой текст, который написала глубокой ночью, но который словно сам перетёк из моего сердца на бумагу, будто ничего проще в мире и быть не могло.
— Мне никогда не нравилось выражение: «Я знаю тебя как свои пять пальцев». Наверное, потому что пальцы здесь вообще ни при чём… — Я улыбаюсь. — Нет. На самом деле мне не нравится другое выражение: «Я знаю тебя как свои карманы». Потому что карманы — часть одежды, которая не принадлежит тебе с самого начала жизни. Она становится твоей лишь в тот момент, когда ты её покупаешь и приносишь домой.
— Да и одежда не остаётся с нами до конца. Мы её рвём, портим пятнами, которые уже невозможно вывести, она становится слишком тесной или слишком свободной. Или, что ещё хуже, нам просто перестаёт нравиться, как она на нас сидит. Поэтому о тебе я предпочитаю говорить, что знаю тебя как собственную ладонь. Ладонь — часть тела, которая принадлежит тебе с первого мгновения, когда ты появляешься на свет. Она остаётся твоей независимо от того, насколько сильно ты меняешься и сколько времени проходит.
— Вот кто ты для меня, Хайдес. Я знаю тебя как собственную ладонь. Поэтому обещаю, что ты всегда будешь частью меня. Не чем-то, что однажды может стать слишком тесным или испортиться, не чем-то, от чего можно устать, а частью меня — неотделимой, от начала и до самого конца. Частью, которую я буду защищать от всего мира и всегда носить с собой.
Серые глаза Хайдеса застилают слёзы, и, когда он моргает, одна из них скользит по коже как раз со стороны шрама.
А мне хочется рассмеяться, потому что я вспоминаю, как читала свои клятвы остальным и Лиам тут же выдал:
«А если тебе руки ампутируют?»
Хайдес прочищает горло, но на мгновение колеблется.
— После такого будет трудно сказать что-нибудь лучше.
Я улыбаюсь ему.
И он начинает.
— Квантовая запутанность — это явление, при котором две частицы оказываются настолько тесно связаны, что состояние одной зависит от состояния другой, даже если их разделяет огромное расстояние.
Он поворачивается к гостям.
— И нет, это не очередной мой заскок, где я насильно притягиваю науку к романтике. Это экспериментально подтверждённый факт, клянусь. Сам Эйнштейн рассматривал это явление, хотя и ошибочно критиковал его, называя «жутким действием на расстоянии».
Лиам поднимает руку.
— А это что значит?
Под взглядами всех присутствующих он тут же опускает её.
— Простите. Я думал, вопросы из зала разрешены.
— Это значит, — продолжает Хайдес, не показывая ни малейшего раздражения, — что связь, возникшая между двумя частицами, сильнее расстояния, которое их разделяет. Само разделение становится не более чем условностью, словом, которое мы используем, хотя в действительности оно ничего не меняет. Эйнштейн это описал, Белл проверил, а затем явление подтвердили на фотонах, электронах и атомах. Так что повторяю: всё это реально.
Он берёт меня за руку и переплетает наши пальцы.
— В квантовой системе с двумя запутанными частицами бессмысленно говорить об одной, не говоря одновременно и о второй. Настолько сильна существующая между ними связь. И то же самое бывает с людьми. Два человека могут быть связаны настолько глубоко, что остаются частью друг друга, даже когда находятся далеко, даже когда их разделяет время, даже когда они больше не разговаривают и никак не контактируют. И происходит это не потому, что они посылают друг другу какие-то простые сигналы, а потому, что когда-то принадлежали одному состоянию. Если задуматься, именно это произошло с нами, Хейвен.
Я уже понимаю, к чему он ведёт.
Сердце резко ускоряется, словно я снова слышу от него признание в любви впервые.
— Мы оказались связаны ещё тогда, когда были двумя детьми, запертыми в приюте. И хотя время и расстояние физически нас разделили, мы всё равно продолжали влиять друг на друга, пока наконец не встретились снова. Мы всегда были частью одной прекрасной системы. Даже когда жизнь словно делала всё возможное, чтобы не дать нам воссоединиться… что ж, этого всё равно не могло не произойти. И я уверен, что не существует ни одной версии нашей истории, в которой мы не находим друг друга. Случилось бы это позже Йеля или раньше — наша запутанность всё равно всегда была сильнее.
Я киваю, и от этого движения слёзы скатываются к губам, оставляя на языке солёный вкус.
— Вот что я тебе обещаю. Ты часть моей системы, Хейвен, и ни время, ни расстояние никогда не смогут по-настоящему нас разделить. Я никогда не был религиозным человеком. Никогда не верил ни в идиллический образ Рая, ни в жестокую картину Ада, но… теперь я точно знаю: после смерти что-то обязательно должно быть. Потому что даже там мы с тобой снова встретимся. Мне всё равно, что именно нас ждёт, если я смогу найти тебя. И если ты окажешься в Аду, а я — в Раю, я откажусь от вечного блаженства, лишь бы вечно страдать рядом с тобой.
Рыдания Лиама разрывают потрясённую тишину, повисшую после этой невероятной речи.
Гермес, пытаясь не захлебнуться в реке слёз, которые льются у него вместе со мной и моими подружками невесты, украдкой показывает на Лиама и смотрит на Хайдеса.
— Первая ставка «ФантаСвадьбы» сыграла, — едва выговаривает он.
Церемониймейстер хлопает его по плечу и жестом предлагает Аполлону утешить брата, а затем слегка аплодирует, удовлетворённо переводя взгляд с меня на Хайдеса.
Осталось лишь скрепить это обещание.
Хайдес надевает кольцо мне на безымянный палец и произносит:
— Этим кольцом я беру тебя в жёны.
Я делаю то же самое с его кольцом и в свою очередь произношу:
— Этим кольцом я беру тебя в мужья.
Церемониймейстер поднимает руки и кладёт ладони нам на плечи, слегка сжимая их в тёплом, почти дружеском жесте. Клянусь, у него блестят глаза. Кажется, расчувствовался даже он.
— Официально объявляю вас мужем и женой, — провозглашает он. — Можете поцеловать друг друга.
Я не успеваю даже моргнуть.
Ладони Хайдеса обхватывают моё лицо и притягивают меня к нему. Через секунду знакомые губы целуют меня так, словно это происходит впервые.
Из всех поцелуев, которыми мы обменялись, этот, пожалуй, мой любимый.
В нём вкус всей боли, которую мы пережили, и всей радости, что из неё родилась. Наше сошествие в Аид и последовавшее за ним восхождение в Рай.
И теперь, когда Хайдес дал этому название, я наконец могу назвать чувство, которое всегда испытывала к нему.
Та самая квантовая запутанность, связавшая нас ещё в детстве и из которой я никогда не захочу — да и не смогу — вырваться.
Часть меня.
Моя навсегда.
— Всё, можете уже прекращать, смотреть противно! — орёт Арес.
Последовавший за этим болезненный вопль даёт мне понять, что кто-то отвесил ему очередную за сегодня затрещину. И, думаю, далеко не последнюю.
Хайдес отстраняется всего на несколько миллиметров, а затем проводит большим пальцем по моей щеке.
Мы не отходим друг от друга даже тогда, когда церемониймейстер объявляет:
— С огромной радостью впервые представляю вам как мужа и жену — Хейвен и Хайдеса.
Гости разражаются аплодисментами, слышатся даже свист и радостные возгласы. Некоторые из них доносятся со стороны Геры, Хелл и Гермеса.
Но Хайдеса это, похоже, совершенно не интересует.
Он продолжает смотреть только на меня и оставляет несколько лёгких поцелуев на моей щеке и кончике носа.
— Ты ведь не пожалеешь, что вышла за меня? — шепчет он.
— Пожалею?
— Да. Когда нам будет по восемьдесят, а моя кожа по-прежнему останется великолепной, в отличие от твоей, потому что ты не слушала моих советов по уходу. И тогда тебя охватит такая чудовищная зависть, что она начнёт раздирать и терзать наш брак, пока не уничтожит нашу любовь навеки…
— Меня больше удивляет, что ты вообще думаешь, будто сможешь терпеть меня до восьмидесяти, — признаюсь я, едва сдерживая смешок.
— Я рассчитываю на то, что мужчины в среднем живут меньше женщин. Но если хочешь серьёзный ответ… я буду терпеть тебя до конца своих дней. А когда они подойдут к концу, я отправлюсь искать тебя, где бы ты ни была. В Аду, Чистилище, Раю — где угодно, что бы ни существовало после смерти.
Я прикусываю губу, готовясь снова его поддеть, как мы делали с самого первого мгновения нашего знакомства.
— А если после смерти вообще ничего нет?
Он не колеблется.
Будто ответ был у него готов ещё до того, как вопрос успел оформиться у меня в голове.
— Я всё равно найду способ добраться до тебя.
И тогда мы будем ничем вместе.