«Я ХОЧУ СТАТЬ МАТЕРЬЮ»
Афина — богиня войны, и всё же одним из её символов является оливковое дерево, олицетворяющее мир. Ведь к войне она прибегает лишь как к необходимости ради сохранения мира.
Афина, девятнадцать лет
Лето, когда мне исполняется двадцать, не похоже ни на одно предыдущее.
Перед семьёй я всё та же Афина, но теперь я взращиваю и вторую версию себя. Параллельную Афину, которая после работы тайком ускользает из своего клуба и прячется за кустом, чтобы переодеться. Парики всех цветов и фасонов, яркие солнцезащитные очки самых странных форм, юбки, сапоги, откровенные топы и звёздочки, приклеенные к лицу.
Весь июль мы с Психеей играем в Соль и Перец. Погружаемся в эти новые личности и ходим развлекаться в EUPHORIA Диониса. Почти каждую ночь, потому что по острову разгуливает убийца, который охотится на девушек, работающих у моей сестры, а конечная его цель — добраться до неё самой.
И хотя лето началось беззаботно, вместе с нашей новой игрой, мой мозг всё равно остаётся настороже. Я не ухожу из клуба Афродиты, если рядом нет братьев, которые могут за ней присмотреть; Тимос, её телохранитель, всегда следует за ней по пятам, но я не слишком доверяю его способностям. Может, я просто заноза в заднице… а может, слишком сильно люблю сестру, чтобы доверить её защиту незнакомцу, который делает это только ради денег. Одновременно я всё время слежу и за Психеей. Даже после того, как мы понимаем образ действий убийцы и она, по идее, должна быть в безопасности, потому что её имя начинается на «П», а Пиони, ещё одна несчастная девушка с «подходящим» для убийцы именем, уже мертва. Психея ведь так и не сказала мне своё настоящее имя — оно может начинаться с другой буквы, и тогда она тоже окажется в списке избранных.
Я начинаю беспокоиться и за неё. Почти как… почти как будто у меня наконец-то появился друг. Впервые в жизни кто-то, кто мне дорог помимо братьев и сестры. Или почти как будто я по уши в неё втрескалась.
Когда убийцу наконец ловят, и Кронос жестоко его казнит, лето снова приобретает прежний вкус. Мы всё ещё потрясены случившимся, и целую неделю после смерти Делайлы никто из нас не появляется в игровых залах. Сотрудники не знают, чем закончилась история с убийцей, и тем более не знают, кто он такой, но им сообщают, что опасности больше нет.
В первую неделю августа мы снова переступаем пороги своих игровых залов. Семь дней отсутствия оборачиваются для меня сменой тяжелее обычного: приходится драться с четырьмя мужчинами, и все четверо сдаются почти сразу. Даже нормального удара нанести не способны — почти жалко их.
Мне удаётся сохранять концентрацию, хотя имя Психеи беспрерывно звучит где-то в уголке головы. Только о ней я и думаю, пока бегу к нашему обычному укромному месту посреди одной из боковых дорожек, известных только нам, Лайвли.
Соль уже там, вместе с одеждой и париками на сегодняшний вечер.
Мне нравится Афина, которой я становлюсь рядом с ней. Нравится потому, что Перец, моё альтер эго, — не маскировка и не выдуманная личность, за которой я прячу настоящую себя. Это та, какой я могла бы быть, если бы отец годами не манипулировал моим сознанием. Вернее, это одна из частей, которые я могла бы добавить к самой себе.
Мне нравится бокс, нравятся мои игры, нравится уметь быть рациональной и холодной. Мне нравится быть сильной, но иногда хочется позволить себе быть ещё и хрупкой, нежной. Лёгкой. Беззаботной.
Когда я Перец, в неоновом парике и обтягивающих юбках, мне кажется, что любое моё желание может исполниться. Кажется, будто те ракушки, наполненные песком, действительно что-то значат.
— Соль и Перец снова вместе! — объявляет Психея.
Я дарю ей полуулыбку, на что она закатывает глаза и бормочет что-то очень похожее на «бука».
Несмотря на долгий перерыв, мы быстро возвращаемся к привычному ритму. Идём в EUPHORIA, опрокидываем по два виноградных шота и ныряем в танцующую толпу. Иногда включают незнакомую мне песню, которая вдруг нравится, и я спрашиваю у Психеи название. Кажется, она знает их все, от первой до последней. Я записываю их по мере того, как открываю для себя, и иногда потом сижу в комнате, ищу в интернете и слушаю снова.
Они вызывают те же ощущения, что и в игровом зале, и всё-таки чего-то не хватает. Чего-то со звёздочками-веснушками и звонким смехом.
Психеи.
Мы всегда остаёмся почти до закрытия, а потом гуляем по пустынным и укромным улочкам Олимпа. Я направляюсь домой, она — в жильё для сотрудников. Я говорю мало, только когда она сама начинает разговор или задаёт вопросы. А вопросов у неё, между прочим, огромное количество. Мне всё время кажется, что мои ответы никогда не бывают достаточно интересными, никогда не оказываются тем, что другому человеку хотелось бы услышать.
Но сегодня ночью в воздухе чувствуется что-то другое. Помимо общего облегчения от того, что убийца больше не бродит по острову, убивая людей, а наша милая, всеми любимая Афродита теперь в безопасности.
Что-то во мне. Что-то в ней. Что-то между нами.
Мы молчим, выходя из клуба и направляясь по привычной дороге. Психея не произносит ни слова, не задаёт ни одного вопроса. И хотя тишина не давит, я начинаю задумываться, не стоит ли мне обеспокоиться и спросить, всё ли у неё хорошо.
Когда мы доходим до места, где я обычно переодеваюсь обратно, а потом мы расходимся, она медлит.
— Хочешь сходить на пляж? — предлагает она.
Я просто киваю.
Августовская ночь особенно душная, влажность липнет к коже, и без того мокрой после танцев, так что мне приходится собрать волосы, чтобы хоть немного освободить шею. Интересно, как она вообще это терпит, учитывая, что на ней ещё и парик. Ни малейшего ветерка, поэтому мы идём по песку до самой воды. Море омывает ноги, но даже оно тёплое.
— Ты в порядке? — спрашиваю я.
Психея садится на песок, скрестив ноги, и смотрит на ровное чёрное море. Сегодня на ней мой самый любимый парик из всех — тот самый, в котором она впервые появилась в клубе Афродиты и впервые там выступила. Электрически-синее каре с чёлкой.
— Вся эта история с убийцей была… тяжёлой, — бормочет она.
— Понимаю. — Я сажусь рядом.
— Она заставила меня подумать: если бы одной из жертв оказалась я, если бы я умерла, то я даже не уверена, приехали бы сюда мои родители. Не уверена, что им было бы не всё равно на свою недостойную дочь-лесбиянку, которая предпочла уйти из дома вместо того, чтобы притворяться гетеро и выйти замуж за мужчину, как им так хотелось.
— Конечно, они бы страдали. Уверена.
Она поворачивается ко мне вполоборота с лёгкой усмешкой.
— Ты врёшь. Ты и сама понимаешь, что сомнение вполне оправданно. У тебя ведь тоже ужасные родители.
Правда. В моём случае я знаю, что Кроносу и Рее было бы жаль моей смерти, но только потому, что папа потерял бы дочь, на которую возлагает все надежды вместе с Аполлоном. Ту, которую лучше всех натренировал быть именно такой, какой ему нужно, свой проект, развивающийся ровно в том направлении, на которое он рассчитывал. Ни по какой другой причине.
— Мне нравится Олимп, знаешь? — добавляет она, заставляя меня удивлённо посмотреть на неё. — Твой отец, конечно, больной ублюдок, от которого лучше держаться подальше, но атмосфера в игровых залах… Здесь все свободны быть теми, кем хотят. Здесь никто не говорит мне, что со мной что-то не так.
— Родители, должно быть, превратили твою жизнь в настоящий ад, если тебе нравится здесь.
Она улыбается.
— Ты даже не представляешь насколько.
— Ты по ним скучаешь?
Она пожимает плечами.
— По ним как по людям? Нет. Они заставляли меня чувствовать себя неправильной, смотрели с отвращением и унижали. По ним как по родителям? Да. Ужасно. Кто бы не хотел красивую, счастливую семью, которая тебя любит?
Никто. Мы с Афродитой, Гермесом, Хайдесом и Аполлоном кое-что об этом знаем.
— Кто бы не хотел маму и папу, которые тебя любят? Которые принимают такой, какая ты есть? — продолжает она. — Разве это не самый минимум, который должен дать родитель? Разве детей не рожают для того, чтобы любить их без всяких условий?
— Знаю, — с трудом шепчу я. Для меня она касается слишком болезненных тем. — Но знаешь, чему я научилась? Семья — это не только родители. И не только люди, с которыми тебя связывает кровь. Это ещё и друзья, которых ты выбираешь, которых случайно встречаешь в жизни. Моя семья — мои братья и сестра, и у каждого из нас совершенно разная биология, разные родители. Нас усыновили в разных концах Соединённых Штатов, и… мы полюбили друг друга, приняли друг друга, поняли.
Психея слушает внимательно, ни на секунду не отводя глаз от моего лица.
Одинокая слеза скатывается по щеке, усыпанной золотыми звёздочками.
— Отец даже не смотрел мне в лицо, — рассказывает она. — Не разговаривал со мной. Всё потому, что я была противоестественной. Ненормальной, по его мнению. Меня нужно было исправить. — Она выдыхает печальный смешок. — «Исправить», представляешь? Будто не они сами меня создали! Нельзя исправить то, что стало результатом их собственной ДНК. Иначе выходит, что ошиблись они, верно?
Я молчу, потому что понимаю: ей ещё нужно выговориться.
— Может, папино молчание и правда было подарком, если сравнивать его с яростью матери. Он испытывал отвращение и разочарование, а она была просто в бешенстве. Постоянно твердила мне убираться из дома, потому что я — позор.
Я протягиваю руку и беру её ладонь, лежащую у неё на коленях.
— Даже сейчас я иногда думаю: как это могут быть те же самые люди, которые расчёсывали мне волосы, когда я была маленькой, или целовали в макушку, когда я плакала из-за разбитой коленки? Как родители могут не любить собственных детей?
Она задаёт этот вопрос, глядя мне прямо в глаза, и на её лице написана самая чистая, самая невинная искренность. Хотела бы я дать ей ответ — если бы только не задавала себе тот же вопрос много лет подряд.
— Как родитель может не любить своего ребёнка из-за его сексуальной ориентации? — добавляет она.
— Знаешь, в чём дело, Психея? То, что мы не можем найти этому объяснение, — лучшее, с чем можно жить. Если мы не способны это понять, значит, мы отличаемся от своих родителей. Значит, мы бы любили собственных детей несмотря ни на что. Не понимать чужую невежественность и жестокость — огромное облегчение.
Она замирает, чуть склонив голову влево, и смотрит куда-то в пустоту за моей спиной. Лоб хмурится, губы слегка поджимаются, а потом она выдыхает.
— Верно, — бормочет она.
— Но тебе всё равно можно из-за этого страдать, — успокаиваю я. — И ты всё равно имеешь право продолжать задавать себе этот вопрос.
— Ты даже не представляешь, как сильно я тоже хочу семью. Я не хочу вернуть родителей, потому что они ясно дали понять: такой, какая я есть, они меня никогда не полюбят. Я просто хочу…
— Кого-то, кто тебя примет.
— Кого-то, кто меня примет и кого я смогу назвать семьёй.
Мы долго смотрим друг на друга, и единственным фоном остаётся шум моря; пусть сегодня оно и спокойное, его непрерывный плеск всё равно слышен. Правда, я боюсь, что даже он недостаточно громкий, чтобы заглушить бешеный стук моего сердца.
— Как тебя зовут на самом деле, Психея? — спрашиваю я.
Она тут же опускает голову.
— Если скажу, ты будешь меня так называть?
— Только если ты сама захочешь.
— Не хочу, — быстро отвечает она. — Это имя дали мне родители, и с ним связано слишком много плохих воспоминаний. А Психея — новая личность, которую дала мне Афродита. По крайней мере, сначала я так думала. Я приехала сюда, рассчитывая стать другим человеком, а вместо этого получила возможность быть той, кем всегда была. Я чувствую себя Психеей.
— Тогда для меня ты и останешься Психеей.
— Кайя, — произносит она так тихо, словно специально не хочет, чтобы я услышала.
— Психея. А при необходимости — Соль.
Она улыбается, теперь уже искреннее, почти так же, как улыбается, когда действительно счастлива.
Не должно бы, но меня удивляет, как много у неё общего со мной и моими братьями. Когда мы познакомились, я думала, что слишком от неё отличаюсь, что за плечами у меня слишком тяжёлый груз, который невозможно объяснить другим. Иногда я убеждаю себя, что моя боль и прошлое — скучные вещи, стороны меня, которые лучше держать взаперти, потому что никому до них не будет дела. Гораздо лучше, когда у тебя весёлая, счастливая жизнь, о которой интересно рассказывать. Я думала, у Психеи именно так.
Я очень сильно ошибалась. Обычно я ненавижу оказываться неправой, но в этом случае… с удовольствием это принимаю.
Пока она уже спокойнее смотрит на море, я оглядываюсь вокруг. Приближаю лицо к песку и щурюсь, разыскивая ракушки. Нахожу две, одна из них отколота, обе веерообразные. Идеально подходят для моего плана.
— Что ты делаешь? — тут же спрашивает она.
Её болезненное любопытство очень напоминает Гермеса. Правда, любопытство брата игнорировать сложнее. Ну, возможно, потому что у него нет груди и такого красивого лица, как у Психеи.
— Когда мы были маленькими, Афри научила меня одной игре. Берёшь ракушку, наполняешь песком и загадываешь желание. Потом оставляешь у самой воды, и когда волны уносят её, значит, океан принял твоё желание и рано или поздно оно исполнится.
Она реагирует ровно так, как я и ожидала от человека вроде неё. Улыбается от уха до уха, глаза загораются новым, ещё более счастливым светом. Идея игры приводит её в восторг, и она ни секунды не подвергает её сомнению.
Психея наполняет свою выцветшую оранжевую ракушку песком и подносит ко рту, крепко зажмурившись.
— Я хочу семью, которая примет меня такой, какая я есть.
Она кладёт ракушку на мокрый песок, и несколько секунд мы неподвижно ждём достаточно большой волны, которая доберётся до берега и утащит её с собой.
Психея шутливо толкает меня плечом.
— Теперь ты.
— О, нет, я…
— Афина, — укоряет она. — Я рассказала тебе о родителях, сказала своё настоящее имя. Думаю, ты можешь на минутку позволить себе быть уязвимой и загадать желание здесь, при мне.
Я с трудом сглатываю. Конечно, могу.
У меня есть одно желание, которое я никогда не произносила вслух и которое с каждым годом всё сильнее обвивается вокруг сердца, становясь важной частью моей жизни.
Я наполняю отколотую ракушку.
— Я хочу стать матерью.
Лицо Психеи остаётся непроницаемым, но я уже достаточно хорошо её знаю, чтобы заметить напряжение в мышцах и даже лёгкую дрожь верхней губы.
Никто не ожидал бы услышать такое от Афины Лайвли, кроме моих братьев и сестры, которые знают об этом желании с тех времён, когда я была ещё совсем маленькой.
Отец, разумеется, против. До того как я совершила каминг-аут, он говорил, что, если я когда-нибудь забеременею, то заставит меня сделать аборт. Возможно, поэтому он и не выразил никакого недовольства моей ориентацией: в его голове быть лесбиянкой означает, что стать матерью мне будет сложнее.
Хотя он должен бы знать, что воспитал девушку, которая не умеет сдаваться.
Я смотрю на свою ракушку. Брызги воды долетают до неё, но волна никак не накрывает полностью и не может утащить в море. Я повторяю себе, что просто поставила её в неудачное место и сегодня вода слишком спокойная, но какая-то часть меня шепчет, что это знак судьбы.
Внезапно чья-то рука берёт меня за подбородок, и пара губ впечатывается в мои.
Психея. Уже в третий раз целует меня без предупреждения.
Она тут же отстраняется, но остаётся совсем близко.
— Я опять ходила с кислой миной? — шепчу я.
— М-м-м. — Её взгляд снова опускается на мой рот.
— А теперь?
— Улыбаешься. Как всегда, когда я тебя целую.
Её аромат щекочет ноздри, приторно-сладкий.
— Я и правда тобой одержима, да?
— Наконец-то признала.
Я взглядом соединяю все оставшиеся на её щеках звёздочки-веснушки, словно из них можно сложить послание специально для меня — такое, которое даст мне смелость впервые самой её поцеловать.
Я люблю женщин, и редко встречаю такую, которая мне совсем не нравится. Не потому, что я готова бросаться на любую, а потому, что считаю: женщины обладают красотой, которой мужчинам не хватает. По крайней мере, в моих глазах.
Но… Психея — совсем другое. С первого мгновения, когда я увидела, как её тело движется вокруг пилона, с первого мгновения, когда рассмотрела её лицо вблизи, проследила взглядом очертания губ и заглянула в большие глаза, она стала самой красивой женщиной, которую я когда-либо встречала.
От одной мысли о том, чтобы её поцеловать, покалывает каждое нервное окончание. И дело не только во внешности, но и в том, какая она. Девушка с тысячей вопросов на кончике языка, звёздочками вместо веснушек, цветными париками и звонким смехом. Девушка, которая дала мне возможность попробовать стать той версией себя, которой мне запрещали быть всю жизнь.
— Да, наверное, пора признать это и смириться, — соглашаюсь я наконец.
Она приподнимает бровь. Я заставляю замолчать все вопросы, которые, уверена, она уже собирается задать, и сама первой целую её. Встаю на колени в песке, обхватываю её лицо обеими руками, нависаю сверху и наконец забираю себе контроль, которого мне всегда не хватало.
Психея, в свою очередь, обхватывает меня за талию и притягивает к себе, застонав мне в губы. От этих тихих звуков удовольствия по телу проходит холодная дрожь, несмотря на то что кожа всё ещё покрывается капельками пота.
Более громкий стон заставляет её приоткрыть рот ровно настолько, чтобы я могла скользнуть внутрь языком. Она не сопротивляется, наклоняет голову, давая мне больше пространства и позволяя делать всё, что захочу.
Я запускаю пальцы в волосы парика и слегка тяну, направляя её тело так, как нужно мне, как хочу я, чтобы подарить ей лучший поцелуй, на который способна, тот, которого она заслуживает и который никогда не забудет.
Её руки тем временем гладят мою спину и опускаются к низу живота, заставляя меня простонать от удовольствия. В голове уже выстраивается длинный список того, что я могла бы сделать сегодня ночью, прямо здесь и сейчас, и ни один пункт не подходит для общественного места. Пусть пляж и частный, никогда не знаешь, кто может нас увидеть.
— Пойдём ко мне, — шепчу я, тяжело дыша, прямо ей в губы.
Психея слегка прикусывает мою нижнюю губу, почти не давая говорить.
Я настолько сосредоточена на мысли добраться до своей комнаты, что даже не оборачиваюсь проверить, унесла ли вода ракушку с моим желанием. Сейчас это неважно — не тогда, когда рядом она и я почти получила возможность иметь её так, как хочу.
Мы бежим по песку, соединённые только переплетёнными указательными пальцами, и я веду её вверх по ступенькам к террасе, общей для моих комнат и комнат братьев.
Улыбка исчезает с моего лица, когда я замечаю кого-то, сидящего в ротанговом кресле прямо возле двери на мой балкон. В том самом кресле, где я иногда читаю на закате, а порой и на рассвете, когда просыпаюсь слишком рано и мысли не дают снова уснуть.
Кудрявые волосы Гермеса различимы даже в ночной темноте и без включённого света.
Но ещё сильнее бросается в глаза серьёзное, ледяное выражение лица, которое у него увидишь крайне редко.
— Привет, девочки, — первым здоровается он, затем тянется к наружному выключателю, и слева от него загорается единственная лампа.
— Привет, — отвечаю я. — Что ты здесь делаешь?
— Мне нужно с тобой поговорить.
Но смотрит он на Психею, и я сразу принимаю это за дурной знак. И всё же ничего не понимаю. Ситуация настолько странная и непривычная, что я заставляю себя не делать поспешных выводов.
— Можем поговорить завтра утром? Сейчас у меня вообще-то есть дела.
— Нет, — отрезает он.
Что с ним такое? Герм никогда таким не бывает. Это вообще-то моя прерогатива. Он решил сегодня ночью занять мою роль?
Психея прочищает горло.
— Наверное, мне лучше уйти и оставить вас вдвоём.
— Нет, — поспешно говорю я.
— Да, так будет лучше, — перебивает меня Гермес. Он улыбается ей. — Прости, красавица. Доброй ночи.
Я делаю шаг вперёд, кулаки сжаты вдоль тела, а терпение уже окончательно идёт к чёрту. Не то чтобы для этого требовалось много, но всё же сегодня настроение у меня было спокойнее обычного.
— Гермес, не тебе решать, что…
Психея отпускает мой палец и гладит тыльную сторону ладони.
— Всё нормально. Увидимся завтра, хорошо? Ничего не случилось.
Меня накрывает дурное предчувствие, тяжёлое, как тёмная тень над головой. Будто что-то вот-вот обрушится на меня и раздавит, а отойти в сторону уже слишком поздно.
Я не могу ничего ей сказать, только киваю, не сводя глаз с брата.
Когда мы остаёмся одни и звук шагов Психеи растворяется в ночи, давая понять, что она уже далеко, я скрещиваю руки на груди.
— Какого хрена происходит? Ты вообще понимаешь, что испортил мне вечер?
— Да. В этом и был смысл, Тена.
— Почему?
Он встаёт с кресла, подходит ко мне, а потом садится на парапет, скрестив ноги.
— То, что ты делаешь, опасно, — шепчет он. Оглядывается по сторонам, словно помимо нас здесь может прятаться кто-то ещё. — Ты разве не понимаешь? Я даже удивлён, потому что ты у нас самая рациональная и параноидальная.
Неужели он знает про мои вечера с Психеей в клубе Диониса? Нет, невозможно. Я всегда переодета, всегда осторожна. Он не мог…
— EUPHORIA — хаотичное место, конечно, и лучшее место, чтобы спрятаться, но ты не привыкла делать что-то тайком. А когда у тебя нет практики, легче допустить маленькую ошибку, — спокойно объясняет он. — Особенно когда у тебя есть брат, который слишком привык замечать детали и совать нос не в своё дело.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
— Герм…
— Если папа тебя поймает, тебе конец. Ты вообще об этом думаешь?
— Да. И отбрасываю эту мысль, потому что всю жизнь только и думаю о том, чего мне нельзя делать, иначе он разозлится.
— И именно сейчас ты решила, что вот это как раз обязательно нужно делать? Худшее из всего возможного?
— Почему ты так говоришь? Я просто провожу несколько часов в одном из игровых залов Олимпа с…
— С сотрудницей, — заканчивает он.
Что-то в его глазах погасло. У Гермеса всегда есть яркий свет — чистое счастье. Я всегда восхищалась им и даже завидовала, потому что в собственных глазах никогда не видела ничего подобного. Он думает, что слабее меня лишь потому, что плохо дерётся врукопашную, но на самом деле он сильнее, потому что гораздо лучше справляется с нашей семейной ситуацией. Моя сила — физическая. Его — стойкость.
— Если ты счастлива, я самый счастливый человек на свете, — продолжает он. — Клянусь, если бы мог, я бы отдал тебе своё счастье, Афина. Но то, что ты делаешь, принесёт тебе только боль. Поверь мне.
— О чём ты?
В его словах есть скрытый смысл, которого я не понимаю.
Его кадык дёргается, и он отводит взгляд к небу.
— У меня всё закончилось плохо.
Люцифер.
Мы знаем, что он умер и что Кронос к этому причастен, но подробностей не знаем. Гермес никогда о них не рассказывал. Я сама когда-то убеждала его прожить эту любовь, бороться и быть счастливым. И часто чувствовала вину из-за того, чем всё закончилось, словно отчасти тоже приложила к этому руку.
И, возможно, именно это сейчас делает он. Предупреждает меня, показывает на тормоз и просит убрать ногу с педали газа, пока я ещё могу остановиться.
— Ты знаешь, чем всё закончилось между мной и Лю… — Он обрывает себя, не в силах даже произнести его имя. — Я рассказываю тебе это только потому, что не хочу, чтобы ты испытала ту же боль, которую испытал я и которую чувствую до сих пор. Говорю потому, что он не заслуживал того, что с ним случилось. И Психея тоже не заслуживает. Я не хочу отнимать у тебя счастье, просто хочу, чтобы ты понимала, чем рискуешь.
Понятно, что Кроносу не понравится узнать, что я тайком пробираюсь в EUPHORIA переодетой и танцую там с его сотрудницей. Но я ведь работаю. Всегда. Не было ни одной ночи, когда я не пришла бы в свой зал. Зачем ему что-то проверять, если он знает, что я выполняю свои обязанности?
*Потому что Кронос рано или поздно узнаёт всё. От него ничего не ускользает*, — шепчет голосок у меня в голове.
Чем дольше продолжается наш разговор, тем яснее я понимаю, на какой риск шла. Последний месяц он был отвлечён убийцей и необходимостью защищать Афродиту, но теперь я не могу позволить себе ни одной ошибки.
Мысль о том, что я подвергла Психею опасности, бьёт как сильная пощёчина. Сердце начинает бешено колотиться, с силой ударяясь о рёбра, и его грохот отдаётся в ушах.
Гермес замечает это, подходит ко мне, кладёт руки на плечи и мягко ведёт к креслу. Усаживает и опускается передо мной на колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне.
— Эй, эй, ты совсем побледнела. Смотри на меня, Тена, на меня. Успокойся.
Мне трудно дышать, словно в воздухе больше не осталось кислорода.
Гермес сжимает мои руки и помогает дышать вместе с ним, подстраиваясь под его ритм. Я отодвигаю все эмоции в сторону и умоляю мозг позволить рациональности взять верх.
Когда дыхание наконец выравнивается, Гермес гладит меня по щеке — достаточно мягко, чтобы это не вызвало раздражения.
— Прости, — бормочет он.
— Это не твоя вина. Наоборот, ты прав. Чёрт, ещё как прав. Почему я была такой глупой и наивной? Это вообще на меня не похоже.
Как я могла? Именно я, которая анализирует каждую ситуацию и ищет малейшую слабость в системе.
— Потому что любовь и такое делает, — отвечает он тихо, с нежностью в голосе.
Я встречаюсь с ним взглядом. В его голубых глазах стоят те же слёзы, что и в моих. Стоит мне моргнуть, как одна скатывается по щеке, и будто нарочно в тот же момент слеза появляется и на лице брата. Синхронны даже в боли.
— Герми, я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось. Но и прощаться с ней не хочу.
— Это нормально.
Но ты должна. Именно этого он не произносит, оставляя мысль висеть в воздухе, уверенный, что я всё равно пойму.
— Я уверен, ты сделаешь правильный выбор. Каким бы он ни был.
Ещё одна слеза выходит из-под контроля. Я грубо стираю её пальцами, но третья тут же меня предаёт. Герм перехватывает руку, опускает её прежде, чем я снова вытру лицо слишком резко, и сам мягко проводит подушечкой пальца по моей щеке.
— Хочешь ещё немного посидеть здесь? Поговорить? Отвлечься? Что угодно, как захочешь, — предлагает он.
Я качаю головой.
— Если понадоблюсь, я рядом. Стучи в любое время.
— Спасибо, Герми. Спокойной ночи.
Он медлит несколько секунд, прежде чем подняться и повернуться ко мне спиной. Даже дойдя до стеклянной двери своей комнаты, он снова смотрит в мою сторону. Мы обмениваемся улыбками, и обе выходят грустными.
Оставшись одна, я получаю от собственного тела противоречивые сигналы. Сначала оно кричит, чтобы я побежала к Психее и всё равно рискнула, потом — чтобы пошла к Кроносу, послала его нахрен и взбунтовалась, как Афри, потом — чтобы нашла Гермеса и призналась, что мне уже нужна компания. А в самом конце шепчет: просто ложись в кровать и спи, потому что если игнорировать всю эту боль, можно убедить себя, что её нет.
Я почти так и делаю. Поднимаюсь и берусь за ручку стеклянной двери. Потом передумываю и иду в противоположную сторону, через террасу. Босые ноги касаются всё ещё тёплого пола. Но к Герми я не иду.
Стучу по стеклу.
Секунда.
В темноте шевелится силуэт, и передо мной появляется сонная сестра. Зевает мне прямо в лицо, а потом как следует меня рассматривает и распахивает глаза так широко, что просыпается мгновенно.
— Что случилось?
Я открываю рот, но не издаю ни звука.
Слёзы снова начинают литься без остановки.
— Афина, что случилось? — повторяет она.
— Почему я никогда не могу получить ничего из того, чего хочу?
Мой голос превращается в писк, в сдавленный слезами выдох.
В голове толпятся все мечты, которые я растила с детства: от самых банальных, вроде дурацкой куклы для игр, до самой серьёзной и чистой — свободы быть той, кем я хочу.
Афродита заключает меня в объятия. Ей не нужно осторожничать, спрашивать разрешения, как обычно делают все, потому что всем известно, что я не люблю физический контакт. Она обнимает крепко, ровно настолько, насколько мне нужно, и всё же недостаточно, чтобы собрать воедино все части меня, которые сломаны и никак не хотят снова срастись. Она затаскивает меня внутрь и ведёт к кровати.
Мы ложимся рядом на бок, лицом друг к другу.
Больше она не прикасается ко мне сама. Это я беру её руку и сжимаю между своими, продолжая выплакивать все слёзы, которые сдерживала последние годы.
Я знаю, что должна сделать, и сделаю это завтра, повторяю про себя снова и снова, до тошноты.
Афродита только один раз ещё спрашивает, что произошло и почему я так расстроена, но я не могу об этом говорить. Не только потому, что продолжаю мочить подушку слезами и задыхаюсь, но и потому, что если начать обсуждать это сейчас, всё станет слишком реальным.
Когда я засыпаю, последнее, что вижу, — голубые глаза сестры, которые смотрят на меня и ждут, пока закроются мои.
На следующее утро я рано выскальзываю из её комнаты, стараясь не разбудить. Глажу её по затылку и шёпотом благодарю за то, что приняла меня и осталась рядом, хотя я так ничего и не рассказала.
Я не могу встретиться с Психеей лицом к лицу. Зная её настойчивость, она поставит меня в такое положение, в котором я не выдержу. Поэтому передаю ей записку через одного из людей Кроноса — из тех, кто относится к нам дружелюбнее остальных и обращается нормально.
Не ищи меня. Больше не разговаривай со мной, даже если увидишь где-нибудь на острове. Держись от меня подальше, иначе я добьюсь, чтобы тебя уволили.
Афина
Чтобы написать эту угрозу, мне приходится глубоко дышать и буквально заставлять руку выводить слова. Это слишком жестоко даже для меня. Но я знаю: только так смогу убедить её держаться подальше. Без этой работы у неё ничего не останется, и придётся вернуться к родителям. Меня тошнит от самой необходимости использовать против неё её тяжёлую семейную ситуацию.
Но выбора у меня всё равно нет.
Поэтому я стою и смотрю, как один из прихвостней Кроноса спускается по ступенькам с террасы и исчезает на боковой дорожке. Представляю, как он идёт по улицам Олимпа, среди кустов и яблонь, а потом останавливается у игрового зала Афри.
Представляю дружелюбную улыбку Психеи, когда она берёт листок. И то, как меняется её лицо, когда она читает написанное.
Представляю, как она меня ненавидит. Презирает. Спрашивает себя почему. Думает, не сумасшедшая ли я психопатка, которая ещё несколько часов назад приглашала её к себе в комнату, а теперь безжалостно отталкивает.
Я прокручиваю эту сцену столько раз, что начинает болеть голова и кружиться всё вокруг.
Я закрываюсь в душевой и моюсь под ледяной водой, потом собираю волосы, надеваю свою обычную строгую одежду и спускаюсь обедать с семьёй.
Спектакль начинается снова. Снова начинается та часть моей жизни, где я — только то, чем хочет видеть меня отец.