«Я ХОЧУ БЫТЬ ТАКОЙ ЖЕ ИНТЕРЕСНОЙ, КАК МОИ БРАТЬЯ»
Афину помнят под разными эпитетами: Паллада (юная); Парфенос (дева) — это прозвание связано с тем, что она избегала любовных отношений с другими божествами, полубогами и смертными; Промахос (сражающаяся в первых рядах) — отсылка к её роли предводительницы в битвах, прежде всего патриотических и оборонительных, а не захватнических; Эргана (труженица) и Ника (победоносная). Богиня и в самом деле славилась своими выдающимися воинскими способностями.
Афина, восемнадцать лет
Изумрудно-зелёная вывеска Парфенона, моего игрового зала на Олимпе, мерцает перед глазами. Перед пирамидальным зданием выстроилась очередь из посетителей, ожидающих входа.
Всего одиннадцать вечера, а я уже ухожу, как обычно. Не люблю оставаться дольше необходимого. Кронос хочет, чтобы мы работали, проводили свои игры и вытягивали деньги из скучающих бизнесменов под наркотиками и алкоголем. Развлечение — дополнительная опция, необязательная. Кто-то ею пользуется и остаётся, как Афродита и Гермес, а кто-то сбегает из зала, едва закончив работу. Как я, Хайдес и Аполлон.
Я ненавижу громкую музыку в клубах, ненавижу танцующие, потные тела, прижатые друг к другу, отсутствие пространства, где можно нормально двигаться или хотя бы пройти. Ненавижу всё. Но обожаю играть в своём закрытом зале Парфенона.
Мои игры там связаны с драками. Только… не совсем так, как можно было бы ожидать. Мужчины, которые в них участвуют, делают это не всегда по собственной воле. Ко мне наедине обращаются их жёны и просят привести мужей в мой закрытый зал. Это услуга частной мести и правосудия для женщин, которые не способны самостоятельно защититься от жестоких женоненавистников.
В зале всего один ринг — прямо в центре. Зелёные стены в тон остальному клубу и точная копия щита Афины с изображением головы Медузы, висящая на стене напротив входной двери.
Сегодняшней жертвой стал Михаил Смирнов, русский предприниматель, миллионер, которому едва исполнилось шестьдесят. София, несчастная жена, вынужденная жить с ним, связалась со мной сегодня утром.
Когда заявления ничего не дают и их просто спускают на тормозах, когда те, кто должен защищать граждан и следить за соблюдением закона, этого не делают, когда мужчины настолько властны, что не дают женщинам даже рассказать о происходящем, приходит время частного правосудия.
Михаилу предложили эксклюзивную игру в закрытом зале со ставкой в сто тысяч долларов. От такой игры трудно отказаться, особенно если ты жестокий мужчина, убеждённый, что женский пол ниже тебя.
Поединок с двумя женщинами. Одна — я, вторая — жена, которая ищет справедливости.
С тех пор как я здесь работаю, отказывались немногие. То есть примерно за два месяца.
Михаил согласился, хотя был пьян в стельку и уже успел заглянуть в клуб Гермеса. Когда он увидел, что драться придётся со мной и собственной женой, то расхохотался так сильно, что на секунду мне захотелось схватить его за голову и колотить ею о стену, пока он не заработает черепно-мозговую травму.
Но месть — это блюдо, которое нужно подавать не столько холодным, сколько медленно. Не спешить на ринге было бы гораздо веселее, чем быстро причинить ему боль.
София дралась плохо, как я и предполагала. Хотя за час до начала игры я дала ей несколько советов и постаралась научить самым основным вещам. Зато я непобедима. И хотя в боксе защита важнее всего, как постоянно повторял наш тренер, я научилась ещё и причинять боль.
Шок на лицах этих мужчин, когда мой первый кулак прилетает им прямо в лицо, — одно из моих любимых ощущений в мире. Они никогда не ожидают, что женщина способна причинить им боль, потому что привыкли к противоположной реальности, где право ранить принадлежит только им.
Его удары были жалкими, я их почти не чувствовала. А когда он понял, что я сильный противник, и переключился на Софию, ярость застила мне глаза.
Я повалила его на живот и уселась сверху, стараясь прикасаться к нему как можно меньше — настолько мне было противно.
Я схватила его за шею и предъявила тот же ультиматум, который предъявляю всем.
— Позвоночник — одна из самых уязвимых частей твоего тела. Позвонки защищают спинной мозг — главный канал связи между мозгом и телом. Если позвонок сломается или сместится, он может повредить спинной мозг, а такое повреждение способно привести к параплегии или тетраплегии. Ты ведь знаешь, что это такое? Паралич ног или всего тела от шеи и ниже. — Именно в этот момент я сильнее сжимаю его шею. — Самые критичные позвонки как раз те, которых я сейчас касаюсь, Михаил. Шейные. Знаешь, как они называются? Атлант и эпистрофей. Мне достаточно повредить их, чтобы навсегда обречь тебя на неподвижность.
Обычно именно здесь эти ничтожества начинают понимать, во что вляпались. Некоторые сразу плачут, другие умоляют. И лишь единицы делают вид, что им всё равно, и продолжают хорохориться.
— У тебя два варианта: ты клянёшься, что больше никогда не тронешь свою жену, и я позволю тебе выйти отсюда на своих ногах, либо я ломаю тебе позвонки и прослежу, чтобы ты остался парализованным и больше никогда не смог причинить ей вред. И чтобы всё было предельно ясно: я умею вас находить, поэтому мне ничего не стоит проверить, сдержал ли ты обещание.
Только дважды бывало, что они продолжали насмехаться надо мной даже после этого. Оба теперь в инвалидных креслах, а их жёны и дочери стали счастливее. У меня есть маленькая записная книжка, куда я заношу номера и адреса всех этих женщин, и я регулярно связываюсь с ними, чтобы убедиться, что всё в порядке.
Михаил решил вести себя хорошо. К сожалению.
Я не умею легко прощать, особенно когда речь идёт о жестоких мужчинах и беззащитных женщинах и детях. Я выросла в семье, где наш отец считает насилие единственным способом воспитания, и всю жизнь вижу, как он избивает моих братьев. Когда я впервые попыталась вмешаться и защитить их, Кронос сломал мне запястье. Но этого оказалось недостаточно, чтобы отбить у меня желание вмешиваться снова. Мне тоже доставались пощёчины, но ни одна не причиняла столько боли, сколько вид ударов, предназначенных тем, кого я люблю.
Один из вышибал у входа вежливо кивает мне, и я с таким же отстранённым видом киваю в ответ.
В ночной темноте, освещённой разбросанными по острову огоньками и яркими вывесками других клубов, я иду по второстепенным дорожкам, о которых посетители не знают. Добираюсь до зала Афродиты — Сада наслаждений.
Хотя каждый вечер в девять мы расходимся по своим клубам, всё всегда заканчивается одинаково: мы все собираемся у Афродиты. Здесь гораздо веселее, женщин среди посетителей больше, чем мужчин, пахнет потрясающе, и нет той клаустрофобии, что в остальных залах.
Сегодня я прихожу последней. Все уже сидят за нашим обычным столиком у края танцпола, который Афри всегда оставляет свободным для нас. Гермес стоит рядом — без рубашки и с расстёгнутыми брюками. Он танцует, чувственно двигая бёдрами, а девушка рядом подстраивается под него и строит ему глазки.
Сидящий рядом Хайдес бросает на него брезгливые взгляды. Аполлон тем временем потягивает свой напиток с привычным выражением человека, которого ничто на свете не волнует. Эрос, который помогает Афродите в клубе и для неё с Гермесом почти как брат, говорит без остановки. С того момента, как я замечаю их, и до того, как сажусь за стол, я ни разу не вижу, чтобы он вдохнул или хотя бы на секунду замолчал.
— …по-моему, это было бы справедливо. В смысле, мужчины тоже должны иметь возможность беременеть. Просто задумайтесь на секунду, проследите за моей логикой.
— Мы следим за твоей «логикой» уже десять минут, и с каждой минутой ты кажешься всё тупее. Ты точно хочешь продолжать? — перебивает его Хайдес.
Эрос его игнорирует.
— Если бы мужчины тоже могли рожать детей, мир прежде всего стал бы справедливее. И потом, появилась бы двойная интрига! Сейчас сюрприз только один — узнать, мальчик будет или девочка. А при таком биологическом равновесии пара ещё спрашивала бы себя: «Эй, а кто из нас двоих забеременел?» Ну разве не весело?
Эрос обводит нас взглядом и наконец останавливается на мне.
— Даже не думай, что я с тобой соглашусь, — предупреждаю я. — Я только пришла, а мне уже хватило.
Он закатывает глаза и выхватывает стакан из рук Аполлона ровно в тот момент, когда тот подносит его ко рту. Осушает одним глотком и с силой ставит на стол.
— Где Афри? — спрашиваю я.
Язык Гермеса сейчас во рту девушки, с которой он танцует, но у него какой-то невероятный талант к многозадачности, и он вскидывает руку, указывая в сторону танцпола.
Я сразу её замечаю. Длинные светлые волосы взлетают в такт музыке, а блестящее платьице сверкает ярче всего в этом зале. Афродита двигается под незнакомую мне песню в окружении нескольких своих танцовщиц. Она смеётся, запрокинув голову, и хотя все вокруг стараются заниматься своим вечером, очевидно, что время от времени они всё равно поглядывают в её сторону. Она — главная достопримечательность Сада наслаждений, а возможно, и всего Олимпа. Красивая, солнечная, весёлая и добрая со всеми. Иногда кажется невозможным, что она вообще существует.
— Как прошло сегодня? — спрашивает Хайдес, барабаня пальцами перед моим лицом, чтобы привлечь внимание.
Розоватый свет с потолка падает на его лицо, создавая игру теней на шраме, пересекающем левую половину.
— Как обычно. Мужиков-мудаков избивают до полусмерти, а потом угрожают им тетраплегией, — отвечаю я. — Сплошное счастье.
Он улыбается.
— Великолепно. Молодец.
— А у тебя как дела?
Хайдес проводит рукой по волосам.
— Укладка идеальна, новый лак, который я тестирую, действительно отлично держит, даже несмотря на поездки на мотоцикле. Я доволен.
Я вздыхаю.
— Ты ведь спрашивала про мои игры, да? — добавляет он.
— Ага.
— Отлично.
— Как вернёшься домой, напишешь отзыв на лак в своём блоге на Tumblr? — насмехается Гермес.
Хайдес толкает его локтем.
— Почему бы тебе не вернуться к языку этой незнакомки и не перестать трахать мне мозги?
Девушка, о которой идёт речь, даже не замечает, что Гермес разговаривает с нами; она смотрит на него широко раскрытыми глазами, полностью поглощённая зрелищем нашего брата. Он почти на всех действует именно так. Здесь люди готовы убить за каплю его внимания.
— И вообще, у меня нет Tumblr! — уточняет, как обычно, Хайдес. — Сколько ещё раз мне придётся это повторять? Я начинаю раздражаться.
— Отлично, продолжай в том же духе. Я как раз и хочу тебя разозлить. Я не смогу спокойно спать, пока не буду уверен, что довёл тебя…
Хайдес протягивает руку и щиплет его за бок. Гермес взвизгивает и подпрыгивает на месте.
— Ай! Ты же знаешь, у меня бока чувствительные! — Он поворачивается к незнакомке. — Любовь моя, увидимся позже. Я сам тебя найду.
Гермес всё ещё хмурится и растирает место, за которое его ущипнул Хайдес, пока силой втискивается на диванчик. Мне приходится придвинуться к Аполлону, а тот, в свою очередь, чуть не оказывается на коленях у Эроса.
— Полегче, громила, — предупреждает тот. — Я маленький, а в тебе сто килограммов мышц. Ты меня раздавишь.
— Сядь на колени к Хайдесу, уверен, он будет в восторге, — ухмыляется Гермес.
Эрос понимает, что это шутка, но всё равно пытается запрыгнуть брату на колени. Тот реагирует мгновенно и всей ладонью упирается нашему другу в лицо.
— Даже не пытайся, а то я сделаю тебя ещё сантиметров на двадцать ниже.
Аполлон давится смешком.
Эрос смотрит на него с гримасой.
— Как так получается, что ты вечно молчишь, но всегда готов поржать над другими?
Каждый вечер проходит примерно так же, перепалки здесь в порядке вещей. Мне больше нравится наблюдать за ними, чем участвовать. Тем более меня почти никогда не втягивают: все знают, что я обидчивая и плохо реагирую на шутки в свой адрес.
— Кстати… — Эрос повышает голос, прерывая очередную словесную дуэль Гермеса и Хайдеса. — Вы уже познакомились с новой девушкой, которую взяли в клуб?
— Какой ещё «новой девушкой»? — спрашивает Аполлон.
— Психея. — Эрос вздыхает, подперев лицо рукой. — В мифе Эрос и Психея, то есть я и она, связаны страстной и волшебной историей любви. Но в этой реальности… она, конечно, красавица, но я ей вообще не интересен.
Гермес чуть приподнимается с диванчика и, прищурившись, оглядывается по сторонам. Вечно ему всё надо знать.
— Где она? Мне интересно. Афри мне ничего не сказала!
— Сегодня у неё первый день, и у неё есть собственное шоу, которое начинается… — объясняет Эрос, потом его взгляд замирает где-то за нашими спинами, и он улыбается. — Прямо… сейчас.
Не добавив больше ни слова, Эрос перелезает через Хайдеса, который вжимается в спинку дивана и возмущается:
— Какого чёрта ты делаешь?
Эрос вприпрыжку удаляется от столика, лавируя между посетителями, и исчезает из виду.
Хотя ничего особенно странного в этом нет. Эрос непредсказуем.
Гермес уже собирается последовать за ним, неспособный заниматься своими делами дольше одной секунды, но свет гаснет, и зал погружается в кромешную тьму. Кто-то что-то бормочет, другие издают возбуждённые и любопытные возгласы. На потолке загорается единственный прожектор и бросает розовый свет на одну из небольших сцен посреди танцпола, в центре которой установлен шест для пилона.
— Психея была смертной принцессой, прославившейся своей невероятной красотой, — раздаётся голос Эроса, усиленный микрофоном. — Девушка была настолько прекрасна, что люди начали почитать её почти как богиню; это вызвало ревность Афродиты, потому что мужчины стали пренебрегать её храмами и вместо этого чествовать Психею. Тогда богиня любви решила наказать девушку и велела своему сыну Эросу заставить её влюбиться в самого уродливого мужчину на свете. Но когда Эрос увидел Психею, он был поражён её красотой и сам в неё влюбился. Он спас её и увёз в зачарованный дворец, где она жила в окружении богатств и имела всё, что только могла пожелать. Их любовь была тайной, потому что Эрос приходил к ней по ночам и не позволял увидеть своё лицо. Он просил доверять ему и никогда не пытаться на него посмотреть. Какое-то время всё шло хорошо, пока завистливые сёстры Психеи не внушили ей, что Эрос может оказаться ужасным чудовищем и что она обязана узнать правду о его внешности.
В толпе словно открывается узкий проход. Я вижу только чью-то голову, которая движется прямо к сцене.
— Однажды ночью Психея зажгла лампу, пока Эрос спал, и обнаружила, что он бог любви, сын Афродиты. Капля масла из лампы упала юноше на кожу и разбудила его. Почувствовав себя преданным любимой, он сбежал. Психея искала его повсюду, желая заслужить прощение, и в конце концов пришла к Афродите просить помощи. Богиня назначила ей четыре почти невыполнимых испытания, но благодаря помощи Психея сумела пройти почти все. Ошибку она совершила лишь в самом конце.
Новая девушка обходит небольшую сцену, поднимается по двум боковым ступеням и начинает медленно кружить вокруг пилона, держась за него одной рукой.
— Ей нужно было спуститься в Аид к Персефоне и попросить у неё шкатулку, в которой хранилась часть её красоты. Психея решила украсть немного себе, чтобы стать ещё прекраснее ради Эроса. Она открыла шкатулку, но внутри оказалась вовсе не красота, а волшебный сон, погрузивший её в состояние, похожее на смерть. Но Эрос так и не перестал её любить; он нашёл Психею и разбудил. А затем попросил Зевса сделать её бессмертной, и она стала богиней, после чего они поженились.
На фоне начинает играть музыка, тише голоса Эроса, продолжающего рассказ. Психея движется вокруг пилона, её тело всё ещё скрыто тенью, но розовый свет очерчивает мягкие изгибы силуэта.
— По-гречески «Психея» означает «душа», «дыхание жизни»… и «разум». А её миф трактуют и как историю духовного взросления, и как путь к обретению настоящей любви.
Рука Психеи легко скользит по металлу пилона, тело раскрыто наружу. Лица в темноте не видно, но я различаю очертания волос. Похоже на густое гладкое каре.
— Дамы и господа, поприветствуем в Саду наслаждений нашу Психею!
Посетители аплодируют, кто-то свистит. Гермес подпрыгивает на диванчике, глаза сияют от восторга, словно он и сам вот-вот нырнёт в толпу.
Музыка становится громче — медленная, с гипнотическим ритмом, а тело Психеи движется так, будто мелодию написали специально для неё.
Свет останавливается на её фигуре, позволяя мне наконец рассмотреть её. Волосы подстрижены в каре с чёлкой и окрашены в электрический синий — думаю, это парик. Вокруг глаз синие блёстки, складывающиеся в очертания двух крыльев бабочки. Тело обтянуто топом и короткими шортами.
Психея кладёт одну руку поверх другой на пилон, одновременно цепляясь за него внутренней ногой. Внешняя обхватывает шест, позволяя телу вращаться, пока она плавно опускается вниз.
Это не вызывающее шоу. Совсем не такое впечатление она производит. Наоборот, это похоже на изящный, утончённый танец. Каждое её движение лёгкое и невесомое, и она заставляет искусство pole dance казаться до смешного простым, хотя на самом деле для него нужны сильные мышцы и огромная нагрузка на руки, плечи и ноги.
Публика заворожена. Мне достаточно пробежаться взглядом по лицам ближайших зрителей, чтобы увидеть у каждого одно и то же выражение: приоткрытые рты, широко распахнутые глаза, следящие за каждым движением Психеи так, словно оторваться от неё невозможно.
Я тоже смотрю. И чем дольше смотрю, тем сильнее понимаю: весь остров может вспыхнуть и сгореть дотла, а я всё равно останусь здесь и дождусь конца её выступления, прежде чем побегу спасаться.
Психея зажимает пилон бёдрами и на короткое мгновение отпускает руки, затем мягко выгибает спину. Она удерживается в таком положении под шквал аплодисментов. Но они тут же стихают, когда её длинные ноги поднимаются выше головы и она цепляется за пилон под коленом. Тело остаётся перевёрнутым, и зал взрывается восторженными криками.
Она снова встаёт, и даже это умудряется сделать так, будто нет ничего проще, а потом продолжает обходить пилон, держась за него одной рукой. Я плохо вижу её лицо, но мне кажется, она улыбается.
К сожалению, я понимаю, что это финальный элемент выступления. Психея раскручивается вокруг пилона: одна нога согнута так, словно она сидит, вторая вытянута вперёд. Корпус слегка отклонён назад, пока она выполняет завораживающее вращение.
Когда всё заканчивается, мне хочется, чтобы она начала с самого начала.
А когда она кланяется, я настолько ошеломлена, что не могу даже захлопать. Зато Гермес уже стоит и свистит как сумасшедший, засунув два пальца в рот.
— Браво! — орёт он с таким энтузиазмом, что даже Аполлон смеётся. Потом касается рукой ширинки и снова садится. — Кажется, у меня встал.
Хайдес кривится и допивает остатки своего напитка.
— Откуда, чёрт возьми, она вообще взялась? — выдаю я, когда все немного успокаиваются и на танцполе снова начинается безумная пляска.
Я провожаю Психею взглядом, пока она спускается со сцены, обходит её и теряется среди других танцовщиц. Кажется, она подходит прямо к Афродите, и они обнимаются.
— О-о, — дразнит меня Гермес. — Гей-радар запищал. Ну что скажешь? Лесбиянка? Би? Гетеро?
Я открываю рот, но не могу выдавить ни слова.
Хайдес что-то говорит, но его голос доносится до меня как невнятное гудение. Слова превращаются в бессмысленные звуки, будто буквы долетают до уха в случайном порядке и складываются в несуществующие слова.
Я смотрю на электрически-синий парик Психеи, пока он не исчезает из поля зрения, оставляя меня со сжатыми на бёдрах кулаками и странным ощущением в груди.
— Тена, ты в порядке? — зовёт Гермес, размахивая рукой у меня перед лицом.
Я моргаю и наконец фокусирую взгляд на братьях.
— Да, да.
— Точно? — не отстаёт он.
— Я просто думала о том, как сильно люблю женщин.
— Аминь, — отвечают все трое хором.
На следующей неделе я почти бегом покидаю свой клуб, едва заканчиваю игры. Даже не останавливаюсь попрощаться с сотрудниками. Единственная мысль — успеть в игровой зал Афри и не пропустить выступление Психеи.
Каждый вечер она разная. Не только хореография, но и внешний вид. Она надевает разные парики: каре цвета фуксии, белые и зелёные, длиннющие светлые волны, прямые чёрные волосы до бёдер. Похоже, электрически-синий ей особенно нравится, потому что только его я вижу на ней повторно. Вообще-то он и мой любимый. Ей потрясающе идёт любая причёска. Хотя всё это отходит на второй план, как только она начинает двигаться вокруг пилона.
Я никогда не видела ничего подобного.
И мне ни разу не удалось к ней подойти. После выступления она всегда исчезает. Однажды вечером я попыталась последовать за ней сквозь толпу потных, танцующих тел, но она ускользнула, будто растворилась в воздухе. Я уже начинаю бояться, что у меня галлюцинации и на самом деле её не существует.
Мне никогда не было трудно принять свою сексуальность. Я поняла, что меня привлекают только женщины, ещё подростком, хотя подозревала об этом и раньше. Рассказать семье тоже оказалось несложно. Кронос Лайвли может быть зашоренным во множестве вещей, но ирония судьбы в том, что дочь-лесбиянка для него совершенно приемлема — куда приемлемее желания носить длинные волосы и заводить детей.
Вот и пойми этого ублюдка.
Когда я призналась ему, что я лесбиянка, он ответил:
— Зачем ты мне это говоришь? Это не моя проблема.
Кронос Лайвли — убийца, сексист, женоненавистник, преступник, который избивает собственных детей и устраивает смертельные игры, — союзник ЛГБТК+-сообщества. Возможно, это его первое достоинство. И единственное.
Я бегу по коротким дорожкам острова к клубу. Разница с другими вечерами в том, что сегодня я ужасно опаздываю. У меня было три разных поединка с тремя одинаково отвратительными мужчинами, и я закончила позже, чем рассчитывала. Боюсь, что шоу уже началось, а то и вовсе закончилось.
Я добираюсь до столика, где сидят братья, и, судя по состоянию Гермеса, вечер уже близится к концу.
Я остаюсь стоять и смотрю на них. Они смотрят в ответ.
Аполлон приподнимает бровь.
— Психея уже закончила, — сообщает Хайдес.
Все трое прекрасно понимают, ради чего я примчалась сюда запыхавшаяся и злая.
Разочарование обрушивается на меня с такой силой, что несколько секунд я не могу сдвинуться с места. Наконец киваю и иду к барной стойке. По пути никто не решается меня остановить или заговорить. Вообще-то мало кто это делает и в обычные дни. Но сегодня у меня, наверное, такой вид, будто я готова взорвать весь мир, поэтому даже самые общительные предпочитают держаться подальше.
— Привет, Афина, — здоровается со мной бармен Имерос. — Что тебе налить?
— Виски-сауэр, пожалуйста.
От моего тона улыбка тут же исчезает с его лица. Он поворачивается готовить коктейль, ничего больше не добавляя. Вообще он нормальный, не раздражает меня, как девяносто девять процентов людей, населяющих эту планету. Но сегодня просто не мой вечер.
Поэтому мне почти жаль, когда соседний стул занимает слегка подвыпивший парень с той самой ухмылочкой, по которой сразу понятно: сейчас будет подкатывать.
— Афина Лайвли, — тянет он заплетающимся языком. — Наконец-то мне удалось украсть минутку наедине с самой красивой женщиной Олимпа.
— Здесь полно девушек. Почему тебе обязательно надо было подойти именно ко мне? — устало спрашиваю я.
— Потому что ты всю жизнь была моей запретной мечтой, и я хочу её осуществить.
— Тогда лучше продолжай спать, — отрезаю я.
— Знаешь, я думаю…
— Нет, спасибо.
— Я думаю, ты могла бы дать мне шанс. Даже просто перепихнуться. Одной ночи с тобой мне хватило бы, чтобы прожить остаток жизни счастливым.
— Я лесбиянка.
— Я знаю.
— Это значит, что мне нравятся женщины.
— Я знаю.
— А ты мужчина.
— Я знаю.
— Тогда какого хрена тебе надо?
— Ты вообще пробовала секс с мужчиной? Может, ты на самом деле не лесбиянка и обнаружишь, что тебе нравится ещё и…
Мой мозг отключается. Это происходит автоматически, когда начинаются подобные разговоры. *Ты уверена? А с мужчиной ты когда-нибудь пробовала? Откуда ты знаешь, что тебе нравятся только женщины, если никогда не была с мужчиной? Может, я сумею тебя переубедить.*
Поначалу я ещё тратила время на ответы. Моим любимым было:
— Мне не нужно пробовать быть с мужчиной, чтобы знать, что они все мне отвратительны и люблю я только женщин.
Потом перестала. Теперь просто позволяю им нести чушь, а в конце их обезьяньих монологов встаю и ухожу. Через несколько минут всем надоедает. Большинство мужчин, которым нужен только секс, не тратят слишком много сил на трудную или невозможную добычу — просто переключаются на следующую.
Но блондин рядом со мной, похоже, отличается от остальных мужчин, с которыми мне не повезло столкнуться.
— Я сказала тебе нет, — повторяю я.
— Да ладно! Хочешь сказать, что вообще не считаешь меня привлекательным? Ни капельки? — Он красуется на стуле, выпрямляет спину и вскидывает подбородок.
— Какая часть фразы «мне нравятся женщины» тебе непонятна?
— Всё понятно, но я думаю, тебе могли бы понравиться и мужчины, если бы ты просто…
— Могу гарантировать: ей нравятся только женщины, — вмешивается незнакомый женский голос. — И я — больше всех.
Я успеваю повернуться ровно настолько, чтобы узнать электрически-синий парик Психеи и блёстки вокруг глаз. Она обхватывает меня за шею — собственнически, но мягко — и впечатывается губами в мои. Не ждёт ни секунды: тут же размыкает мои губы и скользит внутрь горячим влажным языком, превращая поцелуй в страстный.
Ноги становятся ватными — отчасти из-за шока от неожиданного жеста, отчасти потому, что поцелуй слишком интимный, почти неприлично интимный, а её запах окутывает меня и заставляет хотеть ещё сильнее. Что само по себе абсурдно, учитывая, что до этого мы ни разу даже не разговаривали.
Когда Психея отстраняется, она оставляет руку у меня на талии и улыбается парню.
Он застыл, распахнув глаза.
— Ну, мы могли бы повеселиться втро…
Из горла Психеи вырывается почти звериное рычание.
— Мне не нравятся мужчины. Я лесбиянка, дружок. И она тоже. Так почему бы тебе не свалить?
Он уходит, фыркнув и пробормотав что-то себе под нос.
— Можешь не бормотать! Тебе надо научиться принимать отказ, малыш-переросток! — кричит она ему вслед, провожая взглядом.
Её смех высокий, похожий на звон множества маленьких колокольчиков. Такой забавный и почти детский по сравнению с тем, как она двигается вокруг пилона.
Её глаза снова обращаются ко мне, и смех становится ещё громче. Наверное, у меня сейчас самое глупое выражение лица в истории, пока я изо всех сил стараюсь не прикоснуться к губам, чтобы убедиться: то, что, как мне кажется, только что произошло, действительно произошло.
— Пожалуйста, не благодари, — говорит она.
В её голосе тоже есть что-то забавное и располагающее. Очень солнечное. Напоминает Гермеса, только в женской версии.
— Тебе никто никогда не говорил, что нельзя вот так внезапно целовать людей без их согласия?
Тем временем Имерос протягивает мне мой напиток и тут же отходит.
Психея перехватывает стакан и отпивает через жёлтую трубочку. Морщится.
— Кисло. Я больше люблю сладкое.
Впервые она оказывается достаточно близко, чтобы я могла рассмотреть каждую черту её лица. Глаза большие и круглые, в них блестят озорство и чистая радость жизни. Мне, если уж совсем честно, совершенно незнакомая. Губы непропорциональные: верхняя гораздо тоньше нижней, обе покрыты ярко-розовым блеском. Носик идеальный — чуть вздёрнутый, с круглым кончиком, усыпанным маленькими звёздочками, приклеенными к коже. На щеках их меньше — думаю, часть отклеилась от пота, пока она танцевала или выступала на пилоне.
— Но вообще ты права, — продолжает она и снова отпивает мой коктейль. — Нельзя вот так целовать людей. Поэтому можешь забрать поцелуй, который я у тебя украла. Когда захочешь.
Я медлю. Какого чёрта она вообще несёт?
Она расхохоталась.
— Прости, я плохо соображаю рядом с красивыми девушками. Это мой недостаток. И чем привлекательнее они мне кажутся, тем больше херни я говорю, а ещё начинаю тараторить, путаться в словах, проглатывать их, пока вообще ничего нельзя разобрать, и люди смотрят на меня ровно с тем выражением лица, которое сейчас у тебя! — последнюю часть она почти выкрикивает и тычет в меня указательным пальцем.
Ногти у неё выкрашены в разные неоновые цвета.
К эксцентричным личностям я привыкла, всё-таки я живу с Гермесом Лайвли. Но она… она просто с другой планеты. Смотрит на меня, пьёт мой коктейль и покачивает головой в ритм песни, которая играет в зале.
— Значит, сегодня ты пропустила моё выступление, — продолжает она.
— Что?
— До этого ты не пропустила ни одного. Я тебя вижу.
Чёрт.
Я пытаюсь уйти в оборону и не показать ни одной эмоции.
— Ты ошибаешься. Наверное, путаешь меня с кем-то другим.
Психея склоняет голову набок и ухмыляется.
— Тебя невозможно с кем-то перепутать.
— Это комплимент? — уточняю я.
— Ты единственный человек, который постоянно выглядит так, будто всех ненавидит. Ты на кого-то злишься?
— На всё население планеты.
Я забираю стакан обратно, вырывая его у неё из рук. Там осталось совсем немного, и я допиваю всё одним глотком.
— Вообще-то ты моя любимая зрительница, — спокойно признаётся она.
— Я?
Она мне подмигивает.
— Просто чтобы понимать… ты правда лесбиянка или просто подыграла мне, чтобы отвязаться от того типа?
Она снова смеётся. Кажется, за последние несколько минут я услышала больше смеха, чем за всю жизнь, если не считать Гермеса.
— Конечно правда. Иначе я бы не предложила тебе поцеловать меня ещё раз.
Я замолкаю. Эта девушка приводит меня в полнейшее замешательство. На пилоне она похожа на богиню — недосягаемую, загадочную, окружённую какой-то мощной аурой. А потом оказывается передо мной вот такой: пьяный эльф, который не способен молчать дольше двух секунд.
Я прошу у Имероса ещё один виски-сауэр, и он забирает пустой стакан.
— Господи, какая же ты бука. Я не пойму: у тебя лицо навсегда застряло в этом выражении или ты меня ненавидишь?
Я сдерживаю улыбку.
— Я тебя не ненавижу.
— Вот именно. Иначе не приходила бы сюда каждый вечер на меня смотреть.
— Я приходила сюда каждый вечер ещё до того, как ты начала здесь работать, если уж совсем жестоко разрушить твои иллюзии.
— Да-а? А я заметила, что ты всегда уходишь сразу после моего выступления. — Она приближается, пока кончики наших носов не соприкасаются. На лице у неё наглая ухмылочка. — Ты мной одержима?
О Боже.
— Может, это ты «одержима», если замечаешь меня среди толпы обожающих глаз и ещё отслеживаешь, когда я ухожу.
Она отстраняется, хмуря губы и обдумывая мои слова.
— Возможно. Вообще-то тот поцелуй не был импровизацией. Я ещё до того, как заметила этого идиота, который решил обратить тебя в гетеро силой своего волшебного члена, шла к тебе именно затем, чтобы поцеловать.
Меня так сильно передёргивает, что она это замечает.
Психея тычет в меня пальцем.
— А! Почти засмеялась!
— «Почти».
Она надувает губы.
— Бука вернулась.
Имерос ставит передо мной второй напиток. Психея присваивает его раньше меня и выпивает половину.
— Ты вообще никогда не веселишься, да? — спрашивает она.
Я пользуюсь моментом и отбираю стакан.
— Каждый вечер избиваю отвратительных мужиков. Не сказала бы, что совсем не развлекаюсь.
— О, неплохо, — отзывается она, и, кажется, совершенно искренне. — Но я не только об этом. Я про настоящее веселье. Про ту радость и лёгкость, с которыми иногда вообще-то стоит относиться к жизни.
— Трудно жить «легко», когда ты дочь Кроноса Лайвли.
На мгновение из её глаз исчезают живость и возбуждение, уступая место лёгкой печали.
— Верно. Полагаю, Афродита не единственная, кому досталась непростая жизнь.
— У всех нас всё дерьмово, да. — Я бросаю на неё косой взгляд. — А ты как вообще оказалась у него на работе?
Она пожимает плечами.
— Деньги.
— Логично.
Психея больше ничего не говорит. Упирается локтем в барную стойку, кладёт подбородок на ладонь и внимательно на меня смотрит. Изучает совершенно бесстыдно, её огромные глаза не отрываются от меня, словно она пытается что-то найти.
Я остаюсь неподвижной, чувствуя себя неловко. Наверное, это тот момент, когда она понимает, что я не такая интересная, как моя сестра или братья. Тот момент, когда до неё доходит, что я просто бесстрастная глыба мрамора, которая всё держит внутри и не способна расслабиться даже настолько, чтобы улыбнуться. Я полная её противоположность: она не может прожить и минуты без смеха. Сейчас она решит, что тратить на меня время бессмысленно, и вернётся на танцпол веселиться с более жизнерадостными людьми, у которых в голове нет такого количества тараканов.
Меня так воспитали, и я уже не думаю, что это можно исправить. Кронос говорил, что я должна быть неуязвимой, что нельзя позволять ни одной эмоции вырваться наружу. Что я должна отсечь от себя весь мир и сосредоточиться только на себе, на важных вещах, на том, что действительно имеет значение. Мне никогда не позволяли плакать, потому что сильная женщина вроде меня не может ныть.
Неуязвимая. Никаких эмоций. Веселье — пустая трата времени. Ты мужчина.
Меня учили, что я должна быть только сильной и холодной. Безжалостной. Умной. И больше ничем.
Я знаю, что со мной не слишком приятно проводить время.
Когда я снова смотрю на Психею, то уже собираюсь попрощаться первой. Гордость велит уйти раньше неё, чтобы не дать ей возможности отвергнуть меня.
Но она наклоняется вперёд и снова меня целует. На этот раз не страстно и грубо, как в первый. Это мягкий, нежный поцелуй, который длится дольше предыдущего. Она уверенно двигает губами, слегка прикусывает мою нижнюю и удерживает равновесие, прижав ладонь к моему бедру.
По позвоночнику проходит дрожь, и мне требуется вся сила воли, чтобы не застонать как отчаявшаяся идиотка.
Она едва отстраняется, но не перестаёт смотреть мне в глаза.
— У тебя серьёзные проблемы с тем, чтобы целовать людей, — бормочу я.
— Это был единственный способ заставить тебя улыбнуться, бука.
— Я не…
Я подношу руки ко рту, касаясь губ, словно иначе не могу их почувствовать. И правда — я улыбаюсь. Осознание этого заставляет меня вспыхнуть, щёки начинают гореть.
— После первого поцелуя ты тоже улыбалась. Я решила, что единственный способ снова увидеть твою улыбку — поцеловать тебя ещё раз.
— Ты самоуверенная.
— Ты мной одержима, — повторяет она ту же фразу, которую бросила мне совсем недавно, с тем же двусмысленным тоном и наглой ухмылкой.
— Это ты первая меня поцеловала. Дважды, — напоминаю я.
— Не обольщайся, Афина Лайвли.
— То есть ты со всеми так?
— А если да?
Меня накрывает приступ ревности, и я остаюсь хватать ртом воздух как полная идиотка. У меня нет никаких причин так себя чувствовать, мы только что познакомились. Да и вообще, я не дала ей ни единого повода хотеть оставаться здесь со мной.
Неуверенность обрушивается с привычной силой, чтобы испортить ещё один момент моей жизни. Знакомый ледяной холод разливается по телу, когда недовольство собой заставляет меня прятаться от чужих глаз.
Если отступить и ничего не показать, никто не узнает, какая ты на самом деле. Лучше оставаться загадкой, неприступной стеной, за которую невозможно заглянуть, даже если попытаться вскарабкаться наверх.
— Тебе лучше вернуться на танцпол и повеселиться, — говорю я холодным тоном. Тем самым, который годами училась доводить до совершенства. Само воплощение безразличия. — У меня есть дела.
Психея приподнимает бровь, но не настаивает. Снова увеличивает расстояние между нами, слегка пошатываясь на каблуках. Открывает рот — не знаю, чтобы сказать, что ушла бы и без моего приглашения, или что-нибудь ещё.
Её спасает другая сотрудница Афродиты. Имени я не помню, но она очень красивая и хватает Психею за талию в слишком уж интимном объятии.
— Ты куда пропала? Возвращайся к нам! — кричит она.
Психея позволяет увести себя, но глаз с меня не сводит. К счастью, толпа поглощает их, и синий парик исчезает из виду.
Я остаюсь сидеть так долго, что успеваю насчитать четыре разные песни. Неподвижно смотрю на сжатую в кулак руку, лежащую на стойке. Пока прямо перед моим носом не появляются пальцы Имероса, двигающиеся из стороны в сторону и возвращающие меня в реальность.
Я вздрагиваю.
— Она спрашивала о тебе, знаешь?
— Что? Кто?
Он кивает в сторону танцпола.
— Психея. В первый вечер, когда выступала.
Я замираю.
— Ага.
Он ухмыляется.
— Не хочешь узнать подробности?
— Только если сам хочешь рассказать. Мне всё равно.
— Ладно-а-а, — тянет он и собирается уйти.
— Что она спрашивала? И что ты ей ответил? — выпаливаю так быстро, будто не хочу, чтобы он разобрал ни слова.
Он возвращается, наклоняется к стойке и несколько секунд наблюдает за веселящейся толпой.
— Она спросила про трёх братьев и сестру Афродиты. Я объяснил, что вы всегда сидите за своим обычным столиком. Вообще-то она и сама уже догадалась, кто вы, пока наблюдала за вами.
— И…
— Задала по одному вопросу о каждом. А на следующий вечер вернулась с вопросом только о тебе.
Я хватаю стакан и осушаю его.
— А.
— И на следующий вечер тоже.
— Да скажешь ты наконец, какого хрена она спрашивала?
Имерос смотрит, как я с силой ставлю стакан на стойку, и с совершенно невозмутимым видом забирает его.
— Она спросила, какая ты вообще.
— И какой «вообще» ты меня описал?
Он на секунду задумывается.
— Ну… очень закрытая, отстранённая, к тебе непросто подойти. Самая серьёзная из всех вас, это точно. Предана работе и ненавистница мужчин номер один.
Я жду, но он больше ничего не добавляет. Жду, пока к горлу не подкатывает желчь.
— И всё? — шепчу я.
— М-м?
— Ты больше ничего ей обо мне не сказал? Это всё, что я из себя представляю?
Он отстраняется. Я перегнула с тоном, сама слышу, насколько разозлилась. Хочется успокоить его и сказать, что злюсь не на него, а на себя. Но это бессмысленно, а показывать себя настолько уязвимой я ненавижу.
Я выдавливаю улыбку. Ту самую, которой научилась: почти неподвижную, едва заметную, вежливую и холодную.
— Спасибо. До завтра.
Я сбегаю из клуба, всё ещё слыша за спиной голос Имероса, который меня зовёт. Всё тело кипит от злости. К этому чувству я привыкла, но каждый раз оно всё равно парализует меня и отключает мозг. Любую эмоцию я ощущаю ярко, но со злостью всё иначе. Она словно усилена во много раз: если остальные чувства — слабые огоньки, тихо потрескивающие внутри, то моя ярость — пожар, который разрастается с каждой секундой.
Я быстро иду, пытаясь привести мысли в порядок. Иду без цели и в конце концов оказываюсь на пляже. Туфли проваливаются в песок, заставляя меня выругаться, поэтому я снимаю их и швыряю в сторону. Плевать, если потеряются.
У самой воды я опускаюсь на колени и прижимаю ладони к земле, позволяя прохладной воде намочить их. С закрытыми глазами смачиваю сгибы локтей и шею сзади.
Имерос не виноват.
Я не могу злиться на него за то, что он видит меня именно такой и именно так описывает. В конце концов, это я сама кажусь холодной, отстранённой и неприступной. Так меня воспитали, такой меня научили быть. После стольких лет измениться трудно.
Просто… мне хочется быть чем-то большим. Хочется обладать столькими качествами, которые я вижу в братьях и сестре. Хочется не впадать в панику рядом с людьми, не закрываться в себе из-за того, что я кажусь себе неинтересной, неостроумной и вообще не тем человеком, с которым приятно разговаривать.
Краем глаза я замечаю слева две ракушки. У одной отколот кусочек, но я всё равно её подбираю. Чуть дальше лежит ещё одна.
Я верчу их в руках, вспоминая ту игру, которую Афродита предложила мне, когда мы были младше. Я больше ни разу её не повторяла: отчасти потому, что мне нравилось делать это вместе с ней, а отчасти потому, что я перестала желать того, чего, как заранее знаю, у меня никогда не будет.
Но сегодня ночью всё иначе. На груди лежит тяжесть, а голову переполняют навязчивые мысли. Мне нужно хоть чем-нибудь отвлечься. Чем угодно.
Я беру первую ракушку и наполняю влажным песком.
— Я хочу уметь так же легко заводить друзей, как Афродита, — бормочу я и ставлю её у самой кромки воды, в песок.
Наполняю вторую, подношу к губам, словно желание нужно прошептать именно ей и услышать его должна только она.
— Я хочу быть такой же смешной, как Гермес, с его чувством юмора, от которого все всегда смеются.
Третья.
— Я хочу… — Я замолкаю. — Я хочу такой же харизмы, как у Хайдеса. Такой, из-за которой люди не думают, что от тебя нужно держаться подальше, а наоборот хотят узнать тебя поближе, потому что чувствуют: за суровой оболочкой скрывается что-то интересное.
Остаётся последняя. Аполлон. Пожалуй, именно он больше всех похож на меня. Он тоже всегда замкнут в себе, но иногда всё же способен открыться. Он — дверь с тончайшей щелью, через которую можно хоть что-то увидеть. Я — запертая дверь, заколоченная железными досками. И, в отличие от меня, его присутствия никто не избегает. От него знают, чего ждать: спокойствия, сдержанности, вежливости. А я — бомба с часовым механизмом, рядом с которой страшно даже сесть, потому что не знаешь, когда она взорвётся.
— Я хочу такого же спокойного присутствия, как у Аполлона. Такого, которое никого не напрягает.
Я смотрю на четыре ракушки, расположенные передо мной на разной высоте. Морские волны лениво подбираются к ним и слегка касаются, но не сдвигают с места.
Несколько мгновений есть только я, солёная вода и далёкая музыка.
Я привыкла всегда быть настороже, поэтому замечаю присутствие другого человека ещё до того, как он останавливается у меня за спиной и начинает говорить.
Афродита медлит, затем садится рядом со мной на песок. Увидев ракушки, она улыбается, поняв, что её игра осталась в моей памяти настолько прочно, что мне захотелось повторить её.
— Что произошло в клубе? — спрашивает она.
— Ничего.
— Я видела, как ты разговаривала с Психеей, потом с Имеросом. Я знаю, как ты выглядишь, когда злишься, а то, как ты вскочила и ушла, было чистой яростной Афиной.
— Ничего не случилось, правда. Я ненавижу музыку, танцующих людей и весь этот шум…
Афродита поворачивается и пригвождает меня к месту своими голубыми глазами, подчёркнутыми линией металлически-синей подводки.
— Ты правда всё это ненавидишь или просто думаешь, что должна ненавидеть?
— Что?
— Сколько вещей, как тебе кажется, тебе не нравится только потому, что Кронос научил тебя их не любить? Сколько вещей, как тебе кажется, ты собой не являешься только потому, что Кронос навязал тебе, какой ты должна быть?
Впервые в жизни я остаюсь без слов. Без ответа.
Хотя Афродита его и не требует. Она не из тех, кто давит, заставляя говорить, и уж точно не стремится победить в споре. Поэтому даже не подталкивает меня придумать хоть что-нибудь. Она обнимает меня за плечи. Я наклоняюсь и кладу голову ей на грудь.
— Твой разум — невероятное место, Тена, — шепчет она. — Тебе просто нужно самой научиться его узнавать. Ты не виновата.