«Я ХОЧУ ТЕБЯ»
Дистанция между Афиной и любовью отчётливо прослеживается в мифологии. Когда бог Гефест пытается овладеть ею, Афина отвергает его. Косвенно из этого эпизода рождается Эрихтоний, однако настоящей близости между ними так и не происходит: этот сюжет как раз подчёркивает неприкосновенность богини. Впрочем, Афина никогда не руководствуется любовью в своих решениях. Даже когда помогает героям и защищает города, делает это из соображений стратегии и справедливости. Даже когда поддерживает кого-то, например Одиссея, их связь основана скорее на взаимном уважении и интеллекте, чем на любви. Это не означает, что она совершенно холодна или отстранена, — просто её отношения с другими проходят скорее через разум, чем через сердце.
Афина, двадцать пять лет
Хейвен и Хайдес одни стоят в центре танцпола и танцуют свой первый танец как муж и жена. Над ними раскинулось ночное небо, полное звёзд, а лёгкий ветерок наконец начинает сбивать температуру, невероятно высокую для почти наступившего октября здесь, в Греции.
Эта свадьба стала одним из самых счастливых событий моей жизни — по крайней мере, у себя в голове я могу позволить себе быть сентиментальной и признать это. Два дня покоя, в которых я безумно нуждалась.
С Пандоры и до сегодняшнего дня жизнь неслась в бешеном темпе. Я делала всё возможное, чтобы забить голову учёбой, а тело изматывать боксом.
Когда тебе больше не приходится защищаться от психопатов — отца и деда, которые втягивают тебя в игры и опасные поездки по Греции, — появляется возможность, как у меня, так и у остальных, стать людьми с нормальной жизнью. Людьми, которым приходится переживать из-за того, достаточно ли хорошо они записали лекцию, и зубрить до поздней ночи перед экзаменом. Эти мысли отвлекали меня от прощания с Психеей, ужаса в глазах Блю, обрывков воспоминаний об играх Пандоры и чувства вины за смерть сестры.
Последние четыре года я стараюсь снова и снова проживать в голове хорошие моменты с Афродитой. А главное — жить настоящим вместе с семьёй. Учиться, ходить в университет, добиваться карьерных целей, чувствовать себя состоявшейся и гордиться собой.
Годы магистратуры в NYU оказались лучше тех, что я провела в Йеле. Мне даже удалось научиться нормальному социальному взаимодействию с однокурсниками.
Я всё равно не сгусток экстраверсии и веселья вроде Гермеса и Лиама, но теперь я Афина менее холодная, менее отстранённая. Всё ещё испытывающая отвращение к некоторым человеческим особям, разгуливающим по миру, и с врождённым недоверием к мужчинам, конечно, но всё-таки чуть менее жёсткая.
Любовь так и осталась где-то далеко. Каждый раз, когда я думаю об этом слове, передо мной возникает не пространство возможностей, а одно конкретное лицо: большие глаза, звёздочки-веснушки на щеках и цветной парик.
Обычно я тут же прогоняю этот образ, хотя тех нескольких секунд вполне хватает, чтобы сердце провалилось куда-то в грудь, а желудок скрутило.
Я начинаю бояться, что воспоминание о ней будет действовать на меня так до конца моих дней. Она — единственное, что я не могу рационализировать, сделать логичным, разложить по частям, изолировать и спрятать в каком-нибудь уголке разума, откуда это никогда больше не выберется.
Возвращение в Грецию точно не помогает. Смотреть, как Хейвен и Хайдес целуются, медленно покачиваясь на месте, красивые и безупречно элегантные, — всё равно что получить кулаком в лицо. Любовь окружающих меня людей постоянно напоминает о чём-то прекрасном, что я почти получила.
Я допиваю золотистую жидкость в бокале и зажмуриваюсь. Нужно перенаправить мысли и сосредоточиться на том, что случится меньше чем через месяц, когда я сяду на рейс из аэропорта JFK и начнётся моё путешествие по местам, которые выбрала Афродита.
На некоторых остановках, уже полностью распланированных, ко мне присоединятся братья и кузены. Они всё устроили так, чтобы ни в одном городе я не оставалась одна. Я пыталась их отговорить, но безуспешно. В конце концов поняла, что забота обо мне была лишь предлогом. Они тоже хотели почувствовать себя частью этого поступка, исполнить желания Афри, и я никогда не стала бы им мешать.
— И откуда такое грустное лицо с явным уклоном в «я сейчас кого-нибудь прибью»? — восклицает Лиам, усаживаясь рядом.
С ним Зевс, но коляску он останавливает с другой стороны, устраиваясь справа от меня.
— У меня не грустное лицо с уклоном в «я сейчас кого-нибудь прибью». Это просто моё лицо.
Лиам смеётся.
— А, точно.
— Это была шутка. Моё лицо не такое.
Он распахивает глаза.
— О. Да, конечно. Я тоже пошутил.
Я тихо хихикаю.
— Расслабься, Лиам, я прикалываюсь.
— Теперь я запутался. Я тебя больше не понимаю, — признаётся он.
Зевс по-покровительски качает головой.
— Не переживай, ты отлично справляешься.
— Спасибо. — Лиам снова смотрит на меня. — Ну что, ты ещё общалась с Блю?
— Можно было и не так в лоб, — бормочет Зевс.
Я отбираю у Лиама бокал и выпиваю одним глотком.
— Нет. А зачем?
— Она вроде тебе нравилась. Я немного надеялся, что у вас всё получится.
Чёрт. Если уже Лиам Бейкер жалеет меня из-за личной жизни, это новый уровень отчаяния. Ниже падать уже некуда.
— После того вечера в редакции мы больше ни разу не разговаривали. Но, наверное, так даже лучше.
— Она вообще-то была стервой, если честно.
Я решаю его проверить и сохраняю серьёзное лицо.
— Но иногда я по ней скучаю…
— Стерва, да, но мне она нравилась! — тут же исправляется он.
Зевс хлопает себя ладонью по лбу.
— Ли…
«Ли» — прозвище, которым он его называет. Мне всегда казалось это милым. Они не используют приторные ласковые обращения вроде «любимый» и тому подобного, и, пожалуй, именно поэтому остаются моей любимой парой во всей этой семье сентиментальных людей.
— Но вообще у тебя вид человека, который страдает от любви. А я такие вещи замечаю. Напоминаю: я уже много лет пишу об этом стихи. Я понимаю, — продолжает Лиам. — Вот только интересно, по кому ты страдаешь, если не по Блю.
Я смотрю на него искоса.
— А тебе какое дело?
— Мы друзья, разве нет? Друзья переживают друг за друга.
Вот это действительно заставляет меня улыбнуться. Если бы на первом курсе Йеля мне сказали, что через много лет мы с Лиамом станем друзьями… я бы спрыгнула с самой высокой крыши кампуса.
Его попытки меня завоевать временами переходили границы, но чаще всего всё это было просто лёгкими моментами в жизни, которая всегда оставалась тяжёлой. Делать вид, что я его терпеть не могу, было частью спектакля, а ещё способом объяснить, что шансов у него нет и лучше бы ему отступить.
Со временем наши отношения изменились, развились и выросли вместе с нами. Лиам одним из первых всегда пытается вытянуть из меня слова, копается внутри, чтобы найти ту крошечную часть эмоциональности, которую я тщательно закапываю. А его природный талант превращать эти попытки скорее в шутку, чем во вторжение в личное пространство, чаще всего и заставляет меня раскрываться.
Я вкратце рассказываю им о Психее. Они с Зевсом смотрят на меня с предельной сосредоточенностью, доедая закуски так, словно это попкорн, а я — фильм, выхода которого они ждали годами.
В конце Лиам ударяет кулаком по столу так, что вздрагивают сидящие рядом люди, занятые своими разговорами.
— Ты должна ей написать! Верни себе эту девушку!
— Тс-с, — шикaю я, смутившись.
Зевс кивает.
— Согласен. Её номера у тебя нет и ты не уверена, где она сейчас живёт, но вообще-то мы живём в эпоху социальных сетей.
— Я уже давно нашла её профиль в Instagram, — признаюсь я. — Не то чтобы у меня самой был аккаунт под настоящим именем. У меня есть фейковый, с которого я слежу за людьми.
Лиам разевает рот.
— Что? Ты на меня подписана? Как у тебя ник? Ты ставишь мне лайки? Ты видела последний рилс, где я читаю стихотворение, которое написал на прошлой неделе? — выпаливает он одно за другим.
Зевс щёлкает пальцами.
— Ли, внимание на главную тему.
— Точно. — Он смотрит на меня. — Только ты ведь не тот аккаунт с кучей цифр в нике, который написал: «Редкостное говно», да?
Я тихо смеюсь.
— Нет, Лиам. Мне не нужен фейковый аккаунт, чтобы сказать тебе, что мне не нравится твоё стихотворение.
— Но серьёзно, — снова вступает Зевс. — Почему бы тебе не попробовать с ней связаться? Восстановить отношения.
— Потому что прошло слишком много времени. А вдруг у неё кто-то есть? Мне будет ужасно больно. А если она больше ничего не чувствует? Если вообще поняла, что я того не стою? Я не могу рисковать и получить отказ.
Лиам приподнимает бровь.
— Дорогая, жизнь состоит из отказов куда больше, чем из побед. Придётся это принять. Иначе какой вообще смысл? Если не спросишь, ответ всегда будет «нет». А если спросишь — рано или поздно какая-нибудь скажет «да».
— И это говорит король отказов, — замечает Зевс. — Парень, который настолько привык к «нет», что поэтому и убегал от меня. Но посмотри на нас сейчас. Я его самое уверенное «да» за всю жизнь. Никто другой никогда не скажет ему «да» так, как сказал я. Откуда ты знаешь, что для тебя Психея — не то же самое?
— Не знаю. В том-то и дело. И мне страшно это выяснять.
Лиам хватает меня за плечи и встряхивает так сильно, что Арес, Хелл и Тейя оборачиваются и ошарашенно на нас смотрят.
Зевс машет рукой.
— Возвращайтесь к празднику, здесь ничего не происходит.
Тейя отступает неохотнее всех.
— Ладно, но потом я должна узнать всё.
Лиам снова переключается на меня.
— Дай телефон. Я сейчас сам ей напишу и начну переписку.
— Что? — каркаю я. Инстинктивно прижимаю к коленям клатч, в котором лежит телефон. — Даже не обсуждается.
— Ох, Афина, я же не говорю отправить ей фотку твоих сисек. Просто: «Привет, как дела?» — Он поворачивается к Зевсу. — Хотя начать с пары сисек тоже не так уж плохо, да?
Тот задумчиво кривится.
— Нет, пожалуй. Смотря любит ли Психея такое.
— Я бы оценил, — добавляет Лиам.
— Я тоже.
— Однозначно да! — вклинивается Арес. — Сиськи — всегда правильный выбор.
Хелл отвешивает ему лёгкий подзатыльник.
Я поднимаю руки.
— Так, можете хоть на секунду прекратить? У меня от вас уже мозг плавится.
— Да, да, ты права, — соглашается Лиам, понижая голос, чтобы этот шпион Арес больше не подслушивал. — Но насчёт остального я серьёзно. Если у тебя не хватает смелости, я сделаю это сам. Ничего не отправлю без твоего одобрения…
— Ребята, спасибо, правда, но сейчас не подходящий момент. Мне надо подумать. И вообще мне не нравится идея снова сближаться с ней через сообщение в какой-то дурацкой соцсети.
— Тем более что в этом нет необходимости, — вмешивается женский голос.
Каждая мышца моего тела каменеет. Спина выпрямляется и застывает так сильно, что начинает болеть. Я даже не могу повернуть шею и посмотреть, кто это сказал. Да и зачем? Я прекрасно знаю.
Такой весёлый, звонкий голос я никогда бы не забыла.
Мы с Лиамом и Зевсом одновременно поднимаем головы. Новоприбывшая стоит рядом со столом, за спиной Зевса. На ней короткий электрически-синий парик с чёлкой, который я всегда безумно любила. Тело облегает длинное платье с вырезом сердечком, тоже электрически-синее. Сквозь разрез сбоку видна нога, которую я уже не раз видела обвивающейся вокруг пилона.
Лицо оставляю напоследок. И вот они — привычные звёздочки, приклеенные к коже вместо фантазийных веснушек.
Два огромных глаза, которые сияют всё так же, как в ту первую ночь, когда я в них заглянула.
Психея.
Я несколько раз моргаю, прежде чем убеждаюсь, что она действительно здесь. В первое мгновение мне кажется, что мозг сыграл со мной злую шутку.
— Что ты здесь делаешь? — с трудом шепчу я.
На её губах появляется лёгкая усмешка.
— Соль скучает по Перцу.
От наших тайных прозвищ глаза мгновенно наполняются влагой.
Она тут же пожимает плечами.
— Ну и молодожёны меня пригласили. После очень любезного предложения Гермеса.
Гермес, конечно. Только он и Афродита знали о Психее.
Гермес.
Который сейчас на танцполе тверкает у Посейдона за спиной, а Цербер за диджейским пультом подбадривает его в микрофон.
— Может, вам стоит побыть немного вдвоём, — предлагает Зевс.
— Зачем? Кто вообще эта девушка? — подозрительно спрашивает Лиам. — Извини, но Афине нужно вернуть девушку, которая нравится ей уже семь лет, Психею. А ты найди себе кого-нибудь другого.
О господи. Я хочу, чтобы пол разверзся и проглотил меня.
Психея приподнимает бровь и смотрит на меня с явной провокацией.
— Вот как? Ей нужно вернуть девушку, которая ей нравится?
Когда Лиам собирается что-то добавить, я его останавливаю.
— Это и есть Психея. Прошу тебя, больше ничего не говори.
— О, — произносит он. — О!
За спиной Психеи танцпол постепенно заполняется гостями. Гермес размахивает рубашкой над головой, закручивая её вокруг ладони, а голая, покрасневшая на солнце грудь блестит от нанесённых им блёсток.
Аполлон танцует неловко, почти не сходя с места, пока Лав и Хейвен пытаются заставить его хоть немного расслабиться.
Когда Лиам, Зевс, Арес и Хелл тоже уходят танцевать, Тейя напоследок бросает на меня очень красноречивый взгляд.
Я снова поворачиваюсь к Психее и прочищаю горло.
— Привет.
— Вижу, ты всё та же хмурая Афина, которую я знала. Перец тобой бы не гордилась.
Я не знаю, что ответить. Она права: именно Психея была единственной, кто умел вытаскивать наружу мою более весёлую и беззаботную сторону.
— Времена, когда я пьяная танцевала в EUPHORIA с ярким париком на голове, давно прошли.
Психея кивает.
— А тебе вроде нравилось. Ты больше никогда не пробовала ходить в похожие места?
— Иногда я включала у себя в комнате песни, названия которых спрашивала у тебя, — признаюсь я. — Но поняла, что мои ноги плохо двигаются, когда тебя нет рядом. Без тебя я не умею нормально танцевать.
Я удивлена сказанному не меньше неё. Не думала, что сумею выдать настолько искреннюю и даже довольно сентиментальную мысль. Просто хотела сказать правду, вот и всё.
— Можем отойти куда-нибудь потише и поговорить? — наконец спрашивает она.
Я бросаю последний взгляд на танцпол. Все выглядят счастливыми и поглощёнными праздником, никто не замечает, как мы отходим от столов и спускаемся по скрытой дорожке между густыми ветвями деревьев и цветущими кустами.
Психея ведёт, идя впереди. Когда понимаю, что мы ушли дальше, чем ожидала, ничего не спрашиваю. Тем более у меня уже есть предчувствие, и оно подтверждается, когда она останавливается.
Это наше тайное место, где мы переодевались перед походами в EUPHORIA. Прятали два рюкзака за кустом и превращались в Соль и Перец.
Сейчас здесь тоже стоит рюкзак — прямоугольный, чёрный и совсем простой. Психея закидывает его на плечо и кивает вправо.
— Спустимся на пляж?
И снова я не спорю. Молча позволяю ей вести меня туда, куда она хочет. Мы снимаем туфли и идём по широкой полосе прохладного песка.
Садимся у берега, но достаточно далеко от воды.
— Я ждала, что ты сама меня найдёшь, — говорит она. — Но я никогда не была гордячкой, скорее наоборот. Я из тех, кто делает первый шаг, поэтому… вот я и здесь.
— Вот ты и здесь. — Я позволяю себе несколько секунд просто смотреть на неё. Прошло семь лет с тех пор, как я впервые увидела её в этом же парике, а кажется, будто она совсем не изменилась с того лета. Всё та же провокационная улыбка, всё тот же свет в глазах.
— А теперь тот момент, когда ты говоришь, что скучала по мне.
Я улыбаюсь.
Она тоже, хотя и хмурит лоб.
— Что?
— Ты всё-таки одержима мной.
Она закатывает глаза.
— Неправда. Не я годами смотрела свои сторис в Instagram с фейкового аккаунта.
Я вздрагиваю.
— Что? Неправда. У меня нет Instagram.
— У Афины Лайвли — конечно. А у Пользователя300600900 есть.
Чёрт. Как она поняла, что это я? Среди всех фейковых и странных аккаунтов в этой ужасной соцсети как она связала со мной именно этот?
Я сохраняю невозмутимое лицо.
— Это не я.
— Открой Instagram на телефоне и посмотрим.
— Не могу, потому что приложения у меня нет. Я им не пользуюсь.
— Афина.
— Ладно, это была я! Хорошо, признаю. А теперь хватит.
И вообще в последний год я перестала это делать. Очень долго следила за ней анонимно, это правда, а потом поняла, что только причиняю себе боль, и бросила. От одной мысли, что однажды открою её профиль и увижу там другую девушку, меня выворачивало изнутри.
Психея толкает меня плечом.
— Это очень мило и трогательно.
— Совсем не в стиле Афины Лайвли, да. Скорее в стиле Перца, — шучу я.
— Перец — это всё равно ты. Перец — это Афина. Я всегда тебе это говорила.
Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза, потом я опускаю голову и начинаю ковыряться в песке.
— Я должна была защитить тебя от отца. До тебя он убил другого сотрудника, чтобы наказать Гермеса.
Улыбка исчезает с её лица.
— Я догадывалась, что он способен на такое. Твоя записка меня уничтожила, но я ни разу не пришла требовать объяснений, потому что боялась: за всем этим стоит что-то гораздо большее.
— Ты не злилась на меня?
Она смеётся.
— О да, ещё как, блядь, злилась. Но что я могла сделать?
— Ничего.
— Ничего, — подчёркивает она.
— Я…
— А когда мы снова увиделись на похоронах Афродиты, это тоже был не самый подходящий момент для отношений, — перебивает она.
— Да.
— Но почему тогда ты не нашла меня позже? Когда всё успокоилось. Почему годами следила за мной с фейкового аккаунта и ни разу не попыталась восстановить отношения?
— Потому что… потому что…
Слова застревают в горле. Признаться, что мне нравится с ней танцевать, — одно. Признаться, насколько слабой я становлюсь, когда дело касается отношений, — совсем другое.
Она замечает, как мне трудно, и вместо того чтобы давить дальше, расстёгивает молнию рюкзака. Достаёт парик цвета фуксии с чёлкой, длиной до талии. Мой любимый. Не предупреждая, надевает его мне на голову, скрывая короткие волосы.
— Теперь ты Перец. А Перец — это та версия Афины, которой никогда не дали шанса стать собой. Перец танцует, веселится, выпивает на пару шотов больше, чем стоит, умеет относиться к жизни чуть легче и даже находит смелость поцеловать меня и пригласить к себе в комнату. Теперь ты можешь быть Перцем и поговорить со мной откровенно?
Понятно, что это всего лишь парик и никакой магической силы у него нет, но мне нравится сама идея. Она напоминает игру с ракушками желаний. Иногда верить во что-то несуществующее — не глупость, а просто способ найти смелость сделать то, на что не хватает веры в себя.
Я хочу быть и Перцем тоже. Хочу быть сильной девушкой, но одновременно той, кто умеет относиться к жизни хоть немного легче.
Чтобы подтолкнуть меня окончательно, Психея поднимает руки к затылку и несколько секунд возится у основания шеи, прежде чем снять собственный парик.
Каскад светлых кудрей рассыпается по груди, опускаясь ниже груди. Длинные волосы пшеничного цвета, с более светлыми прядями, обрамляют её прекрасное лицо.
— Твои настоящие волосы? Вау, всё серьёзно, — с трудом шучу я, потому что она настолько красивая, что я уже не уверена, правильно ли вообще произношу слова.
— Да. — Она наматывает светлую прядь на указательный палец. — Тебе нравится?
— У меня слабость к блондинкам, — признаюсь я.
— Блю блондинка?
Упоминание её имени выбивает меня из равновесия. Не потому, что это всё ещё открытая рана — давно уже затянулась и зарубцевалась, — а скорее потому, что я не ожидала, что Психея вообще её помнит.
— Да, Блю блондинка.
— М-м-м.
— Между нами никогда ничего не было. Более того, я уже много лет с ней не разговаривала.
Она поворачивается так резко, что я слышу хруст сустава.
— Правда?
Меня смешит то, что она вообще никогда не пытается скрывать эмоции. Как сейчас, когда улыбается во все тридцать два зуба и буквально кричит всем видом, как счастлива, что Блю больше не мешается у неё на пути.
— Даже не пытаешься скрыть восторг, да?
Она пожимает плечами.
— Нет. Я рада, что она убралась с дороги. Конечно, если это действительно означает, что теперь шанс есть у меня. А если даже без неё мы всё ещё там же, где были раньше, скажи сразу, чтобы я успела подготовиться к грусти, — выпаливает она на одном дыхании.
— Понимаю.
— Я пряталась за париком, а ты в парике была самой собой. Теперь твоя очередь сказать правду.
Я считаю до десяти про себя и выравниваю дыхание. Она права. Прошли годы, мы несколько раз теряли друг друга и находили снова. На этот раз мы должны найти друг друга так, чтобы больше никогда не потеряться.
Бог знает, как сильно я этого хочу.
— Я боялась, что слишком поздно, — тихо говорю я. — Боялась отказа. Я бы его не выдержала. Не от тебя. И дело правда не в гордости: ты дала мне возможность быть всем тем, чем мне запрещали быть. У меня осталось такое красивое, такое счастливое воспоминание о тебе… Я не могла рисковать им, Психея.
Она слушает, предельно сосредоточившись, а потом кривится.
— И всё? Только поэтому? То есть причина настолько банальная?
— Разве не из-за самых банальных вещей мы чаще всего и разрушаем отношения? — отвечаю я.
Отсутствие общения, страхи, которые существуют только у нас в голове, недопонимания, которые никто не проясняет, слишком много невысказанного и слишком много сказанного не вовремя и не тем тоном.
Мы разрушаем отношения с другими из-за глупых мелочей. А когда становится слишком поздно, понимаем, что проблемы можно было решить, а отношения — спасти. Одна из множества ужасных сторон человеческой природы.
— Ты не разрушила наши отношения, — шепчет она. — Ты и не смогла бы.
Я сглатываю.
А одна из прекрасных сторон человеческой природы в том, что некоторые любят нас настолько сильно, что способны простить даже тогда, когда мы всё портим. И именно ради таких людей мы должны становиться лучше.
— Какие у тебя планы на будущее, Перец?
— Работать. Отправиться в путешествие и исполнить желания, которые оставила Афродита. Жить свободной жизнью, которую отнял у меня отец. Жить рядом с семьёй. И…
На мне парик, игра должна продолжаться. Я должна сказать ей, что она тоже входит в мои планы. Я справлюсь, это несложно.
Психея снова помогает мне. Шарит рукой по песку, наклоняясь вперёд и осматривая пространство вокруг. Возвращается с ракушкой, которую я по привычке наполняю песком и подношу к губам.
— Я хочу тебя, — говорю ей. — Хочу ту версию себя, которую ты умеешь вытаскивать наружу. Хочу танцевать так, как танцую, когда ты меня ведёшь. Хочу твой звонкий смех и ненасытное любопытство, хочу всегда видеть этот свет жизни, который горит в твоих глазах. Я хочу…
— Чёрт, да ты и правда одержима, — перебивает она с огромной улыбкой.
Я только открываю рот, а она пользуется моментом, бросается на меня и целует. Её тело прижимается к моему, и я теряю равновесие. Через несколько секунд моя спина уже лежит на холодном песке, а её горячий живот прижат к моему. Она решительно размыкает мои губы и целует до тех пор, пока у меня не заканчивается воздух.
Это лучший поцелуй в моей жизни, такой, с которым уже никогда ничто не сравнится.
Дело не только в том, что меня целует девушка, которая нравится мне столько лет. Меня целует человек, который прощает мои ошибки, молчание, попытки оттолкнуть его. Тот, кто хватает тебя, когда ты отступаешь назад, останавливает паранойю в твоей голове и ищет хоть одну хорошую мысль, чтобы доказать: ты гораздо больше всего того, что тебя сдерживает.
Психея отстраняется, но её губы остаются так близко к моим, что касаются их, пока она говорит.
— Твой разум — чертовски запутанное место, Афина. Настолько, что очень часто даже ты сама не умеешь в нём жить. Тебе нужно позволять людям быть рядом, чтобы они помогали искать всё прекрасное, что у тебя здесь внутри. — Она постукивает пальцем по моему виску. — В тебе полно чудесных вещей, о существовании которых ты даже не знаешь. Ты больше, чем пацанка, которая избивает мужчин и которую вырастил твой отец. Ты больше, чем холодный человек, который не показывает эмоций. Но даже если бы ты была только такой — кто вообще вправе решать, что этого недостаточно? Даже если бы ты была «всего лишь» такой, есть человек, которому ты всё равно нравишься. Я.
У меня вырывается дрожащий выдох.
Лучше она и не могла описать то, как я чувствовала себя всю жизнь. Запертой в разуме, который принадлежит мне, но сформирован кем-то другим. В разуме, заполненном идеями отца о том, какой я должна быть и какой быть не должна. В разуме, который я лишь отчасти считала своим, даже не подозревая, что внутри может скрываться ещё что-то. И отчаянно, почти яростно желая это «что-то» найти.
Всё ещё лежа сверху и улыбаясь своей привычной весёлой усмешкой, Психея поправляет мне парик, укладывая чёлку на лбу.
— Хочешь сегодня снова стать Солью и Перцем?
— Прямо перед всеми?
— Необязательно. Только для нас.
— Мне может понравиться.
Мы поднимаемся только после ещё одного поцелуя. Психея переплетает пальцы с моими и пускается бежать, увлекая за собой. Я кричу ей, что мы оставили туфли у воды, а она в ответ разражается звонким смехом и даже не пытается остановиться, чтобы вернуться за ними.
Мы снова проходим по дорожкам острова и возвращаемся на приём, который продолжается ещё громче, чем раньше. Музыка, кажется, стала звучать сильнее, и кто-то даже поёт. Голос Гермеса перекрывает все остальные.
Нас никто не замечает. Я не встречаюсь взглядом ни с кем из семьи, кроме Лиама. Он снова сидит за столом, рядом с Зевсом, улыбается мне, кивает и показывает большой палец. Потом указывает себе на голову, и я вспоминаю, что всё ещё в парике.
Мы незаметно уходим туда, где растут яблони и сад вокруг дома становится гуще. Музыка всё равно доносится сюда, но никто до нас не доберётся, а это главное.
На эти несколько минут мы снова превращаемся в тех девушек, которые танцевали в EUPHORIA, зажатые среди толпы пьяных и счастливых людей. Только теперь это мы — более взрослые, более осознанные.
Мы двигаемся точно так же, как тогда: кружимся, покачиваем бёдрами так, что когда-то я краснела.
Я была права, когда говорила ей, что без неё танцевать совсем не то.
Музыка звучит иначе, песни нравятся не так сильно, движения не получаются такими естественными и плавными, как тогда, когда именно она держит меня за руку, притягивает к себе и заставляет наши тела сталкиваться.
Мы танцуем вдвоём, скрытые деревьями, целых пять песен. Когда наконец останавливаемся, опьянённые смехом и немного запыхавшиеся, я обнимаю её сзади и прижимаю к груди. Психея склоняет голову и чуть поворачивается ко мне, улыбаясь.
— Соль и Перец и спустя столько лет всё ещё огонь, — бормочет она.
— Я правда по тебе скучала, — признаюсь я едва слышно, смущаясь.
Она пожимает плечами.
— О, я знаю. Поэтому и пришла тебя забрать. Хотела положить конец твоим страданиям.
Я щипаю её за бок, и она хохочет.
А потом, держась за руки, но уже без наших париков, мы возвращаемся на свадебный праздник.
Это первый вечер за всю мою жизнь, когда мой разум — спокойное место, в котором мне не страшно находиться.