«Я ХОЧУ ИСПОЛНИТЬ ЖЕЛАНИЯ МОЕЙ СЕСТРЫ»
Афина — богиня-дева («парфенос»): у неё нет любовных отношений и возлюбленных, и она не позволяет желанию управлять собой. В мифологическом мире, полном сложных и страстных связей, она полностью владеет собой и воплощает рациональность, дисциплину и стратегию.
То, что Афина никогда не влюбляется, не случайность: любовь воспринимается как нечто, способное лишить контроля, тогда как она, напротив, олицетворяет ясный разум.
Афина, двадцать один год
Первое, что я делаю, когда мы возвращаемся в Йель после катастрофы с Пандорой и затянувшегося пребывания в Греции, где помогали Лав и её матери, — бегу искать Блю.
В последний раз я видела её привязанной к греческой колонне, где ей грозила казнь от рук какой-то незнакомки с луком и стрелами. Гермесу удалось её спасти, а я держала Блю рядом с собой до самого конца игры, но потом отвезла обратно в кампус и так и не получила возможности поговорить.
Всю дорогу она молчала. Не ответила даже на моё прощание. И я её не виню — она пережила нечто безумное. В машине мы пытались хоть что-то объяснить, не вдаваясь в подробности, но я всё равно не уверена, что это помогло. Её перепуганное лицо и мертвенная бледность преследовали меня всё это время, с той ночи и до сегодняшнего дня.
Ужин уже закончился, поэтому столовую я сразу исключаю. Она может быть в общежитии, и я стучу в дверь её комнаты. Открывает соседка, которая вздрагивает, увидев перед собой одну из Лайвли. Смущённо объясняет, что Блю в редакции UnGodly News, студенческой газеты.
Я без колебаний направляюсь туда. В голове повторяю заранее подготовленные фразы. Но чем больше их прогоняю, тем сильнее закрадывается страх, что звучат они жалко и ни к чему не приведут.
Что я вообще могу ей сказать? Уже хорошо, что она не заявила на нас после всего, через что прошла. Не то чтобы это сильно что-то изменило, учитывая, что мы и так все под расследованием ЦРУ. Одно заявление больше, одно меньше.
Единственное, чего я хочу, — попросить прощения и убедиться, что не оставила ей травму, которую она будет таскать за собой годами. И что она не считает меня сумасшедшей, хотя, если честно, мы с семьёй немного такие и есть.
Между нами с Блю никогда ничего не было, даже поцелуя. Только обмен колкостями и огромное напряжение — по крайней мере с моей стороны. Я так и не поняла, скрывалось ли что-то и за её неприязнью, за той тонкой гранью между любовью и ненавистью.
Блю стала для меня любовью с первого взгляда, с самого дня, когда я впервые её увидела. Меня заворожила её красота, признаю, и любопытство — желание узнать её и понять, что она за человек. А моя неспособность подойти только усиливала интерес, превращая её в притягательную загадку, которую хотелось разгадать. Но если сейчас задуматься, я понимаю, что почти ничего о ней не знаю, кроме того, что ей нравится меня провоцировать и не уступать.
Это возбуждает, даёт адреналин — в конце концов, я люблю вызовы. Но одновременно ужасно выматывает никогда не знать, какие чувства скрываются за всем этим. Не иметь ни единого лёгкого момента.
После Психеи Блю стала хорошим отвлечением. Я отчаянно искала способ «клин клином», но никак его не находила. Блю совершенно случайно ворвалась в мою жизнь и отвлекла ровно настолько, чтобы Психея не занимала мои мысли.
Я надеялась, что, может быть, теперь, когда она знает больше о моей семье…
Да, даже у меня в голове это звучит нелепо. Я бы сама над собой посмеялась, будь у меня настроение.
Я и правда не думаю, что участие в одной из наших игр могло хоть как-то сблизить её со мной.
Я нахожу её в своём кабинете. Это её любимый способ меня провоцировать — занимать мой стол и пользоваться моими вещами. Светлые волосы собраны в растрёпанный хвост, на носу очки, а сама она что-то печатает за компьютером. К счастью, не за моим.
Она не сразу меня замечает — я умею двигаться бесшумно.
Поэтому позволяю себе немного её рассмотреть. Сначала взгляд скользит к статье, висящей на стене, и я усмехаюсь. Хейвен стоит спиной, без футболки, перед Хайдесом, который таращится на неё во все глаза. Сейчас, оглядываясь назад, я бы такого не повторила. Это был неверный и нечестный поступок, даже если ничего и не было видно. Но всё равно рада, что сделала это: теперь это воспоминание, над которым смеёмся мы все, и Хейвен первая.
Я всё ещё улыбаюсь, когда снова смотрю на Блю. И тут губы застывают, вытягиваясь в прямую линию. Она смотрит на меня. Уже заметила.
Я сразу вижу перемену в языке её тела. Она больше не расслаблена в кресле, спина выпрямлена и напряжена, словно она настороже. Будто в любую секунду кто-то может войти, снова связать её и попытаться убить.
Я не могу её за это винить.
Я захожу в кабинет, отделённый от остальных рабочих мест журналистов, но остаюсь у порога, чтобы не пугать.
— Привет, — здороваюсь первой.
— Привет.
Тон враждебный. Он и раньше таким был, но сейчас гораздо сильнее. Точка невозврата.
— Как ты? — спрашиваю я.
— Афина, у меня нет времени на болтовню. Чего ты хочешь?
— Узнать, как ты после случившегося, — повторяю я, уже конкретнее. Это не пустая болтовня.
— Ты имеешь в виду после того, как меня похитили прямо здесь, в кампусе, а очнулась я привязанной к грёбаной греческой колонне в заброшенном театре? И какая-то греческая Китнисс Эвердин чуть не нашпиговала меня стрелами?
— Вижу, тебе хочется припомнить каждую мелочь, — бормочу я.
Блю резко вскакивает и отступает, прижимаясь к самой дальней от меня стене.
Я поднимаю руки.
— Я не собираюсь причинять тебе вред. Если ты забыла, мой брат сделал всё возможное, чтобы тебя спасти, а потом мы о тебе позаботились.
Она издаёт резкий смешок.
— Ты шутишь, да?
— Нет. Как я признаю, что ты оказалась в чудовищной ситуации, так и ты должна признать, что злодеями были не мы. Мы тоже были жертвами.
Она не находит, что ответить. Постепенно мышцы расслабляются, хотя глаза остаются настороженными. Блю медленно делает шаг вперёд, я повторяю. Между нами всё ещё приличное расстояние, но мы хотя бы больше не стоим в противоположных концах комнаты.
— Мне правда очень жаль. Я никогда не могла представить, что ты окажешься втянута в опасности моей семьи.
— Ладно.
— Я серьёзно, Блю.
— Я тоже. Ладно, хорошо, я поняла. Хватит.
Я хмурюсь.
— Хватит?
— А ты чего ждёшь? Что мы станем подругами? Что я теперь в тебя влюблюсь? Что мне вообще будет приятно с тобой разговаривать?
— Нет.
— Вот именно. Потому что этого не будет. После той ночи на Хэллоуин вы надолго исчезли, и, полагаю, ваши семейные «проблемы» были решены, но мне всё равно. Я никогда не забуду, через что из-за тебя прошла. Это было страшно. Я знаю только одно: хочу, чтобы ты держалась от меня подальше. И ты, и все, кто с тобой связан. Я даже не могу дружить с человеком, у которого такая семья.
Я указываю на неё пальцем.
— Даже не смей судить мою семью. Мои братья и кузены не такие, как те, кто заставил тебя участвовать в этой больной игре. Ясно?
Она стискивает челюсть и отводит взгляд.
— В любом случае я тебя понимаю. И ещё раз прошу прощения.
— Извинения приняты. А теперь, думаю…
— Нет, я ещё не ухожу. Хочу сказать тебе последнее.
Она скрещивает руки на груди.
— Я слушаю.
— Я ухожу с должности главного редактора газеты.
— Что?
Она выглядит расстроенной, и я не понимаю почему, если больше не хочет иметь со мной ничего общего. В конце концов, если бы я осталась, ей пришлось бы видеть меня почти каждый день и разговаривать. Но, наверное, по рабочим вопросам она способна вести себя по-взрослому и забыть… о попытке её убить.
— Так будет лучше. Должность перейдёт к Хелл Фокс, с понедельника она займёт моё место. В ближайшие дни я сообщу об этом остальным.
Хелл любит писать, и после нескольких её материалов я убедилась, что эта должность идеально ей подходит. Не только потому, что даст дополнительные зачётные баллы и хорошо будет смотреться в резюме после выпуска, но и потому, что её страсть к этому сильнее моей. Мне нравится писать, конечно, но я всё-таки куда более жадный читатель.
Мне нужно сосредоточиться на экзаменах и выпуске, чтобы, закончив учёбу, я смогла посвятить себя желаниям Афродиты и поставить галочку напротив каждой ракушки, которую она нарисовала в том блокноте.
Я возьму себе год, а потом снова вернусь к собственным жизненным планам. Именно этого мне хочется, и именно это кажется мне самым правильным. Никто не стал возражать, как я боялась, никто не сказал, что я зря трачу время. Наоборот, кое-кто даже вызвался поехать со мной в некоторые путешествия.
— Ладно. — Блю возвращает меня к реальности. — Что-нибудь ещё?
— Вроде нет.
— Тогда спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Я разворачиваюсь на каблуках и выхожу из редакции, ни разу не оглянувшись, чтобы позволить себе последний взгляд. Останавливаюсь у подножия мраморной лестницы, не обращая внимания на немногочисленных студентов, проходящих мимо, и хватаюсь за перила.
Глубоко дышу, пытаясь унять сильную пульсацию в висках и ускорившееся сердцебиение.
— Я этого ожидала, мне не должно быть больно, — вполголоса повторяю я себе снова и снова, до тошноты.
Настоящая проблема в том, что я никогда не забуду ужас на её лице. Страх, что я могу причинить ей вред, что могу оказаться опасной. Неприязнь, с которой она на меня смотрела, следя за каждым малейшим движением и ожидая худшего.
Мне хочется всё переиграть. Если бы только у меня раньше хватило смелости познакомиться с ней поближе, может, сейчас всё сложилось бы иначе. Может, она отреагировала бы как эта сумасшедшая Хейвен, которая, узнав о нашей семье, не бросила Хайдеса. Или как Хелл, у которой реакция была куда нормальнее: сначала она испугалась, а потом постепенно привыкла к нашему миру.
А может, мне стоило забыть о своей влюблённости в Блю и вернуть Психею — девушку, которая всё превращает в нечто лёгкое, даже подколы, которая загадывает желания для меня и собирает ракушки, чтобы я могла попросить море вернуть к жизни мою сестру. Ту, которая нахлобучила мне на голову парик, назвала «Перцем» и затащила в клуб, чтобы попытаться научить меня веселиться.
Может, я потеряла столько лет, убегая от того, чего хотела, потому что… потому что я идиотка. Других объяснений не нахожу.
Идиотка, которая не боится выйти на бой против мужчины вдвое крупнее неё, зато до смерти боится чувств, боится, что никогда не окажется достаточно сильной для любви, для других людей.
Как бы то ни было, теперь уже слишком поздно. Почти год я ничего не слышала о Психее и даже не знаю, как с ней связаться. Наверное, я могла бы что-нибудь придумать, но не решаюсь. В очередной раз боюсь, что она станет отвлечением от Афродиты.
Сначала я должна выполнить весь список желаний, а потом уже подумаю о себе.
Так правильно.
Когда я добираюсь до комнаты в общежитии, дверь открыта, а внутри находятся Гермес, Хейвен, Аполлон и Хайдес.
Я приподнимаю бровь.
— Мне не нравится, как это выглядит. Что случилось?
— Как прошло с Блю? — тут же спрашивает Герм.
— Мы поклялись друг другу в вечной любви и потрахались.
— О, правда? — отзывается Аполлон.
— Нет, идиот, — одёргивает его Герм. — От неё сексом не пахнет.
— А если бы она наконец-то потрахалась, у неё точно не было бы этого обычного выражения лица, будто она злится на весь мир, — добавляет Хейвен.
Надо признать, она уже неплохо меня изучила.
— Она меня до ужаса боялась, — рассказываю я, подходя к кухонному уголку и ставя воду для зелёного чая. — Даже разговаривать со мной не хочет, велела держаться от неё подальше до скончания веков. И не только мне, но и вам.
В комнате повисает тишина.
— Ну, наконец-то кто-то отреагировал нормально, — замечает Аполлон. — Мы настолько привыкли к безумию Хейвен, Хелл, Лиама и остальных, что забыли: вполне нормально не хотеть иметь с нами ничего общего. Особенно если человек оказался втянут в одну из наших смертельных игр.
Все кивают.
— Хочешь выговориться? Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает Гермес.
— Что угодно, — добавляет Хайдес.
— Нет, нет, спасибо, — успокаиваю их я. — Но… мне бы хотелось всем вместе сходить на пляж. На тот, что ближе всего к кампусу.
Гермес хватает Аполлона за запястье, чтобы посмотреть время на его часах. Потом раздражённо отпускает.
— Да кого я обманываю, я не умею определять время по стрелкам. Дайте мне айфон!
Аполлон фыркает, а Хейвен хихикает.
— Уже почти одиннадцать. Не поздновато, Тена?
— Я хочу показать вам игру, которой Афри научила меня, когда мы были маленькими, — объясняю я. — Мне хочется, чтобы вы тоже её знали и чтобы у вас осталось такое воспоминание о нашей сестре.
Хайдес первым встаёт.
— Идём.
Никто не возражает. Если подумать, можно было бы подождать ещё несколько минут, хотя бы пока я выпью горячий чай. Я выключаю чайник и оставляю всё как есть до нашего возвращения.
Мы едем в Уэст-Хейвен. Именно этот пляж Аполлон вводит в навигатор перед тем, как тронуться. Карта показывает всего пять километров — примерно пятнадцать быстрых и безболезненных минут.
До сегодняшней ночи я здесь ни разу не была. Казалось бы, если вырасти на острове, море должно стать чем-то любимым, по чему потом скучаешь, но со мной произошло ровно обратное. Я всегда держалась от него подальше.
Пляж тянется на несколько километров параллельно пешеходной набережной. Здесь есть велодорожки, прогулочные тропы, киоски и заведения, которые сейчас уже закрыты. Кажется, кроме нас пятерых, вокруг вообще никого.
По моей просьбе мы спускаемся на песок, и их любопытство растёт с каждой секундой. Гермес продолжает сыпать вопросами, совершенно не умея ждать.
Здесь песок смешивается с галькой, поэтому я прошу всех направить фонарики телефонов к берегу, чтобы было легче искать ракушки. Нахожу одну, правда расколотую пополам, а когда Хейвен замечает, что я делаю, подбирает вторую — для себя. Срабатывает эффект домино: каждый понимает, что нужно делать, и присоединяется. Гермес снова начинает задавать вопросы.
— Ты можешь хоть немного, блядь, помолчать? — огрызается на него Хайдес.
Порыв ветра растрёпывает ему волосы, и он с недовольным фырканьем поправляет чёлку.
Гермес дружески толкает его.
— Успокойся, Дива, и лучше следи за причёской.
— Так, у всех есть ракушка? — уточняю я.
— Да, — отвечают они по очереди.
— Возьмите немного песка и насыпьте внутрь, — продолжаю я. — Потом поднесите ракушку к губам и прошепчите желание. А затем оставьте её у самой воды, и когда морская волна унесёт её с собой, значит, желание принято и отправилось в путь, чтобы однажды исполниться.
Когда я заканчиваю объяснять, все смотрят на меня.
— Это та самая игра Афри? — тихо спрашивает Аполлон.
— Красиво, — говорит Гермес. — Правда очень красиво.
Теперь каждый смотрит на свою ракушку уже иначе. У каждого из них появилось новое воспоминание об Афродите; есть что-то ужасающе прекрасное в том, чтобы открывать новую сторону человека, которого ты потерял. Ты знаешь, что будущего с ним уже не будет, и тебе остаются только маленькие детали, о которых могут рассказать другие.
Я подношу ракушку к губам и говорю:
— Я хочу исполнить желания моей сестры.
Потом оставляю её морю, и оно с удивительной лёгкостью уносит ракушку за считаные секунды.
— Ты отправишься в путешествие после выпуска? — спрашивает Хейвен. — Уже знаешь, с чего начнёшь?
Я киваю.
— План такой: закончить учёбу в Йеле, потом я хочу переехать в Нью-Йорк и подать документы в магистратуру по издательскому делу. Если всё сложится и меня примут, через полтора года я закончу, а потом смогу взять несколько месяцев и съездить туда, куда хотела Афродита.
Они не удивляются. Все давно знают, как сильно я люблю читать и вообще книги. Это было тем, что объединяло нас с Афродитой. Для неё это была просто чистая любовь к возможности проживать новые миры и знакомиться с вымышленными персонажами. Для меня всё не ограничивается этим: меня по-настоящему интересует вся издательская индустрия. Мне нравится сама мысль читать рукописи, выбирать, какие из них стоит приобрести и продвигать, давать писателям голос и помогать их книгам попасть на полки всех книжных магазинов. Мне хочется работать над чужими книгами, над историями, в которые я верю и с которыми хочу познакомить всех остальных.
Нет ничего, чего я хотела бы сильнее. И я готова это получить. Сначала я собиралась поставить учёбу на паузу и сразу заняться желаниями из блокнота сестры. Именно Аполлон заставил меня серьёзно задуматься над этим решением; Афродите совсем не понравилось бы, если бы я бросила всю свою жизнь. Она хотела бы, чтобы сначала я закончила начатое. Так я и сделаю.
Хейвен насыпает немного песка в свою ракушку.
— Я хочу, чтобы Афина смогла исполнить желания Афродиты.
Я остаюсь с открытым ртом, а она бросает мне лукавую улыбку и кладёт свою ракушку туда же, где только что оставила мою.
— Что ты сделала? Вы же должны были загадать свои желания…
— Я решила подарить своё тебе.
Следом за ней вперёд выходит Аполлон, а я всё ещё не нахожу слов, слишком растроганная поступком Хейвен.
— Я хочу, чтобы Афина смогла исполнить желания Афродиты, — повторяет он.
— Повторюшка, — поддевает его Хейвен.
Аполлон по-братски толкает её плечом, а она отвечает ему ещё сильнее.
Море уносит и их две ракушки.
Четвёртым загадывает желание Гермес. И оно оказывается тем же самым, что у Хейвен и Аполлона.
Хайдес подбрасывает свою ракушку в воздух и ловит обратно. На лице у него предельно сосредоточенное выражение.
— А я хочу никогда не облысеть с возрастом.
Гермес и Аполлон одновременно толкают его.
— Придурок, — наезжает на него кудрявый.
— Эй, я достаточно верю в Афину, чтобы понимать: ей не нужно, чтобы я отдал ей своё желание, чтобы её собственное стало более исполнимым. Это называется доверять людям, которых любишь, придурок.
— Подлиза, — прокашливает Гермес.
Я хлопаю Хайдеса по плечу.
— Мне и твой вариант нравится, не переживай. И я согласна, что желание тебе лучше оставить. Если начнёшь терять волосы, станешь ещё невыносимее, чем сейчас.
— Правда, — соглашается Аполлон.
— Чёрт, правда, — добавляет Герм, а потом смотрит на море. — Может, нам всем стоило загадать волосы Дивы.
— Правда, — подводит итог Хейвен. Хайдес смотрит на неё. — Прости, любимый.
Стоя рядом друг с другом, мы молча любуемся морем. Тем самым, которое только что проглотило наши желания и теперь ищет способ их исполнить. Красиво верить во что-то больше нас самих, во что-то волшебное и нереальное. Мне это нравится, потому что связано с сестрой, но я прекрасно понимаю: чтобы всё, чего я хочу, стало реальностью, придётся приложить усилия самой.
Кроноса больше нет. Империя Лайвли рухнула, а ЦРУ говорит, что у нас отличные шансы быть признанными не виновными, а жертвами. Перед нами — передо мной — открывается целый мир возможностей.
Не знаю, не слишком ли поздно становиться той, кем мне всю жизнь запрещали быть, но… я могу хотя бы попробовать. Я всю жизнь ждала свободы от отца, и теперь, когда она у меня в руках, было бы глупо позволить ей ускользнуть. А уж глупой меня за два десятилетия жизни никто никогда не называл.
В конце концов мы отправляемся прогуляться. Болтаем обо всём понемногу, обсуждаем и более серьёзные вещи, например наши планы после выпуска, и покорно участвуем в играх, которые Гермес, как всегда, придумывает на ходу.
Когда мы снова садимся в машину и Хайдес устраивается за рулём, а я — на пассажирском сиденье, я поворачиваюсь к нему и молча разглядываю, погрузившись в внезапно появившиеся новые мысли.
— Что? — спрашивает он.
— Когда вернёмся в кампус, ты сразу хочешь спать?
Он вздыхает.
— Что тебе нужно?
Я беру прядь каштановых волос и осторожно пропускаю её между пальцами. Они заканчиваются всего на несколько сантиметров ниже ключиц.
— Я хочу, чтобы ты подстриг меня до той длины, которую хотела Афродита.
— Что?
На заднем сиденье Гермес храпит, уткнувшись в плечо Хейвен, а она, в свою очередь, привалилась к нему. Аполлон сидит куда приличнее, веки опущены, но я уверена, что он не спит.
— Я хочу носить короткие волосы, как хотела она, столько, сколько мне понадобится. А потом, через несколько лет, кто знает, может, отращу их до той длины, о которой всегда мечтала сама.
Хайдес останавливается на жёлтый свет. Поворачивает голову, прислонённую к подголовнику, и усмехается.
— Ладно. Мне нравится.
— Нравится?
— Очень. Хотя… мой экспертный взгляд советует тебе длинную многослойную стрижку и чёлку-шторку. Стоит подумать.
Он всё-таки заставляет меня тихо рассмеяться.
— Дива, — бормочет Гермес сзади.
— Мы вообще-то должны были притворяться спящими, — отчитывает его Хейвен.
— То есть мы все тут притворяемся, пока ждём, что двое главных суровых ребят в семье наконец скажут друг другу что-нибудь эмоциональное, а в итоге слушаем разговор о волосах? — продолжает Аполлон.
Хайдес фыркает, а когда загорается зелёный, резко трогается с места.
— Вы ужасны.