«Я ХОЧУ ВСЁ ТО, ЧТО У МЕНЯ УЖЕ ЕСТЬ»
В культуре и мифах Древней Греции загадать желание никогда не было простым или безобидным поступком. Желание всегда существовало внутри сложной системы отношений между людьми и богами, где всё определялось равновесием, уважением и чувством меры. Переступать границы было опасно. Именно с этим связано понятие «хюбрис» — чрезмерность, гордыня, заставляющая желать слишком многого.
В некоторых случаях желания выражались через оракулов и обращения к богам, например в святилище Дельфийского оракула, где люди пытались понять, чего вообще правильно желать. Ответы часто были двусмысленными, подчёркивая тем самым, что будущее и божественную волю невозможно полностью подчинить человеческому контролю.
Поэтому для греков было важно не столько само наличие желаний, сколько умение правильно их формулировать и сдерживать, не переступая границу между человеческим и божественным.
Афина, двадцать пять лет
— Тут так холодно, что моча замерзает ещё до того, как долетит до унитаза, — объявляет Гермес, возвращаясь из крошечного туалета в кемпере.
— Мы в Исландии. Не знаю, чего ты ожидал, когда мы предупреждали тебя про лютый холод и пронизывающий ветер, — скучающим тоном отвечает Аполлон. Он сидит на маленьком диванчике и смотрит в окно.
Гермес таращит глаза и показывает на себя с головы до ног.
— На мне термобельё, флисовый свитер, лыжные штаны и ветровка. Мы вообще-то ещё и внутри, господи, что мне, блядь, сделать, чтобы не лишиться пальцев на руках и ногах? Я даже посрать не могу — задница немеет.
Хайдес вздыхает.
Гермес тут же идёт в новую атаку, и лицо у него озаряется. Он указывает на что-то на столешнице в кухонном уголке.
— Можно разогреть булочку и засунуть её в трусы. Как вам идея?
Устав от его жалоб, которые продолжаются уже третий день, я хватаю шерстяной плед и швыряю в него. Ткань обматывается вокруг верхней части туловища и закрывает половину лица.
— Спасибо, — глухо бормочет он.
Хейвен и Психея тут же бросаются ему на помощь, причём Психея предлагает приготовить кипяток с травяным чаем. А Хайдес и Аполлон молча благодарят меня за то, что я наконец заставила его замолчать.
Мы уже несколько дней в Исландии, меньше чем в часе езды от Рейкьявика, в районе национального парка Тингведлир. Это одно из мест, которые Афродита отметила в своём блокноте, посвящённом северному сиянию. По её заметкам, место идеально из-за близости к крупному городу, но при этом здесь почти нет искусственного света, а открытый ландшафт позволяет видеть большую часть неба.
Поэтому мы арендовали кемпер и остановились на разрешённой стоянке недалеко от парка, чтобы быстро добраться туда, как только заметим какие-нибудь изменения в небе.
Это последнее желание, которое осталось в списке моей сестры, и, похоже, оно же самое трудное. Хотя мы выбрали идеальный район для наблюдений и приехали зимой, в середине февраля, северное сияние упорно не появляется.
Признаю: как бы я ни любила семью и ни привыкла делить с ними пространство, жить всем вместе в кемпере при такой температуре и постоянно следить за исландской погодой уже начинает сводить меня с ума.
Гермес жалуется на холод, а каждый раз после туалета считает своим долгом сообщить нам, что его член превратился в сосульку. Аполлон в основном молчит — как всегда, прагматично терпит и вмешивается только когда ему хочется. Хайдес и Хейвен радуют нас своими траханьями, невзирая на температуру. Психея остаётся моим главным источником здравомыслия, хотя её язык любви очень часто заключается в провокациях.
Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.
— Это я! — кричит Лиам.
А ещё есть Лиам, который регулярно приходит в гости из своего кемпера, где живёт вместе с Аресом, Хелл, Лав и Нис.
Вообще, каждый раз, когда мне хочется врезать Гермесу, я напоминаю себе, что всё могло быть хуже. Я могла оказаться в кемпере с Аресом и Лиамом. В таком случае, думаю, я бы просто дала себе умереть от переохлаждения снаружи.
Большой части семьи здесь нет, но состыковать графики всех невозможно. И в любом случае те, кто пропускает эту поездку, участвовали в других, а присутствующие сегодня не смогли попасть на какие-то предыдущие этапы.
Только мы с Гермесом побывали везде. Впрочем, именно мы первыми и нашли блокнот с желаниями. Я первой вцепилась в идею исполнить их все, а он сразу пошёл следом, потому что… ну, речь идёт о его биологической близняшке.
Афродита — больное место для каждого из нас, но для нас с Герми она настоящий ахиллесов каблук.
— Я слежу за приложениями! — объявляет Лиам, втискиваясь в остатки свободного пространства кемпера.
Всё по тем же заметкам Афри, которая в своё время продумала буквально всё, мы скачали Veður, исландское приложение с погодой, и My Aurora Forecast & Alerts, которое отслеживает облачность и индекс Kp — солнечную активность: чем выше показатель, тем больше у нас надежды. Каждый час данные обновляются.
— Может, этот час как раз наш, — продолжает Лиам, показывая какие-то показатели Аполлону.
Хейвен опускает пакетик травяного чая в дымящуюся кружку, но, когда Гермес её хватает, он вскрикивает и едва не роняет.
— Горячо!
— Сначала ты замерзал, теперь слишком горячо. Может, мне тебя ударить и усыпить? — предлагает Хайдес.
Хейвен предупреждающе на него смотрит.
— Потерпи.
Гермес обнимает её и прячется за её телом, увеличивая расстояние между собой и агрессивным братом.
— Только Маленький рай меня понимает.
— Нет, я тоже тебя понимаю, — вмешивается Лиам. — После туалета я засунул в трусы пирожное, разогретое в микроволновке.
— Я предложил то же самое всего несколько минут назад, и все посмотрели на меня как на психа!
— Попробуй. Мне помогло.
— Попробую. Спасибо, дружище, хорошо, что ты есть.
Они стукаются кулаками.
— ТреМенди навсегда, даже когда Поси нет рядом.
Я издаю протяжный стон.
Хайдес кивает в мою сторону.
— У меня то же чувство.
Настоящая причина нашего плохого настроения в том, что мы ждём северное сияние уже пять дней, а от него ни следа. Несмотря на то, что поездку спланировали с учётом всех возможных факторов, небо отказывается сотрудничать. Я начинаю верить, что вселенная решила испортить мой великий план в самом конце.
Я не могу провалиться сейчас.
Когда уныние становится слишком сильным, я возвращаюсь мыслями к последним четырём месяцам и всем путешествиям. Вспоминаю увиденное, делая вид, что смотрю глазами сестры. Но это был не только подарок ей, способ почтить её память: каждый город оказался подарком и для меня. Мне пришлось начать этот проект, чтобы понять это.
Сейчас мне отчаянно нужно напоминание, поэтому я беру телефон и открываю галерею. У меня есть отдельный альбом, посвящённый только этому путешествию; прокручиваю в самое начало, к первой фотографии нас с Гермесом в дороге.
Мы начали с Конкорда, города, где происходит действие «Маленьких женщин», её любимого романа. Кроме Гермеса, который был моим постоянным спутником, со мной тогда были Хелл, Локи, Аполлон, Гера и Лиам. Место оказалось тихим, полным зелени, спокойных улочек и деревянных домов — простота и умиротворение, которые влюбляют в себя сразу.
Мы побывали в Орчард-хаусе, настоящем доме семьи Олкотт, где жила и писала Луиза Мэй и который стал прообразом дома сестёр Марч. В музее Конкорда нам удалось увидеть подлинные вещи, связанные с Олкоттами. А затем мы отправились на кладбище Слипи-Холлоу, где похоронена писательница.
Оттуда мы с Гермом отправились в Европу. Первой остановкой стала Барселона — ради Саграда Фамилия. Желание было сформулировано чётко и в строгой последовательности, поэтому мы ей следовали. Сначала забронировали столик в одном из ресторанов с самыми высокими оценками, чтобы попробовать настоящую паэлью, а после пары часов там, наслаждаясь средиземноморским климатом, благодаря которому день оставался тёплым даже в октябре, отправились смотреть храм.
В Барселоне мы провели три дня вместе с Хейвен, Хайдесом, Нис, Рори и Тейей. По утрам ходили по городу как самые обычные туристы, а вечерами занимали первый попавшийся столик в баре и пили сангрию или пробовали местные сладости. Стоит закрыть глаза, и я всё ещё слышу эхо нашего смеха и Нис, пытающуюся говорить по-испански с убийственно сильным американским акцентом.
Из Испании мы улетели в Италию, но Хейвен и Хайдес вернулись в Штаты за Никой, которая оставалась на попечении Аполлона и Лав. Вместо них к нам присоединились Арес и Хелл.
Лиам тоже должен был полететь. Он ни за что на свете не пропустил бы поездку в Рим, где родилась его мать. Ему не терпелось блеснуть своим итальянским вторым именем и весьма скудными знаниями местной культуры, но в последнюю минуту что-то случилось и помешало ему поехать. Мне хватило узнать, что дело было связано с его домашним гекконом, — после этого подробностей я больше не хотела.
В Риме мы провели пять дней, потому что, хотя Афри упоминала только Колизей, уехать, не посмотрев всё возможное и не объевшись пиццей, карбонарой и качо-э-пепе, было невозможно. У меня есть минимум полсотни фотографий неба с вечера, когда мы смотрели закат у Алтаря Отечества.
Единственным минусом стало то, что Арес попался на развод какого-то парня в костюме гладиатора: тот уговорил его сфотографироваться вместе, а потом потребовал деньги. Хотя, пожалуй, правильнее сказать, что Арес сам себя развёл, учитывая, что отдал ему пятьдесят евро. Но если спросить его, он скажет, что это был потрясающий опыт, позволивший ему почувствовать связь с итальянской культурой.
Потом мы отправились в Венецию. Поездка на гондоле по-настоящему понравилась только Хелл и Гермесу, причём последний захотел прокатиться второй раз в одиночку, пока мы ждали его в маленьком баре с тремя спритцами на столе. Мы с Аресом от качки страдали: он потому, что до сих пор не очень ладит с водой, а я потому, что вообще предпочитаю твёрдую землю под ногами.
Но если не считать этой мелочи, я благодарна Афродите за то, что благодаря ей увидела и узнала такой прекрасный город, как Венеция, с его мостами над водой, миллиардами ступеней и ощущением, будто оказался в маленьком кусочке рая на Земле.
Последней европейской остановкой стал Париж. На этот раз компанию нам с Гермесом составили Локи, Психея, Аполлон, Лав, Посейдон и его «подруга детства» Хэ-Рин. Три пары, точнее четыре, хотя Поси попросил нас пока держать всё в секрете от братьев и матери, — в городе любви, где мы при этом почти всё время проводили вместе. В этом и была прелесть таких поездок: путешествовать семьёй, не только всем вместе вспоминая Афри, но и просто проживая спокойные, беззаботные моменты — те, которых жизнь с Кроносом и Ураном нам никогда не позволяла.
И здесь мы тоже не могли ограничиться одной Эйфелевой башней, которую посмотрели на рассвете и на закате, как и хотела Афродита. Лувр и собор Парижской Богоматери были большими желаниями не только для меня, но и для Аполлона.
А Гермесу было жизненно необходимо перепробовать вообще всё типично французское: круассаны, pain au chocolat, только что испечённые багеты, киш, крепы со всевозможными начинками, макарон и улиток. Вот только последних он потом вырвал, и мы переполошили весь ресторан.
В Египте только мне, Гермесу, Лав и Аполлону удалось зайти внутрь пирамиды Хеопса, одного из семи чудес света. Посейдон и Дионис сбежали уже через несколько минут из-за ужасного чувства клаустрофобии внутри.
Я заранее всё изучила и примерно представляла, что нас ждёт, но всё равно должна признать: было тяжело. Стоит войти, как низкий наклонный проход заставляет идти согнувшись, а воздух сразу становится горячим и неподвижным, пахнет сыростью и камнем. Подъём внутрь, к Камере царя, требует хорошей выносливости спины и ног, а ещё способности сохранять спокойствие в тесном и тёмном пространстве.
Пожалуй, это был единственный случай, когда Гермес молчал больше трёх минут подряд — его личный рекорд. Он был настолько сосредоточен на крутых проходах и поте, выступившем на коже, что открывал рот только затем, чтобы пробормотать ругательство или попросить Бога не дать ему умереть именно так.
Если оглянуться назад, думаю, я бы повторила. Не только ради сестры, но и потому, что это потрясающий опыт, который заставляет понять, насколько ты мал по сравнению с тем, что существует в мире.
Азия стала моей любимой частью этого кругосветного путешествия. И именно там мы постарались собраться максимально большим составом. Были практически все братья и кузены, без партнёров, кроме Хейвен.
Храмы Киото были прекрасны, хотя во время цветения сакуры выглядели бы ещё впечатляюще.
А Великая Китайская стена по уровню нагрузки превзошла даже пирамиду. Один только подъём к ней означает неровные ступени, крутые участки и истёртый камень. Зато когда добираешься наверх, пространство раскрывается, и дорога широко тянется по линиям холмов. Где-то она узкая, где-то широкая, ступени высокие и неудобные, никогда не одинаковые по высоте и ширине. Дует сильный ветер, маршрут настолько тяжёлый и длинный, что приходится много раз останавливаться. Но стоит обернуться к пейзажу — и усталость исчезает. Зелёные холмы, голубое небо над головой и тень Стены, которая тянется всё дальше и дальше, пока не растворяется вдали.
Если бы у бесконечности было физическое воплощение, это была бы Великая Китайская стена.
А теперь мы снова в Европе. Почему-то мне кажется, что именно северное сияние было самым важным желанием Афродиты — тем, которому она посвятила страницы и страницы заметок, потому что оно связано с небом, а значит, с её самой большой страстью.
— Через десять минут выходим проверить обстановку, — объявляю я, усмехаясь фотографии Герма, который спит с открытым ртом на обратном рейсе из Китая.
Разумеется, через час он уже не спал и, как обычно, блевал. Перелёты действуют на него не лучшим образом.
Судя по блокноту Афри, лучше всего выходить несколько раз за ночь и проверять небо, хотя самое подходящее время — примерно с девяти вечера до двух ночи. Поэтому вся обувь стоит у двери кемпера, чтобы мы могли мгновенно собраться и выйти.
— Можно вопрос? — Лиам поднимает руку.
— Если тебе прям обяза… — начинает Хайдес, но Гермес перекрывает его:
— Давай.
— Если мы так и не увидим сияние… что тогда? В смысле, сколько вообще будем торчать здесь, в Исландии, и ждать?
Я издаю настолько звериный рык, что он отшатывается.
— Мы его увидим. Без сомнений, — поспешно исправляется он.
Психея бросает на меня мягкий предупреждающий взгляд, поэтому я прочищаю горло и пытаюсь ответить более рационально и по-человечески.
— Вы можете уехать когда захотите. Я останусь, пока оно не появится в небе, — заявляю я.
На несколько секунд повисает тишина.
— Ты уверена, что это правильное решение? — спрашивает Аполлон с сомнительно нахмуренным лицом.
Я снова рычу.
Аполлон чуть отодвигается.
— Для тебя это определённо правильное решение.
— Такое чувство, будто мы кемпингуем со львом, — вмешивается Гермес. — Тена, расслабься немного. Ты уже месяцами мотаешься по миру. Ты сделала очень много, не обязательно так упираться в…
— Обязательно, — обрываю я, стараясь контролировать тон. — Я хочу закрыть все пункты.
И потом, мне самой хочется увидеть северное сияние.
— Она права, — соглашается Хайдес. — Мы не для того уже несколько дней морозим здесь задницы, чтобы уехать без сияния.
— А ты не лез внутрь грёбаной пирамиды, — огрызается Герм, театрально содрогаясь. — Мне она иногда до сих пор снится.
— Я бы туда ни за что не полез.
— Конечно. Ещё волосы испортишь, которые всё равно через пару лет потеряешь из-за облысения.
Хайдес опасно усмехается.
— А что, если я прямо сейчас испорчу тебе лицо кулаком?
Гермес подходит ко мне и прячется за моими плечами.
— Тебе придётся пройти по трупу нашей сестры.
— Не думаю. Я просто отойду и дам ему пройти, — монотонно отвечаю я.
Лиам, Хейвен и Психея прыскают со смеху.
Я встаю, всё ещё слыша в ушах перепалку братьев, и иду к двери. Натягиваю термосапоги, но стоит взяться за ручку, как надо мной нависает чья-то тень.
Я и без слов знаю, кому она принадлежит. Аполлону.
— Что делаешь? — спрашивает он.
— Выхожу. Мне нужна передышка, и, кто знает, может, это грёбаное сияние наконец соизволит появиться.
— Я с тобой, — объявляет он и наклоняется надевать обувь.
Я не отказываю, потому что из всех нас Аполлон больше всего похож на меня в вопросах общения. Если мне нужна передышка от шума, тише спутника не найти.
Проблема начинается через несколько шагов на улице, когда дверь кемпера снова открывается у нас за спиной. Гермес выскакивает наружу вприпрыжку и кричит:
— Подождите нас!
Я закатываю глаза, Аполлон улыбается.
Теперь Хайдес и Герм идут рядом с нами по морозной исландской ночи. Наше дыхание видно в воздухе — плотные белые облачка зависают перед лицами. Тишина почти сюрреалистичная, такой абсолютной беззвучности я прежде никогда не испытывала.
— Ну что, сыграем в…
— Заткнись, — одновременно приказываем мы Герму.
— Какие же вы зануды с палкой в заднице, вы вообще понимаете, как тяжело мне с вами жить?
— Думаю, Локи было лучше, когда он был глухим, — замечает Хайдес.
Аполлон неожиданно прыскает со смеху — редкое событие для человека, которому наш юмор обычно не кажется особенно смешным.
У Гермеса рот распахивается.
— Да как ты смеешь? — Но проходит всего мгновение, и он сам начинает смеяться.
Я уже чувствую, как мёрзнут ступни, несмотря на несколько слоёв носков и тяжёлую обувь. От перчаток толку будто вообще нет. Обычно больше десяти-пятнадцати минут снаружи мы не выдерживаем и возвращаемся внутрь.
Пятнадцать минут, чтобы сияние появилось. Пожалуйста, покажись.
Как бы ни была прекрасна Исландия, я скучаю по своей жизни в Штатах и уже не могу дождаться, когда начну работать в издательской сфере. Скучаю по более умеренным температурам и холоду, от которого хотя бы не дрожат сами кости.
Я поднимаю голову к небу. Атмосфера кажется идеальной. Вокруг нет никакого искусственного света, а судя по приложению, показатели хорошие, лучше, чем в предыдущие ночи.
Я засовываю руку в правый карман куртки и провожу пальцами по маленькому предмету внутри, запечатанному в пластиковый пакетик. Я привезла его из Америки и хочу оставить здесь. Идеальное завершение круга, который начался ещё в детстве, вместе с Афри.
— Предлагаю ещё одну игру, — продолжает Гермес.
— Он не отстанет, пока мы не согласимся, — бормочу я, обращаясь к двум другим братьям.
Оба кивают.
— Ну давай, рассказывай, что за новую грёбаную игру ты придумал на этот раз, — шипит Хайдес.
Гермес смотрит на него широко распахнутыми глазами.
— Чего ты сегодня такой раздражительный? В смысле, сильнее обычного.
— Утром он ворчал перед зеркалом, что этот холод портит ему кожу на лице, — рассказываю я.
Хайдес тут же поворачивается ко мне с оскорблённым видом.
Гермес взрывается смехом, больше похожим на вопль гиены.
— О-о-о, ну теперь всё понятно. Бедная Дива.
Когда он пытается броситься к нему, выпятив губы для поцелуя, Хайдес отталкивает его.
— Давай уже свою игру, хотя бы отвлечёшься от того, чтобы с такой самоотдачей действовать мне на нервы.
Гермес потирает руки в жёлтых перчатках.
— Давайте каждый принесёт жертву, чтобы вызвать северное сияние. Пообещаем небу что-нибудь взамен на то, что оно нам его покажет. Как вам?
— Кажется, я не понял, — признаётся Аполлон. — Жертву?
— Ну, например, Афина может пообещать два месяца слушать стихи Лиама и ни разу не жаловаться, если взамен появится сияние.
— Мне кажется, двух дней уже достаточно, — поправляю я.
— Два месяца, — настаивает он. — Жертва должна быть настоящей.
— Даже две минуты его слушать — уже настоящая жертва.
Потом он переключается на Аполлона.
— А ты можешь пообещать чаще смеяться над нашими шутками, стараться хотя бы убедительно делать вид, что считаешь нас смешными.
Тот несколько секунд размышляет.
— Не думаю, что справлюсь.
Гермес его не слушает и принимается за Хайдеса.
— А ты можешь пожертвовать пересадкой волос, если начнёшь лысеть, во имя благого дела, ради желания своей сестр…
Хайдес зажимает ему рот ладонью.
— Можно узнать, почему мы должны так напрягаться, а ты нет? И какая будет твоя жертва, придурок?
Пока они спорят, какое-то движение в небе привлекает моё внимание. Я так резко вскидываю голову, что слышу хруст в шее.
На тёмном небосводе появилась светлая полоса, больше похожая на облако. Я долго её разглядываю, пытаясь понять, нормально ли, что она возникла так внезапно. Показываю на неё и ловлю серьёзный взгляд Аполлона.
— Это?.. — шепчет он.
— Не знаю. По-моему, просто облако.
— Которое появилось из ниоткуда? Ещё недавно его там не было.
— Вы о чём? — пищит Гермес. — О, чёрт! Это сияние? Видите, ваши жертвы сработали? Ну, значит, моя уже не нужна. Спасибо, ребятки.
Я щурюсь, хотя зрение у меня идеальное. Не могу понять, что это за полоса в небе: сердце уже надеется, а разум приказывает не обманываться.
В полной тишине мы наблюдаем, как она начинает двигаться.
Гермес орёт с места, зовя остальных членов семьи, оставшихся в кемперах.
Прямо у меня на глазах светлая полоса меняет форму, окончательно убеждая меня, что это не обычное облако. Она сероватая, с зеленоватым оттенком, совсем не того яркого цвета, который обычно представляешь при словах «северное сияние».
Но если я правильно читала записи Афродиты, всё ещё может измениться — это только его рождение.
Теперь рядом уже и остальные, и все стоят в почти священном молчании, словно даже самый тихий звук способен испугать северное сияние и заставить его исчезнуть.
Полоса вытягивается по небу; изгибается, закручивается, двигается так, что я остаюсь с открытым ртом от изумления, потому что невозможно поверить, что мне действительно довелось увидеть нечто подобное. Движение медленное, но непрерывное, и напоминает морские волны, среди которых я выросла.
По толпе прокатывается хор восклицаний, когда цвет вдруг становится ярче. Зелёный усиливается, и теперь это совсем не та бледная, тусклая дымка, что появилась вначале. Кто-то ликует, другие уже держат телефоны поднятыми вверх, пытаясь запечатлеть каждую секунду.
А я просто стою и смотрю, боясь пропустить хотя бы одно мгновение этого сияния.
Среди зелени пробивается жёлтый оттенок, вызывая новый всплеск восторга.
Сердце колотится так сильно, будто счастье полностью захватило его, и я улыбаюсь так широко, как почти никогда в жизни.
Сияние начинает двигаться быстрее и охватывает всё большие участки неба, его форма ни на секунду не остаётся прежней, меняясь прямо у нас на глазах. Гермес приходит в такой восторг, что выбегает вперёд, раскинув руки к небу, и скачет как сумасшедший.
Его смех — единственный звук, раздающийся в ледяном воздухе. И почти сразу им заражаются Лиам, Хейвен и Психея.
— Чёрт, да это сияние почти такое же красивое, как я, — замечает Арес.
Хайдес толкает его.
Чья-то голова ложится мне на плечо, и я сразу узнаю аромат геля для душа Психеи.
— У тебя получилось, Перец, — шепчет она.
Я улыбаюсь и целую её в лоб.
— Невероятно. Я исполнила все её желания.
Она прижимается ко мне, и я позволяю, обнимая в ответ ещё крепче. Я никогда не любила физический контакт, но с ней он не ощущается вторжением в моё личное пространство.
Я вытаскиваю руку из кармана и показываю ей пакетик с ракушкой, наполненной песком.
Психея приподнимает бровь.
— А это что? Какое желание?
Я достаю ракушку из пластика.
Быстро оглядываюсь вокруг. Все празднуют появление сияния, смеются и шутят, пьяные от того спокойствия, о котором ещё несколько лет назад я не могла даже мечтать.
Потом смотрю на неё.
И думаю об остальной семье, которая ждёт нас дома, о пятничном вечере игр, который Гера устроит у себя.
Думаю о каждом подарке, который дала мне жизнь, о каждом человеке, оставшемся рядом, о тех, кого я потеряла, но память о ком никогда не потеряю, обо всём, что мне ещё предстоит получить. О каждой будущей мечте, которая ворвётся в мою жизнь, перевернёт планы и превратит каждый новый день в очередное приключение.
Мой разум больше не враждебное место, в котором приходится жить. Теперь это уютное убежище, где я могу найти немного покоя и сил.
— Я хочу всё то, что у меня уже есть, — шепчу я в ракушку.
Я не могу оставить её в море, но могу оставить здесь, под северным сиянием, под небом, которому принадлежат мечты моей сестры.
А теперь пришло время исполнять мои собственные — с той смелостью, которую она подарила мне, сама того не зная.