«Я ХОЧУ ТАНЦЕВАТЬ ТАК, БУДТО НИКТО НЕ ЗНАЕТ, КТО Я»
Среди обязанностей Афины была и защита домашних ремёсел: именно ей приписывали передачу смертным искусства шитья и приготовления пищи. Считалось также, что она изобрела авлос, но, увидев в отражении, как от усилий при игре исказились её щёки, с негодованием отбросила инструмент. Брошенный авлос подобрал сатир Марсий.
Афина, девятнадцать лет
Снова видеть наши игровые залы после нескольких месяцев, проведённых в кампусе Йеля, — странная смесь ностальгии и ужаса. Осознание того, что наш отец снова рядом, вызывает тревогу, от которой никак не удаётся избавиться. Не то чтобы географическое расстояние мешало ему давить на меня, звонить, писать и раздавать приказы, конечно.
В Йеле жизнь легче, но счастливой она всё равно не становится. Я не уверена, что счастье вообще положено каждому из нас, это было бы утопией. Но мне хочется верить — и я надеюсь, — что хотя бы однажды в жизни его испытывают все. Рано или поздно очередь ведь доходит до каждого, правда?
Я несчастлива здесь, на Олимпе, и в Йеле тоже несчастлива.
Так, где же я тогда буду счастлива?
У меня отвратительное предчувствие, что счастье будет обходить меня стороной до самой смерти Кроноса. В жизни человека, которому приходится иметь дело с Кроносом Лайвли, счастью просто неоткуда взяться.
Я любимая дочь своего отца.
Я любимая, но не в хорошем смысле. Именно от меня он ждёт слепого послушания, верности его принципам и больной морали. А я хотела бы быть просто дочерью своего отца. И ничем больше.
Здесь меня боятся. В Йеле — тоже. Гермес — душа любой компании, всеобщий любимчик, куда бы он ни пришёл и где бы ни оказался. Хайдес — загадочный, тот, о ком все задаются вопросами. Афродита — невероятно красивая девушка, которой завидуешь и чьего общества хочется. Аполлон — спокойное присутствие, будто воплощающее самую тихую часть нашей компании.
И всё же я не могу сдержать улыбку, пусть и едва заметную, когда переступаю порог клуба Афродиты. До открытия ещё несколько часов, весь свет выключен, кроме нескольких маленьких прожекторов. Имерос стоит за стойкой и проверяет запасы нужного алкоголя, а Афродита разговаривает с несколькими сотрудницами. Через несколько секунд она исчезает в приватной зоне.
Эрос в своём ярко-зелёном костюме следует за ней как щенок.
— С возвращением, Афина, — приветствует меня Имерос.
— Привет. Как ты?
— Отлично, пожалуй. А ты? Как Йель?
Я кривлюсь.
— Там есть один парень, который постоянно посвящает мне стихи и зовёт на свидание. Не думаю, что он до конца понял концепцию «гомосексуальности».
Имерос громко хохочет.
— «Стихи»? Вау. Но старания-то ты могла бы оценить.
Как его зовут? Ли… ам? Лиам. Хотя я почти уверена, что однажды он представился мне каким-то итальянским именем, и я до сих пор не понимаю зачем. Вообще-то он неплохой человек, но рифмы у него по-настоящему ужасные.
— А если говорить о красивых девушках? На любовном фронте никаких подвижек?
У меня вырывается вздох, отчего его любопытство только усиливается. Вообще-то одна девушка есть. Её зовут Блю Монтгомери, и у меня не хватает смелости даже представиться. Она наверняка знает, кто я, просто кажется такой же закрытой и интровертной, как я сама. А это, без сомнения, огромная проблема, потому что два интроверта вместе — безнадёжная катастрофа.
Я до сих пор удивляюсь, как мне хватает смелости выходить против мужчин на ринг и участвовать в играх нашего отца, но при этом я слишком труслива, чтобы заговорить с красивой девушкой.
Правда в том, что физически я сильная, а вот голова у меня хрупкая. Однажды Гермес сказал, что я каменный кирпичик, внутри которого одни перья. Если бросить меня в кого-нибудь, я переломаю ему кости. Но если расколоть меня пополам, ко мне нельзя будет даже прикоснуться — я рассыплюсь на кусочки. Какой бы странной ни была эта метафора, она правдива.
— Нет, ничего, — отвечаю наконец. — Несколько случайных перепихонов.
С сексом легко. Когда это ничего не значащие отношения только ради физического удовольствия, я справляюсь. Мне не нужно рассказывать о себе, не нужно быть интересной, не нужно быть смешной, поддерживать компанию или придумывать темы для разговора.
Всё остальное — кошмар.
Внезапно тишину пустого зала нарушает стук каблуков по полу. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть сестру. Но пастельно-розовый парик с чёлкой доказывает, что я ошиблась.
Психея пересекает танцпол в шортах и спортивном лифе, направляясь прямо к одной из двух небольших сцен с пилоном. Каждый её шаг кошачий, медленный и элегантный. А когда она слегка поворачивает голову и бросает на меня озорной взгляд, я понимаю: весь этот маленький спектакль предназначен именно мне.
Прекрасно. Я заявилась как раз тогда, когда у неё репетиция перед сегодняшним вечером.
Мы разговаривали всего один раз, прошлым летом. В тот вечер я внезапно её отшила, придумав дела, которых на самом деле не было, потому что мой мозг обожает заниматься самосаботажем. До конца лета я больше ни разу с ней не заговорила. Всегда приходила в клуб Афри уже после окончания её выступления. Искала её в толпе как бы невзначай и позволяла себе только один взгляд в её сторону.
Один. Таково было правило. Только чтобы посмотреть, какой безумный парик она надела сегодня.
И сейчас мне нужно сохранять то же безразличие, хотя это трудно, учитывая, что она ещё красивее, чем я помнила.
Я поворачиваюсь к ней спиной, киваю Имеросу и не свожу глаз с двери.
Усиленный микрофоном голос окликает меня.
— Куда собралась, Афина Лайвли? — спрашивает Психея с притворно-огорчённой и одновременно игривой интонацией.
Я поднимаю руку, не оборачиваясь, и показываю ей средний палец.
Она смеётся.
— Мне нужна публика, которая оценит хореографию, — продолжает она. — Ты мне должна.
Вот это уже заставляет меня обернуться.
— Должна?
Она пожимает плечами.
— Всё прошлое лето ты меня игнорировала.
Чёрт.
— Я тебя не «игнорировала».
— Конечно игнорировала. Ты больше не приходила смотреть мои выступления.
— Ты «одержима мной», — поддразниваю я её той же фразой, которую она сказала мне при нашей первой встрече.
Если мне не кажется, она улыбается.
— Иди сюда. Скажи, что думаешь.
Не знаю, почему я ей уступаю. Может, потому что, помимо её красоты, я безумно любила её выступления. Может, потому что ещё не вошла в фазу самосаботажа. Не знаю, но в итоге хватаю стул у барной стойки и тащу его к сцене. Усаживаюсь прямо под ней, совсем близко. Закидываю ногу на ногу и складываю руки на груди.
— Ну давай.
Психея ухмыляется и поправляет микрофон.
Стоит снова увидеть её выступление, и ноги становятся ватными настолько, что я благодарю себя за идею прихватить стул. Дело не только в изяществе движений, в том, как она зажимает пилон бёдрами и вращается вокруг него, будто для неё не существует гравитации. Дело ещё и в том, что при каждой возможности её взгляд находит мой и больше не отпускает.
Она смотрит нагло, вызывающе, словно прекрасно знает, что я полностью в её власти. Но это не провокация — в её взгляде лишь озорство, наполненное радостью и весельем.
Когда она оказывается вниз головой, переплетённая с пилоном, то замирает. А моё тело само подаётся вперёд, пока наши лица не оказываются друг напротив друга, всего в нескольких сантиметрах.
На её щеках и носу всё ещё рассыпаны те самые веснушки-звёздочки.
Я опираюсь локтями о край сцены, устраиваясь поудобнее, чтобы лучше её рассмотреть.
— Ну и что скажешь? — спрашивает она.
— Мне нравится.
— Придёшь посмотреть на меня сегодня вечером?
— Ты действительно «одержима мной».
Она смеётся, и всё её тело дрожит.
— А ты всё такая же бука.
Лицо у неё краснеет, но, похоже, её это совсем не беспокоит. Я не раз видела её в таком положении и, честно говоря, всегда задавалась вопросом, не становится ли ей плохо.
— Почему ты больше со мной не разговаривала? — внезапно выпаливает она.
Потому что если я буду слишком много с тобой разговаривать, ты поймёшь, насколько я скучная, замкнутая и неспособная веселиться. Чем меньше ты обо мне знаешь, тем больше шансов, что я останусь для тебя привлекательной загадкой.
— Потому что мне нечего было тебе сказать.
— Вау, ну и стерва. Ты мне нравишься.
Одним движением она подтягивается, слезает с пилона и садится рядом со мной, свесив ноги.
— Я не «стерва», это правда.
— Теперь стерва вдвойне. Всё, я точно тобой одержима.
— Ты раздражаешь. Ты вообще хоть что-нибудь воспринимаешь всерьёз?
Она прищуривается.
— А ты вообще хоть к чему-нибудь относишься легко?
— Не твоё дело, — отвечаю я, всё же стараясь говорить вежливо.
В её больших глазах словно вспыхивает искра.
— А постоянно прятаться не утомительно? Разве это не требует огромных усилий?
— А ты разве не прячешься за этими безумными париками и лицом, облепленным наклейками и блёстками? Готова поспорить, даже цвет глаз у тебя ненастоящий и ты носишь линзы.
Её лицо становится серьёзным, ноги перестают раскачиваться, спина выпрямляется. Какое-то время она сидит совершенно неподвижно, и с каждой секундой её лоб хмурится всё сильнее.
Наконец она улыбается мне, каблуки снова начинают покачиваться, а спина расслабляется.
— Значит, у нас всё-таки есть что-то общее.
Совсем не такого ответа я ожидала.
— Может, мне стоит попробовать быть немного серьёзнее, а тебе — меньше хмуриться и меньше закрываться от всех.
— Ты уже перегибаешь, — предупреждаю я.
Без всякого предупреждения её руки оказываются у меня на лице. Кончиками указательных пальцев она приподнимает уголки моего рта и внимательно их рассматривает, изогнув бровь.
— Какого чёрта ты делаешь? — невнятно спрашиваю я, почему-то не в силах её оттолкнуть.
— О-о-о! — восклицает она, широко распахнув рот. — Так твой рот всё-таки умеет улыбаться! Это ты сама решаешь постоянно ходить с кислой миной. Невероятно.
Я мягко отшлёпываю её руки от своего лица.
— Очень смешно.
— Может, мне снова тебя поцеловать, чтобы ты улыбнулась сама по себе.
Я фыркаю.
— Это уже какой-то абсурд.
— Потому что ты не видела, как улыбалась после моего поцелуя.
— Ты одержима.
Она ухмыляется.
— Объясни, как ты вообще здесь оказалась?
Психея усмехается.
— Родители выгнали меня из дома после каминг-аута. Оказывается, иметь дочь-лесбиянку — позор, и я не заслуживаю жить под их крышей, если не начну встречаться с мужчиной. Какое-то время я жила у подруги, у неё отец грек, и она часто приезжает сюда навещать семью. Она рассказала мне про Кроноса и Олимп, и…
— И?..
Похоже, есть что-то ещё, о чём она не хочет говорить.
— Если честно, я хотела попроситься на работу в твой игровой зал. Но мне сказали, что ты очень придирчива в выборе сотрудников и почти никого не нанимаешь — это вообще редкость. А Афродиту мне посоветовали из-за…
— Из-за её доброты и мягкости, которых у меня, по всеобщему мнению, очевидно нет? — шиплю я.
Психея морщит нос.
— Никто никогда не говорил, что ты не добрая и не мягкая.
— Но никто и не говорил, что я такая. В отличие от моей сестры.
— А ты когда-нибудь пробовала показывать доброту и мягкость? Люди не могут знать, что у тебя есть нежная сторона, если ты её никогда не показываешь.
*Добротой ты не заставишь людей тебя бояться. Тебе не нужно им нравиться, нужно, чтобы они тебя боялись*, — шепчет голос Кроноса у меня в голове.
Я отмахиваюсь, словно могу вместе с жестом прогнать и сам разговор.
— Вернёмся к тебе. Мне жаль, что с тобой так вышло. Наверное, было тяжело.
Она пожимает плечами.
— По крайней мере, я свободна.
От этих слов становится больно, хотя она не может знать, какое значение они имеют для меня.
— Теперь можно я кое-что спрошу? — нарушает она тишину.
— Нет, — автоматически отвечаю я.
Она смеётся.
— Но ты даже не знаешь, что я собираюсь спросить!
— Что-то личное, да?
— Да.
— Тогда ответ точно нет.
Психея спрыгивает со сцены, и каблуки звонко ударяются об пол.
— Не настолько уж это личный вопрос.
— Ладно.
— Ну пожалуйста, можно?
Я встаю со стула, поднимаю его и направляюсь к барной стойке, откуда Имерос куда-то исчез. Психея следует за мной вприпрыжку, как маленький эльф, а её парик раскачивается из стороны в сторону.
— Ну давай, ну давай, ну давай, ну давай, — начинает она нараспев.
— Господи, какая же ты приставучая. Ладно, спрашивай!
Психея встаёт прямо передо мной, опирается о стойку с напитками и преграждает путь.
— Что тебе нравится делать?
— Что мне «нравится делать»?
— Да, вообще. В жизни. Чем тебе нравится заниматься?
— Боксом. Избивать жестоких мужиков в своём зале.
— Нет, я имею в виду то, что тебя развлекает.
Я даже не моргаю.
— Бокс. Избивать жестоких мужиков в своём зале.
Она сдерживает смешок.
— Это не хобби. У каждого человека есть что-то, чем он занимается в свободное время, чтобы отвлечься и развлечься. Вот про это я и говорю.
Ну, мне нравится читать. Хотя, возможно, по её меркам это не считается «весельем». Но всё равно лучше, чем вообще не иметь ответа.
— Книги. Чтение.
Её лицо озаряет ослепительная улыбка — значит, она довольна, что хоть что-то из меня вытянула.
— Отлично. А ещё?
Я открываю рот. А ещё? Что мне ещё нравится? Понятия не имею. Моя жизнь состоит из бокса, книг, учёбы и необходимости разгребать последствия импульсивной херни моих братьев. И чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю, что понятия не имею, что меня развлекает. Я вообще когда-нибудь веселилась в жизни?
Её улыбка гаснет.
— М-м-м.
— Что значит «м-м-м»? Ты меня осуждаешь?
Она распахивает глаза.
— Ой. Нет. Вообще нисколько. Я просто задумалась.
— О чём?
— У меня есть для тебя предложение.
— Нет.
Она запрокидывает голову и смеётся.
— Ты всегда такая? Ты же даже не услышала, что я хочу предложить.
— Уже представляю, что мне это не понравится.
— Если никогда не пробовала, откуда ты знаешь?
Словно Афродиту слышу.
— Ладно, говори.
Психея театрально разводит руки перед собой, будто разворачивает лист с подробным планом.
— Я попрошу у Афродиты выходной вечером, и мы пойдём развлекаться. Ты вообще пробовала заходить в другие игровые залы просто чтобы… не знаю, потанцевать? Попеть? Выпить что-нибудь не кислое? С кем-нибудь познакомиться? Сделать хоть что-то помимо боёв в своём зале и сидения без дела в клубе Афродиты?
— Нет. И не хочу.
— Почему?
— Потому что остальные меня узнают и начнут гадать, что я там делаю.
— Дай понять: тебе, значит, нельзя развлекаться? Людям нельзя увидеть, как Афина Лайвли танцует?
— Нет, — отвечаю я слишком быстро.
Она так долго изучает моё лицо, что мне приходится опустить взгляд на ноги.
— Так вот в чём проблема, да? Здесь все привыкли видеть тебя холодной и неприступной, поэтому другая версия тебя разрушит образ, который ты сама себе создала.
Образ, который создал для меня отец.
— Моему отцу не понравится, если его прихвостни донесут, что Афина, его дисциплинированная и серьёзная дочь, шатается по клубам, пьёт и танцует.
Я не жду, что это признание заставит её передумать. Мы разговариваем всего второй раз, но, кажется, я уже поняла, какая она. Психея из тех упёртых людей, которые не бросают дело, пока не предложат тысячу решений.
— А если ты наденешь один из моих париков и накрасишься так, чтобы тебя не узнали?
Я остаюсь с открытым ртом.
В её глазах вспыхивает всё более яркий огонёк. Идея уже укореняется у неё в голове, и я сомневаюсь, что сумею её оттуда выкорчевать.
Она начинает подпрыгивать на месте и хлопать в ладоши.
— Идеально! Да! Я одолжу тебе один из своих париков, накрашу, наклею звёздочки-веснушки и, может, дам солнцезащитные очки. Например, с линзами в форме сердечек… или круглые, со стразами по оправе. И одежду свою дам. Тогда никто ни за что не догадается, что это ты!
Да, очевидно, никто и не заподозрит.
Но…
Её пальцы обхватывают моё запястье, и прежде чем я успеваю что-либо осознать, Психея уже тащит меня к своей гримёрке. Мы проходим по узкому коридору и вваливаемся в одну из кабинок.
— Психея, нет…
— Тихо. Мы это делаем. Сегодня ночью мы будем веселиться.
— Я не хочу.
— Зануда несчастная.
Зануда?
Я снова собираюсь возразить, но Психея перебивает меня, швырнув в меня неоново-зелёным париком. Я ловлю его и прижимаю к груди ровно в тот момент, когда второй прилетает мне в лицо. Белый.
— По-моему, тебе пойдут зелёный, белый или розовый.
— Психея.
— Что? Давай, скажи, какой ты цветотип, и я выберу подходящий оттенок.
Через час я сижу за столом с семьёй, а парик и одежда, которые я спрятала в своей комнате, весят на душе как самый страшный секрет. От чувства вины пропадает аппетит, а от одного вида вина в бокале меня мутит.
Я боюсь, что отец поймёт: сегодня после работы я собираюсь пойти развлекаться, — просто посмотрев мне в лицо. Одного короткого взгляда ему хватит.
Не прийти на ужин и тем самым избежать этой тревоги нельзя: совместные приёмы пищи священны, пропускать их недопустимо.
Сидящий рядом Гермес наклоняется к моему уху и шепчет:
— У тебя лицо наркоторговца, который спрятал несколько килограммов наркоты в заднице и надеется пройти досмотр в аэропорту.
Я фыркаю.
— Что ты скрываешь? — не отстаёт он.
Я поднимаю глаза на Афродиту, сидящую напротив. Она ест чинно, но смотрит на меня с понимающей ухмылочкой.
В итоге Кронос, кажется, не замечает страшного преступления, которое я намерена против него совершить. Он отпускает нас, желая хорошей работы, а я едва ли не бегу вверх по лестнице. Беру с собой маскировку, которую дала Психея, и провожу обычный поединок в своём игровом зале. Мужчина сдаётся, я отпускаю его, жена благодарит меня со слезами на глазах, а я заставляю её поклясться, что мы останемся на связи.
Мы с Психеей встречаемся в укромном переулке, который я показала ей перед тем, как вернуться домой. Там нет освещения, поэтому она вздрагивает, когда я неожиданно оказываюсь у неё за спиной. Сердце ёкает, когда я замечаю, что она надела мой любимый свой парик — электрически-синий, только теперь с двумя длинными косами до бёдер. На щеках и носу всё те же звёздочки, а тело обтянуто латексным комплектом: топ с вырезом сердечком и брюки клёш. Образ завершают оранжевые солнцезащитные очки в форме облачков.
Я переодеваюсь за кустом, потому что тревога настолько сильная, что я не хочу входить ни в один клуб в своём обычном виде, а выходить оттуда переодетой волшебным эльфом.
Мне пришлось надеть парик цвета фуксии с чёлкой, длиной до талии. Я настояла именно на длинном, и Психея не стала задавать вопросов — наверное, поняла, что у меня есть личная причина. Одежда у меня такая же, как у неё, только на мне мини-юбка и сапоги до бёдер. Мы специально выбрали полную противоположность тому, что я обычно ношу.
— А теперь посвети фонариком телефона себе в лицо, мне надо тебя немного накрасить, — командует она.
Она приклеивает мне на щёки звёздочки-веснушки, красит тонкие губы яркой красной помадой с блёстками и надевает на меня солнцезащитные очки. Чёрные линзы — в форме звёзд.
Психея отступает на шаг и любуется мной так, словно она Леонардо, а я — Джоконда.
— Идеально. Никто не скажет, что за этой кричащей красавицей скрывается Афина Лайвли.
Красавица.
— Наверное, я выгляжу ужасно, — бормочу я.
— Тебе идёт!
— Только тебе идут все эти… штуки… — Я приподнимаю прядь волос цвета фуксии и пытаюсь одёрнуть юбку пониже. Она слишком короткая. Но мне безумно нравится.
Свою старую одежду я оставляю в сумке за кустом и мысленно напоминаю себе забрать её в конце вечера.
— Так, нам ещё нужны вымышленные имена! — объявляет Психея, шагая впереди и ведя меня к клубу, который выбрала.
— «Вымышленные имена»?
— Мы обе инкогнито, разве нет? Сегодня мы не Афина и Психея. Сегодня ночью мы… мы… — повторяет она, продолжая идти. — Я Соль, а ты Перец!
Я хмурюсь.
— Соль и Перец? Почему мы вообще должны так называться?
Она машет рукой, даже не оборачиваясь.
— Подыграй, Перец. Это часть веселья.
— Не похоже на вершину «веселья», Психея.
— Кто такая Психея?
— Ты.
— Нет, я Соль.
Я уже открываю рот, чтобы возразить, но она начинает насвистывать. Ускоряет шаг и сворачивает налево. Только сейчас я замечаю, что мы оказались в той части острова, куда мы с братьями почти никогда не ходим, потому что здесь расположены игровые залы отсутствующих божеств. Детей, которых Кронос так и не смог найти и усыновить. Зевс, Гера, Дионис, Посейдон, Деметра, Артемида, Арес, Гестия и Гефест.
Признаю: внутри вспыхивает искра любопытства.
Маленькая и осторожная.
Соль останавливается перед клубом, из которого льётся мигающий фиолетовый свет. Снаружи — портик из белых греческих колонн, обвитых гирляндами сиреневых огней и виноградными лозами с гроздьями. Наверное, искусственными. На вывеске написано: EUPHORIA — острыми, угловатыми буквами.
Музыка внутри гремит настолько громко, что снаружи звучит так же отчётливо и мощно, как на обычном танцполе. Я сегодня не планировала лишиться барабанных перепонок.
У входа болтаются люди с бокалами вина, другие выходят, пошатываясь и смеясь, а ещё кто-то проходит мимо сурового взгляда вышибалы.
Чтобы не раскрывать мою личность и пройти без очереди, Психея показывает служебный бейдж, и нас сразу пропускают. Я прохожу мимо мужчины в костюме, опустив голову, хотя невозможно представить, что под этой обтягивающей юбкой и париком скрывается Афина Лайвли.
Внутри оказывается именно тот кошмар для моих ушей, которого я ожидала. Музыка настолько оглушительная, что я зажмуриваюсь и на несколько секунд застываю на месте, прежде чем Соль подхватывает меня под руку и тащит к барной стойке.
Она заказывает два «Экстази», трижды повторив название, чтобы бармен её расслышал.
Вокруг нас творится безумие.
Поначалу всё кажется мне сплошным хаосом. Просто толпа людей, которые дёргаются на танцполе, несинхронные движения, крики и голоса, подхватывающие слова звучащей песни.
Мои глаза воспринимают только сбившиеся в кучу тела, приглушённые фиолетовые огни под потолком, оставляющие кое-где тёмные участки, и несколько столиков по краям, за которыми, впрочем, никто не сидит. Здесь все только танцуют.
Но чем дольше я смотрю, чем сильнее приучаю взгляд замечать детали, тем яснее начинаю понимать смысл того, что сначала казалось беспорядочным и бессвязным. Я замечаю, что люди смеются, танцуют вместе, двигаются по площадке, меняясь партнёрами так, словно все здесь знакомы. Постепенно это перестаёт быть хаосом и превращается в самое близкое к воплощению эйфории зрелище, какое мне когда-либо доводилось видеть.
— Это мой любимый зал, — кричит Психея мне в ухо.
— Неудивительно.
Она смотрит на танцпол, и в глазах у неё горит яркий свет.
— Здесь не существует твоей личности. Кто ты, чем занимаешься, что тебе нравится, даже твоё имя — всё это не имеет значения. Просто бросаешься туда и веселишься. С кем угодно. Можешь быть кем захочешь, можешь быть никем, можешь стать совершенно другой версией себя — не той, какой бываешь в обычной жизни. Единственное требование — чтобы тебе было весело.
Теперь я понимаю, почему она привела меня именно сюда.
И всё же тело остаётся напряжённым, мышцы никак не хотят расслабляться.
Она замечает это и тут же протягивает мне маленькую стопку с жидкостью бордового цвета.
— Выпей и пойдём танцевать.
— Я не чувствую себя…
Её лицо возникает прямо перед моим, чуть ниже, но совсем близко.
— Здесь ты Перец, помнишь? Никто тебя не знает, кроме меня. Никто не будет тебя осуждать. Я тоже. Здесь ты можешь попробовать на вкус жизнь, которая была бы у тебя, если бы ты была свободна. Разве тебе не хочется узнать, какая она?
Хочется, думаю я мгновенно. Больше всего на свете.
Хотя бы сегодня ночью.
Я беру напиток и выпиваю залпом. Сначала вкус резкий, потом становится очень сладким. Виноград, конечно. Даже не знаю, чего ещё я ожидала. В самом конце проступают цветочные нотки. Это настолько вкусно, что я облизываю губы и слишком поздно замечаю, что Психея всё это время за мной наблюдала.
Ухмыльнувшись, она заказывает ещё два.
Эти мы выпиваем вместе, переплетя руки. В конце она издаёт восторженный вопль, от которого я вздрагиваю. В ответ она смеётся и толкает меня к танцполу. Похоже, она уже успела меня изучить, потому что даже не позволяет остановиться в каком-нибудь далёком уголке. Она цепляется указательным пальцем за мой и вливается в толпу, которая расступается перед ней, освобождая дорогу, ни на секунду не сбиваясь с ритма.
Мы оказываемся в самом центре.
Кто-то налетает на меня, бешено двигаясь, и за считаные секунды я успеваю получить три локтя.
Психея начинает танцевать.
А в тех двух шотах, видимо, было очень много алкоголя, потому что я уже чувствую, как он ударяет в голову.
— Давай, Перец! — подбадривает она.
Она кружится вокруг себя и, снова оказавшись напротив, подмигивает мне. Я пытаюсь покачиваться на месте и прекрасно знаю: если бы увидела себя со стороны, выглядела бы как ствол дерева, который отчаянно пытается вырвать собственные корни из земли.
Психея берёт меня за обе руки, переплетает наши пальцы и притягивает к себе. Наши тела не сталкиваются, а лишь касаются настолько, чтобы по спине пробежали мурашки. Её кожа скользит по моей, пока она двигает бёдрами в ритме песни и пытается заставить меня повторять за ней.
Я оглядываюсь, изучая движения остальных, чтобы понять их, научиться и попробовать повторить, чтобы не выделяться. Психея сразу замечает это, берёт меня пальцами за подбородок и заставляет смотреть только на неё.
— Танцуй так, как тебе хочется, — приказывает она.
— А если это будет выглядеть нелепо? Не как у остальных?
Но ответ уже не нужен. Я встречаюсь взглядом с девушкой слева. Она ослепительно улыбается мне и проводит рукой по моей коже, одновременно крича что-то, чего я не могу расслышать.
Если бы она меня узнала, никогда бы так не сделала.
Только сейчас меня по-настоящему накрывает осознание: здесь я действительно далеко от всех и от всего. Афина я только для самой себя — а ведь именно этого мне хотелось с самого детства.
Я медленно опускаю веки, пока всё вокруг не исчезает. Остаются только музыка и ощущение тела Психеи, которое касается моего, двигаясь в такт.
Я доверяюсь другим чувствам.
Слуху — чтобы ловить ноты песни.
Осязанию — теплу уже вспотевшей кожи… Соли.
Обонянию — смеси алкоголя, лёгкого запаха винограда и ванильного аромата девушки, которая притащила меня сюда.
Вкусу — сладкому следу двух шотов, который до сих пор остаётся на языке.
Не замечая этого, я начинаю танцевать. Не думаю о движениях, просто делаю то, что подсказывает тело. Оно двигается само, хотя никогда прежде не танцевало, тем более в таком переполненном месте.
По воплю Соли понимаю, что она мной гордится.
Глаз я так и не открываю.
Двигаю руками, бёдрами, притягиваю Соль ближе, потом отпускаю. В голове пусто, она не отдаёт телу ни одного приказа, как обычно. Обычно я миллиард раз всё обдумываю, прежде чем позволить себе хоть какой-то импульс. Сегодня ночью всё иначе. Песни сменяют одна другую, пот скользит по коже, и впервые это ощущение вызвано не боксёрским поединком и не упражнениями в спортзале.
Если бы только люди вокруг знали, что я танцую впервые в жизни. Или что не знаю ни одной из этих песен, потому что вообще не слушаю музыку. Ни одна пока особенно меня не цепляет, но потом появляется одна — ровно в нужный момент. Когда я уже не боюсь танцевать с Психеей, брать её за руки, кружиться вместе, двигаться неправильно.
Песня нравится мне с первых же нот — как раз тогда, когда алкоголь достигает идеальной точки.
Я открываю глаза, и Психея тычет в меня пальцем.
— Ты улыбаешься! По-настоящему улыбаешься! И больше не похожа на свою обычную буку! — орёт она с таким восторгом, что я действительно начинаю смеяться.
— Видишь? Твои внезапные поцелуи — не единственное, что может заставить меня улыбаться.
Она подмигивает, приближается и кладёт руки мне на бёдра.
— То есть ты признаёшь, что они тоже заставляют тебя улыбаться и что ты мной одержима?