«Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНА ВЕРНУЛАСЬ К ЖИЗНИ»
В «Одиссее» Афина защищает Пенелопу, оставшуюся одной на Итаке после того, как Одиссей отправился на Троянскую войну. Долгие годы молодая женщина живёт в окружении женихов, которые хотят заставить её выбрать одного из них новым мужем. Афина не вмешивается напрямую и не сражается вместо неё, но дарит Пенелопе ясность ума и твёрдость. Тогда она объявляет, что выберет нового мужа только после того, как закончит ткать погребальный покров для своего свёкра Лаэрта. Это долг, с которым никто не может спорить. Каждый день, у всех на глазах, она работает за ткацким станком. Но каждую ночь тайком распускает всё, что соткала за день. История полотна Пенелопы — один из самых известных эпизодов «Одиссеи» и очень ясно показывает тот тип ума, который греки связывали и с Афиной.
Афина, двадцать лет
— Нам уже пора возвращаться, — тихо говорит Хайдес, протягивая мне руку.
Я остаюсь неподвижной, всё ещё сидя на песке и глядя на воду, куда несколько часов назад мы развеяли прах Афродиты. Мы, братья и сёстры, устроились здесь в молчании. Но уже почти закат, и постепенно все начинают уходить.
А у меня нет сил.
Я чувствую себя истощённой, выжатой до последней капли.
Качаю головой.
— Тена… — настаивает он.
— Оставь её, — мягко вмешивается Хейвен. — Ей нужно делать то, что она чувствует. Если мы понадобимся, она знает, где нас найти.
Хайдес сжимает челюсть и нехотя кивает. По его лицу видно: последнее, чего он хочет, — оставить меня здесь одну.
— Ладно, но пообещай: если тебе станет плохо, ты придёшь к кому-нибудь из нас. К кому угодно.
Я киваю и снова смотрю на море. Их шаги по песку почти бесшумны, и я даже не замечаю момента, когда они оказываются уже далеко, вне моей досягаемости.
Я хочу остаться здесь не только потому, что тело отказывается двигаться, но и потому, что здесь находится моя сестра. Уйти отсюда — значит больше не быть рядом с ней, принять, что мы никогда больше не будем вместе.
Как мне вообще с этим справиться?
Как продолжать жить с тяжестью того, что произошло?
Я была так уверена, что всё закончится хорошо; сейчас мне хочется рассмеяться в лицо себе прошлой — такой глупой и наивной. Я правда думала, что смогу выстрелить в отца и никаких последствий не будет? Правда думала, что всё обойдётся? Что ничего не пойдёт не так?
Как я могла нажать на спуск, не подумав о братьях и сестре рядом? Не подумав, что пуля может уйти в другую сторону?
Хватило одного движения отца. Его рука толкает мою. Пистолет разворачивается в сторону моих братьев. В тот же миг я нажимаю на спуск. Пуля летит прямо в грудь Афродиты.
Я убила сестру.
Я убила сестру.
Это из-за меня она умерла.
К горлу подступает рвота, но в желудке ничего нет, и на песок выходит только желудочный сок.
Когда я закрываю глаза, вижу только её лицо, искажённое болью, и слышу, как она шепчет мне не винить себя, простить себя. Когда открываю — вижу пустоту её отсутствия, за которое отвечаю только я. В тишине её голос продолжает повторять, чтобы я не брала вину на себя. А среди шума мира, который всё равно движется дальше, выстрел остаётся громче всего и перекрывает каждый звук.
Я подползаю ближе к морю, протягиваю руку и позволяю прохладной воде коснуться кончиков пальцев. Словно на самом деле глажу волосы сестры или её прекрасное лицо.
С трудом поднимаюсь на ноги и иду вперёд, пока вода не доходит до икр. Потом наклоняюсь и двигаю руками среди маленьких волн, будто обнимаю её.
И вдруг меня ударяет осознание: её прах наверняка уже унесло. Мы развеяли его здесь несколько часов назад, течение должно было отнести его дальше.
Мозг отключается. Короткое замыкание.
Я больше не думаю — меня ведёт сердце. Начинаю быстро идти. Бежать так, как хочется, не получается, но я пытаюсь. Ухожу от того места, где мы её оставили, и гонюсь за ней — куда бы море ни решило её унести.
Сопротивление воды тяжёлое, а голод даёт о себе знать уже через несколько минут. Я прошла значительную часть пляжа и больше не могу. Выбираюсь из моря и падаю у самой кромки воды.
Полностью обмякаю на мокром песке, ложась лицом к небу.
Иногда вода накрывает меня и разбрызгивается по телу. Порой попадает в рот, и я кашляю, но не могу отодвинуться, отползти к сухому песку.
Беспомощная, лежу на спине в точно такой же позе, в какой умерла она.
Разница лишь в том, что я жива. Что я, к сожалению, продолжу жить, а её больше нет.
На её месте должна была умереть я.
Если бы я могла заключить сделку с дьяволом, попросила бы забрать мою душу и вернуть Афродиту сюда.
Не знаю, как это возможно, но я снова начинаю плакать. Думала, слёз уже не осталось, однако они всё ещё есть. Скатываются к вискам, падают на песок и смешиваются с солёной водой, которая размеренно касается меня.
Чем больше проходит минут, тем сильнее и яростнее становится плач. Рыдания сотрясают грудь, мешают нормально дышать, и я кашляю, когда из-за них поперхиваюсь слюной.
Все постоянно говорят, что время лечит раны, но я почти уверена: мою оно будет только делать хуже. Я не могу представить будущее, в котором когда-нибудь прощу себя за то, что сделала, в котором потеря сестры станет болеть меньше.
Как это вообще возможно?
Время лечит не все раны. Время убьёт меня так же, как я убила её.
Я вытираю слёзы слабыми, усталыми движениями и поворачиваю голову, чтобы брызги моря попадали не прямо в лицо, а на затылок. Медленно открываю глаза и смотрю на огромную золотую полосу песка впереди. От одной мысли, что нужно подняться, пройти по ней и оставить Афродиту здесь, меня мутит.
Я не могу уйти.
Я должна остаться с ней.
Нет. Я должна сделать больше: исправить свою ошибку.
Я щурюсь, пытаясь понять, действительно ли предмет в нескольких сантиметрах от меня — то, что я думаю. Ракушка. Со стоном тянусь к ней и подцепляю кончиками пальцев. Насыпаю внутрь немного песка и подношу к губам.
— Я хочу, чтобы она вернулась к жизни, — шепчу я.
Я завершаю ритуал так, как когда-то научила Афродита: кладу веерообразную ракушку у самой воды. Волна проходит по ней, но не уносит. Не хочет исполнить моё желание, не хочет забрать его с собой и найти кого-нибудь, кто сможет сделать его реальностью.
Я жду второй волны, но и она оставляет маленький оранжевый кусочек на месте.
Приходит третья. Я задерживаю дыхание, когда ракушка чуть сдвигается, но волна отступает, так и не забрав её.
От ярости меня пробирает дрожь.
— Почему? — кричу я. — Почему?
Четвёртая волна издевается ещё сильнее. Может, я сошла с ума, но мне кажется, будто кто-то смеётся над моей надеждой, над моим желанием.
— Да пошло оно нахрен, нет, — шиплю я.
Я сажусь, потом встаю на колени и ползу по мягкому песку в поисках других ракушек. Если это желание не услышали, я загадаю ещё одно. Ещё сотню, если понадобится. Останусь здесь на несколько дней, пока море наконец не унесёт мою ракушку. Пока не закончатся все грёбаные ракушки, которые я найду на этом дурацком пляже.
Нахожу ещё одну.
Наполняю её.
— Я хочу, чтобы Афродита вернулась к жизни, — бормочу я.
Не жду. Замечаю третью. Повторяю всё то же самое дрожащими руками, песчинки высыпаются между пальцами, и я хватаю новую горсть. Движения становятся всё более беспорядочными, лихорадочными, полностью во власти тревоги, которую я не умею рационализировать, как обычно.
— Я хочу, чтобы Афродита вернулась к жизни, — повторяю я.
Это превращается в заклинание.
Я раскладываю у моря восемь ракушек с одним и тем же желанием, и ни одну течение не уносит. Некоторые сдвигаются, проползают на несколько сантиметров вперёд, но всё равно остаются на месте.
Я прижимаю руки ко рту, пальцы перепачканы песком, и пытаюсь приглушить отчаянные рыдания, которые перехватывают дыхание.
И тут на меня падает чья-то тень.
— Афина.
Я поднимаю голову, и надо мной возвышается Психея. На ней парик, один из самых неброских, которые она изредка надевала по вечерам в игровом зале.
У меня ёкает сердце.
Я начинаю заикаться, выговаривая какие-то бессвязные слова, не в силах собрать буквы во что-то осмысленное.
Психея ничего не спрашивает, просто стоит неподвижно и переводит большие глаза куда-то за меня. Я знаю, что она смотрит на ракушки, и что-то подсказывает: она помнит игру Афродиты, ту самую, в которую прошлым летом играла и со мной. В ту самую ночь, когда мне пришлось с ней попрощаться.
С тех пор мы больше ни разу не разговаривали, даже не смотрели друг на друга. Я больше не приходила на её выступления у пилона, ни разу не произнесла её имя и не позволяла другим произносить его при мне.
— Что ты здесь делаешь? — наконец нахожу в себе силы спросить я.
— Мне нравилась Афродита, ты же знаешь, — тихо говорит она. — Мы с остальными сотрудниками Сада наслаждений попрощались с ней по-своему.
Я с трудом сглатываю.
— Вы знаете, как это случилось?
— Несчастный случай с Кроносом.
Похоже, она не знает, что я тоже была там. Что именно я выстрелила.
Я опускаю голову.
— Да.
— Что ты делаешь, Афина?
— Загадываю желания.
Она опускается на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне.
— Я заметила…
— Прошу, чтобы она вернулась к жизни. — Я говорю это, не отводя от неё глаз.
Психея смотрит в ответ, на лбу появляются складки. На секунду мне кажется, что это неодобрение, но оно тут же исчезает.
— Понимаю.
— Только не говори, что это глупо. Я знаю. Но я больше ничего не могу сделать. У меня нет других решений. Есть только эти тупые грёбаные желания, которые море не хочет забирать. У меня нет…
Она встаёт, и движение обрывает меня, заставляя потерять нить. Потом начинает уходить. Когда я уже думаю, что ей надоело слушать мою бессвязную болтовню, она останавливается и наклоняется к песку. Один раз. Второй. Третий. Каждый раз всё дальше от того места, где я сижу брошенная на земле.
Она возвращается с непроницаемым лицом и протягивает руку ладонью вверх. В ней ещё несколько ракушек. Для меня.
— Теперь у тебя есть ещё три желания.
Я медлю. Слёзы снова текут по щекам, пока я беру их дрожащими пальцами. Руки трясутся так сильно, что ракушки выпадают. Психея подбирает их и сама наполняет песком вместо меня.
Подносит к губам, повторяя всё так, как я учила её прошлым августом.
— Я хочу, чтобы Афродита вернулась к жизни, — трижды шепчет она.
И кладёт ракушки рядом с теми, которые наполнила я.
Я смотрю на них с тяжестью в груди и комом в горле, который не исчезает, сколько бы я ни сглатывала.
— Можно я посижу здесь с тобой?
— Да, — шепчу я.
Психея устраивается рядом и больше ничего не говорит. И я больше не плачу.
Она остаётся со мной и ждёт, пока хотя бы одна волна не проглотит хоть одну ракушку и не даст мне глупую надежду, за которую можно ухватиться и идти дальше. Остаётся со мной, чтобы надеяться на нечто нелепое и невозможное.
Несмотря на ту записку, которую получила несколько месяцев назад, где я ударила её в самое больное место. Несмотря на то, что я больше ни разу её не искала, хотя она наверняка должна понимать: я отказывалась даже произносить её имя у себя в голове, потому что это причиняло слишком сильную боль. Я сосредоточилась на Блю и вычеркнула Психею. Она должна быть в ярости. Должна ненавидеть меня. А вместо этого сидит здесь и помогает.
После нескольких минут молчания Психея поднимается и отходит. Я смотрю, как она идёт вдоль воды, оглядываясь по сторонам, а потом подбирает ещё одну ракушку. Но мне её не отдаёт.
Подносит к губам и загадывает своё желание так тихо, что я ничего не слышу.
Мне бы не лезть не в своё дело — вообще-то я всегда такой и была. Никогда не испытывала потребности расспрашивать людей, узнавать секреты и совать нос в чужие дела. Но сейчас любопытство пожирает меня заживо.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки до привкуса крови, прежде чем всё-таки решаюсь спросить.
— Что ты загадала?
Психея поворачивает голову, но не смотрит мне в глаза.
— Чтобы ты перестала так сильно страдать.
Я пропускаю удар сердца.
И когда слышу шум приближающейся волны, оборачиваюсь. Вода уносит ракушку, которую только что положила она, с желанием для меня, а вместе с ней — и одну из моих. Наконец освобождает меня от этой тяжести.
Я знаю, что Афродита никогда не вернётся, но мне нужно было это увидеть. Иногда, чтобы идти дальше, нужна иллюзия, бесполезная надежда, которая хоть немного облегчает сердце. Какой бы нелепой она ни была.
— Я готова идти, — объявляю я, шмыгнув носом.
Психея выглядит разочарованной.
На самом деле мне самой не хочется уходить. Уйти — значит попрощаться и с ней, а сейчас она для меня источник покоя и облегчения. Не думаю, что заслуживаю этого. Моя сестра умерла по моей вине, и я не заслуживаю таких спокойных мгновений. Я должна себя наказать, потому что никто из семьи этого не делает. Никто не осмелился сказать ни слова, и дело не в деликатности; я вижу по их лицам, что они на меня не злятся, что не считают виноватой. И я не понимаю, как, чёрт возьми, такое возможно. Мне хочется, чтобы кто-нибудь на меня накричал, оскорбил, сказал, что я ужасный человек и не должна была поступать так импульсивно.
Но никто этого не делает. Возможно, потому что все понимают: слова, которые я сама повторяю себе последние несколько дней, гораздо жестче.
— Я тебя провожу.
— В этом нет необхо…
— Я уволилась, — перебивает она. — Для меня нет смысла работать здесь без неё. Я всё равно отложила достаточно денег. Смогу начать заново в Америке и без родителей.
*Значит, мы больше никогда не увидимся, а дорога до дома станет последним временем, которое я проведу с тобой.* Вот чего она не договаривает.
Я больше ничего не добавляю, лишь киваю и жестом предлагаю идти за мной. По песку мы идём медленнее обычного, и я понимаю, что темп задаю именно я. Это я оттягиваю момент нашего прощания.
Мы доходим до ступенек, ведущих на общую террасу: я всё ещё впереди, она позади.
Доходим до стеклянной двери моей комнаты, но я даже не смотрю на ручку. Просто замираю к ней спиной — только так мне хватает смелости произнести:
— Прости меня.
— За что?
— За прошлое лето.
— Неважно.
— Нет, важно, я…
— Ты только что была на похоронах своей сестры. Тебе не нужно сейчас думать обо мне. Правда.
Я загоняю слёзы обратно. Господи, как они вообще ещё могли у меня остаться?
— Но я хотя бы должна перед тобой извиниться, — возражаю я. — Об этом я могу подумать. Позволь мне.
— Тогда посмотри мне в глаза, Афина.
Я поворачиваюсь к ней лицом, поднимаю подбородок, несмотря на влажные глаза.
— Прости. Я сделала это ради тебя.
На её губах появляется лёгкая улыбка.
— Я так и думала.
— Но теперь нам всё равно следует…
— …попрощаться, — заканчивает она, пожав плечами.
В её больших глазах, которые всегда ассоциировались у меня с радостью и лёгкостью, сейчас есть чувство, которого я прежде никогда там не видела. Даже когда она рассказывала о матери и отце. Какая-то поэтичная тоска — та, что перед прощанием заставляет тебя не только грустить, но и испытывать счастье от всего прекрасного, что было до этого.
Прелесть некоторых финалов в том, что их начало было настолько прекрасным, что делает конец чуть менее болезненным.
И, может быть, однажды так станет и с моей сестрой. Вся прожитая нами вместе жизнь превратится в настолько прекрасное воспоминание, что хоть немного смягчит боль от того будущего, которого у нас больше не будет.
— Спасибо за сегодня. За ракушки и за твоё желание.
— Не за что.
Я знаю, она ждёт, что я попрошу её остаться. Я бы хотела это сделать, если бы только не считала этот момент самым неподходящим на свете для того, чтобы начинать всё заново. Психея сделала бы меня счастливой, а я не хочу быть счастливой. Я хочу наказать себя за то, что сделала с сестрой. Не хочу ни капли счастья, ни одного смешка, ни даже полуулыбки, не хочу даже объятий братьев.
Я ничего этого не заслуживаю.
Как я вообще могу пытаться быть счастливой после того, что сделала?
Психея понимает, что ничего от меня не дождётся, и делает шаг вперёд.
— Можно я поцелую тебя в последний раз?
— Но в этот раз у тебя не получится заставить меня улыбнуться.
— Попытка не пытка. Если уж мне приходится с тобой прощаться, я хочу сохранить в памяти твою улыбку, пусть даже едва заметную.
Я просто киваю.
Психея встаёт на цыпочки. Не касается меня. Руки остаются вдоль тела. Она прижимается губами к моим так, словно целует что-то хрупкое и драгоценное, что может рассыпаться на тысячи осколков.
Хотя это всего лишь нежное прикосновение губ, которое длится те три секунды, что я отсчитываю в голове, сердце у меня тает, а ноги начинают дрожать. Я незаметно завожу руку за спину и хватаюсь за дверную ручку, чтобы не рухнуть на пол.
Психея отстраняется и смотрит на меня.
— Улыбаешься. Да.
— Правда?
— Угу. Всё ещё одержима мной.
Мы продолжаем смотреть друг на друга, и Психея постепенно отступает всё дальше. Ни разу не поворачивается ко мне спиной. Уходит, не разрывая зрительного контакта.
— Пока, Перец, — прощается она уже у края террасы.
— Пока, Соль.
Её светлый парик исчезает за стеной, вниз по лестнице. Я с силой стискиваю зубы и бросаюсь в свою комнату только для того, чтобы пересечь её и выйти в коридор. Я знаю, куда иду. Единственное место, которое сейчас может мне помочь. Как бы нелепо это ни звучало, ведь это комната моей сестры.
Пусть её самой там больше нет, всё, что ей принадлежало, осталось. Её запах, книги и страницы, которые она перелистывала, простыни, на которых спала, платья, которые носила…
Это может причинить мне такую боль, что добьёт окончательно, или дать настолько сильное утешение, что я хотя бы ненадолго смогу вдохнуть.
Мне нужно искать её во всём, что найду.
Когда я распахиваю дверь, там уже есть кто-то, кому, похоже, пришла в голову та же мысль. Гермес лежит на полу между кроватью и шкафом. Широко распахивает глаза и запрокидывает голову, глядя на меня вверх ногами.
— Эй.
— Что ты делаешь? — спрашиваю я.
— А ты что делаешь?
— То же самое, что, думаю, делаешь ты.
Он едва улыбается.
— Иди сюда.
Двумя шагами я оказываюсь рядом и ложусь возле него. Гермес поднимает руку и прижимает меня к груди. Потом издаёт странный звук.
— Почему ты мокрая и пахнешь водорослями?
— Мы живём на острове. Какой, по-твоему, может быть ответ? — пытаюсь пошутить, но в самом конце голос ломается.
— Понимаю.
— Герм?
— Да?
— Почему вы на меня не злитесь?
— Потому что это не твоя вина.
— Стреляла я.
— И целилась в нашего отца. Кронос ударил тебя по руке, прекрасно понимая, что на линии огня стоим мы. Если и есть на кого злиться, то на него.
— Я не могу так на это смотреть, — вздыхаю я. — И, наверное, никогда не смогу. Всю оставшуюся жизнь я буду думать, что именно я убийца…
Он сильнее сжимает меня, прижимая к своему телу. Моё ухо оказывается прямо напротив его сердца, и я слышу удары — ровные и спокойные. Я просто слушаю их, пока сама не начинаю успокаиваться.
— Мне кажется неправильным жить в мире, где её нет, — через некоторое время шепчет Герм.
— Мне тоже.
— Я не знаю, как мы с этим справимся.
— Я тоже не знаю, — признаюсь я, хотя правильным ответом должна была бы стать какая-нибудь фраза, способная его утешить и подарить надежду.
— Тогда будем разбираться вместе. — Он целует меня в затылок, а потом тут же начинает отплёвываться со своей обычной театральностью. — Фу, мерзость, будто сардину поцеловал.
В любой другой день я, наверное, засмеялась бы. Сейчас из меня вырывается звук где-то между смешком и всхлипом.
— Тена?
Я мычу в ответ.
— Сколько ещё эмоциональных потрясений ты сегодня выдержишь?
— Почему спрашиваешь?
— Не знаю, стоит ли тебе кое-что показывать.
— Показывай, — тут же отвечаю я.
Со вздохом он садится, и я повторяю за ним. Оглядывается, потом снова смотрит на меня, будто пытается определить, до какого уровня эмоционального разрушения я уже дошла.
— Показывай, — повторяю я. — Это связано с Афродитой? Я хочу знать.
Он чешет затылок, ещё сильнее растрёпывая светлые кудри, и поднимается. Берёт небольшой блокнот с прикроватной тумбочки, с той стороны кровати, где спала она. Возвращается и протягивает мне, не говоря ни слова.
Я беру его так, словно это бомба, которая вот-вот взорвётся у меня в руках. Он уже открыт на странице, которую Гермес хочет мне показать.
— Прежде чем ты обвинишь меня в том, что я нарушил её личные границы, сразу остановлю: это не её тайный дневник. Просто блокнотик, куда она записывала всякую случайную ерунду, в основном про звёзды и небо. Я прочитал его только потому, что хотел снова увидеть её почерк и прикоснуться к чему-то, чего касалась она сама…
— И?
— А потом нашёл кое-что ещё. Вот здесь, — он указывает на страницу, — она записывала про северное сияние. Если полистаешь дальше, там страниц двадцать о том, как оно образуется, почему, в каких регионах и в какое время года его вероятнее всего увидеть. Я проверил её книжный шкаф — у неё минимум десять книг про северное сияние и северные страны. А потом…
Он быстро перелистывает страницы и останавливается на другой.
— Здесь её желания. И самое первое — увидеть северное сияние.
Я сглатываю ком в горле, зная, что он всё равно вернётся, и начинаю читать. С удивлением замечаю: она записывала желания, которые, наверное, приходили ей в голову, когда она была далеко от пляжа и рядом не было ракушек, которым можно было бы их доверить.
Перед каждым желанием и правда нарисована маленькая ракушка.
Увидеть северное сияние
Поступить на астрофизику
Сделать блестящую карьеру
Носить короткие волосы, выше плеч
Брать уроки бокса и самообороны
Увидеть Эйфелеву башню на рассвете и на закате
Побывать внутри египетской пирамиды
Увидеть храмы Киото
Прокатиться на гондоле в Венеции
Посетить Конкорд, город, где происходит действие «Маленьких женщин»
Пройтись вдоль Великой Китайской стены
Поесть паэлью после посещения Саграда Фамилия
Найти хорошего мужчину, который будет меня любить
Завести семью, но только после того, как получу работу мечты
Увидеть, как Афина станет мамой
Увидеть, как Хайдес найдёт любовь, рядом с которой будет чувствовать, что его ценят
Увидеть, как Аполлон влюбится и станет менее грустным
Увидеть Гермеса счастливым
Получить ту жизнь, о которой мечтаем мы с братьями и сестрой
— Вау, — единственное, что тихо слетает с моих губ.
Я касаюсь синей ручки на линованной бумаге, выпуклых следов от букв, словно глажу сестру. Вот что от неё осталось, и это бесценное сокровище, которое стоит больше всего на свете.
— Думаю, теперь наш долг — исполнить эти желания, даже если она не сможет этого увидеть, — говорит Герм.
Я перечитываю их все.
— С желанием про Хайдеса, вообще-то, уже получилось. Остальные…
— Над ними можно поработать, — заканчивает он.
Я киваю, а потом чувствую, как лицо начинает кривиться от злости.
— Меня бесит, что её собственные желания мы исполнить не можем. Они так и останутся записанными здесь. Наш отец отнял у неё всё. Меня это так…
Гермес забирает у меня блокнот и закрывает, а затем садится передо мной, скрестив ноги.
— Большинство желаний, которые она записала, вполне осуществимы, Тена. Мы это сделаем. Не переживай.
— Мы сделаем?
Он улыбается, но слеза падает прямо ему на губы, заставляя их разомкнуться.
— Сейчас разберёмся с Хейвен и лабиринтом и прикончим нашего отца. А потом вернёмся к своей жизни и займёмся всем, что осталось незавершённым. Хорошо?
Я бросаю взгляд на закрытый блокнот, лежащий на кровати.
Мне хватило прочитать список дважды, чтобы навсегда запомнить каждое желание. Они уже отпечатались у меня в голове. Это именно та опора, которая была мне нужна. Возможно, если я исполню желания, которые она здесь записала, то искуплю хотя бы крошечную часть своей вины. Возможно, это единственное, что я могу сделать, чтобы мне стало хоть немного легче.
Мы с Гермом больше ничего друг другу не говорим. В последний раз оглядываем комнату сестры и выходим, но не расходимся. Идём ко мне и вместе ложимся на кровать.
Закатный свет пробивается сквозь стекло и заливает брата оранжевым сиянием, очерчивая его силуэт. Кудри кажутся золотыми.
Мы не разговариваем, не касаемся друг друга и даже лежим не лицом друг к другу.
Нам просто нужна компания, пока мы пытаемся пережить самую тяжёлую утрату в нашей жизни. И иногда, чтобы выдержать огромную боль, достаточно именно этого: кого-то, кто понесёт её вместе с тобой.
Это конец, но начало было таким прекрасным, что я надеюсь однажды вспоминать о нём с тоской и улыбкой.