«Я ХОЧУ ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ И ПЛАТЬЯ В ЦВЕТОЧЕК»
Богиня мудрости, войны и искусств, любимая дочь Зевса, Афина была самой мудрой и бесстрашной среди богов Олимпа. Зевсу предсказали, что его собственный ребёнок отнимет у него трон, подобно тому как сам он отнял власть у своего отца Кроноса. Поэтому, когда Метида забеременела, он проглотил её, и Афина родилась из его головы — уже взрослой и облачённой в доспехи.
Афина, тринадцать лет
— Гермес, я тренирую тебя уже почти пять лет и до сих пор ни разу не видел от тебя нормального джеба. А джеб — одна из первых вещей, которым учатся, — раздаётся глубокий голос Диомеда.
Джеб и правда один из самых первых ударов, которым учит тренер по боксу, и заодно один из самых простых. Это всего лишь быстрый удар передней рукой, а прямой задней — другой.
Диомед — наш личный тренер по боксу с тех пор, как нам исполнилось девять. Афродита единственная не занимается этим спортом, потому что у папы на неё другие планы. Она у нас нежный цветочек и должна посвящать себя «женским занятиям».
Я тоже девочка, но со мной обращаются совсем иначе. Мне нельзя отращивать такие же длинные волосы, как у неё, хотя я часто представляю, как они доходят мне до талии и закрывают всю спину. Мне нельзя носить цветные платьица в цветочек, как те, что висят у неё в шкафу, потому что мне полагается одежда менее легкомысленная и более простая. Я часто тайком пробираюсь в её комнату и провожу пальцами по тканям. Мне не разрешают играть в куклы, но я часто разглядываю куклу сестры — с длиннющими чёрными косичками и в белом платьице.
Мама утверждает: если каждый день повторять себе, что на самом деле мне всё это не нужно и меня устраивает то, что мне навязывают, в конце концов я обману собственный мозг и убежу себя, что ни по чему из этого не скучаю.
Я усвоила, что, когда я слушаюсь папу, его глаза загораются чувством, которое он называет «гордостью». Когда я делаю то, чего он хочет, он хвалит меня: «Умница, Афина, я тобой горжусь». И мне хорошо, когда он мной гордится, даже если я делаю совсем не то, чего хочется мне самой.
Каждый месяц Диомед отчитывается перед нашим отцом о тренировках, прогрессе и сильных сторонах каждого из нас. Аполлона он хвалит за невероятную для его возраста силу и уверен, что со временем она станет ещё больше. У Хайдеса, напротив, безупречная техника: он точно следует указаниям и идеально выполняет каждое движение. По словам Диомеда, я очень быстрая и ловкая благодаря своему небольшому росту и хрупкому телосложению. А Гермес… ну, у него ничего этого нет. Он не любит бокс, а для нашего отца это повод для стыда и разочарования.
Гермес валится на пол нашего домашнего спортзала и с громким стоном растягивается на нём.
— У меня не получается! — визжит он. — У меня вообще ничего не получается. Ненавижу всё это. Я хочу заниматься чем-нибудь другим!
Диомед проводит руками по каштановым волосам, окончательно их растрёпывая. Он взрослый мужчина, как папа, высокий и крупный. У него самое доброе лицо из всех, что я когда-либо видела. Возможно, потому что мне знакомы только холодные взгляды родителей и бесстрастные лица мужчин, которые на них работают.
Аполлон и Хайдес продолжают тренировку, а я останавливаюсь, вся в поту и тяжело дыша, чтобы посмотреть на сцену, которая в последнее время повторяется всё чаще.
Диомед опускается на колено рядом с Гермесом.
— Я знаю, что тебе не нравится. Но что, по-твоему, я должен сказать Кроносу?
Гермес болтает ногами в воздухе и демонстративно капризничает, как умеет только он. Гермес превращает в спектакль вообще всё, зачастую просто потому, что ему нравится сам процесс.
— Что я безнадёжен и нет смысла тратить на меня время!
— Если я ему это скажу, он решит, что виноват я, потому что не умею тебя учить. Уволит меня, найдёт другого тренера, а тебе всё равно придётся ходить на занятия.
Гермес садится. Я вижу только его безупречный профиль и взгляд, устремлённый в пустоту, пока он обдумывает слова нашего тренера.
Наконец Диомед поднимается и протягивает ему руку.
— Давай, Герм. Ты справишься.
— Думаешь? Я не настолько ужасен?
Он медлит.
— Ну… ужасен. Но можешь стать чуточку менее ужасным, чем сейчас.
Я невольно усмехаюсь и тут же пытаюсь скрыть улыбку. Снова хватаюсь за ручки скакалки и продолжаю прыгать. Диомед постоянно повторяет, что прыжки со скакалкой развивают чувство ритма, выносливость и координацию, а потому чрезвычайно важны.
— Отлично, Хайдес, — говорит Диомед, указывая на него.
Брат стоит в углу неподалёку от меня и занимается боем с тенью — имитирует поединок без противника. Диомед требует, чтобы мы представляли перед собой соперника и соответственно уклонялись и атаковали. Я никому в этом не признаюсь, но моими противниками почти всегда становятся отец и я сама. Я изо всех сил пытаюсь представлять других людей, но у меня почему-то не получается.
— Так держать, Аполлон. Закончи круг упражнений и потом тоже немного поработай с тенью.
Круги упражнений — худший кошмар Гермеса. В них входят упражнения на пресс, отжимания, приседания и задания на равновесие. Хорош он только в последних — даже лучше всех нас. Кажется, чувство равновесия у него врождённое.
Когда мы заканчиваем каждый со своим заданием, то собираемся вокруг Диомеда. Гермес так тяжело дышит, что нам приходится подождать несколько минут, пока он немного придёт в себя.
— Первые годы я в основном учил вас наносить удары, но теперь мы переходим к новой части тренировок. Будем серьёзно работать над защитой, потому что в боксе побеждает не тот, кто наносит больше ударов или бьёт сильнее, а тот, кто умеет ударить и не пропустить в ответ. Ясно? Я хочу, чтобы вы никогда об этом не забывали.
Мы киваем. Герм — заметно менее убеждённо.
— Со следующего занятия вы будете работать в парах, и мы начнём отрабатывать атаку и защиту — в экипировке и аккуратно, чтобы никто не пострадал. На сегодня всё. Можете идти. Молодцы, ребята.
Каждое занятие Диомед заканчивает одной и той же фразой: «Молодцы». Даже в те дни, когда мы ошибаемся чаще обычного или показываем плохие результаты. Он неизменно говорит это, глядя по очереди на каждого из нас четверых, хотя Гермес никогда ему не верит.
Мы возвращаемся в свои комнаты, болтая обо всём, что приходит в голову, и время от времени подбадривая Гермеса. Когда я вхожу к себе, она уже здесь — лежит на животе поперёк моей кровати и болтает ногами в воздухе. Перед ней раскрыта книга, которую она тут же бросает, заметив меня.
Афродита вскакивает как пружинка, и её голубые глаза вспыхивают хорошо знакомым мне восторгом.
— Ну как? Научи меня чему-нибудь!
Афри ужасно хочет заниматься боксом вместе с нами. Ей нравится мысль о том, что она сможет защитить себя и сумеет напасть, если это потребуется. Наш отец считает, что такое занятие не подходит девушке вроде неё и может испортить её женственность. Которой у меня, судя по всему, вообще нет. Поэтому очень часто, когда я возвращаюсь с тренировки, она уже ждёт меня в моей комнате, а я стараюсь научить её всему, чему успела научиться сама.
Я не самый лучший учитель, но стараюсь. Для неё это очень важно, и я делаю всё возможное, чтобы её порадовать.
Мне трудно выражать привязанность словами, а поступками — ещё труднее. Я замечаю это, когда смотрю на своих братьев. Гермес и Афродита — неиссякаемые источники любви и нежностей, для них это так же естественно, как дышать. Хайдес более сдержан, но иногда ему всё же удаётся выразить чувства словами. Аполлон больше всего похож на меня, однако он так заботится о нас в самых незначительных мелочах, что этим будто компенсирует каждое несказанное слово и каждое несостоявшееся объятие.
А я… я не умею ничего из этого. Папа говорит, что именно поэтому я ему так нравлюсь: «Ты не показываешь никаких эмоций. Ты — непробиваемая стена, и в будущем это тебе пригодится, особенно в моём мире». Я не совсем понимаю, что он имеет в виду, но стараюсь убедить себя, что это достоинство.
— Ну так что? Тебе есть чему меня научить? — не отстаёт Афри.
Мне с трудом удаётся сосредоточить на ней взгляд. Я киваю с опозданием в несколько секунд.
— Я… да, да. Только сначала мне нужно принять душ.
— Я подожду! — Прежде чем я успеваю отойти, она хватает меня за запястье. — Ты в порядке?
— Да.
Это автоматический ответ. Не думаю, что когда-нибудь отвечала иначе. Афродита спрашивает меня об этом очень часто, словно знает, что я лгу, и намерена довести меня до того состояния, когда я наконец скажу правду.
Но она не давит, не раздражает меня. У Афродиты есть дар делать всё с безграничной мягкостью.
Под струями горячей воды я позволяю слезам наконец потечь. Я видела, как папа ругает Гермеса, если тот плачет, и говорит, что плач — это «отвратительная» форма слабости. Я стараюсь избегать всего, что его раздражает, тогда он не будет ругать меня.
Когда я возвращаюсь в комнату с ещё мокрыми волосами и в чистой одежде, Афри сидит, уставившись в пустоту. Я замираю и наблюдаю за ней, боясь помешать. Потом смиряюсь с тем, что сама она меня не заметит, подхожу ближе и зову её.
Она слегка вздрагивает, губы складываются в маленькую букву «О», а затем растягиваются в огромной улыбке. Она протягивает мне руку — мягкое приглашение. Афродита поняла, что я не люблю физический контакт, поэтому никогда не навязывает его. Она предлагает мне принять прикосновение или отказаться от него и ни разу не обижается.
Сегодня как раз один из тех дней, когда я не против.
— Ты же хотела, чтобы я тебя научи…
— Пойдём на пляж. Частный урок бокса можно пропустить, ничего страшного.
— Но, Афродита…
— Молчи и иди за мной.
Она выводит меня через стеклянную дверь на террасу, которая соединяет все наши комнаты. В её конце начинается лестница, ведущая к песчаной дорожке, вдоль которой растут живые изгороди. Они скрывают пляж до тех пор, пока не доходишь до самого конца.
Частный пляж — одна из немногих счастливых вещей в нашей жизни. Я не люблю море, терпеть не могу жару и ощущение песка, липнущего к коже, но это ещё и единственное место, куда наши родители никогда не приходят. Здесь нас никто не тревожит.
Мы снимаем обувь и идём по песку. Афродита не останавливается там, где я ожидала, а идёт до самой кромки воды. Добравшись до берега, она наклоняется к морю и, прищурившись, начинает что-то искать.
— Что ты делаешь?
Она не отвечает. Проходит ещё несколько секунд, прежде чем ей удаётся поймать две ракушки. Она переворачивает их на ладони, а затем показывает мне. Они похожи на маленькие веера, с ребристой поверхностью светло-оранжевого цвета.
— Ракушка, знак природной красоты и желания, считается идеальным символом Афродиты. Обе рождаются из моря и связаны с плодородием и жизнью.
Я не говорю ей, что и так это знаю. Она и сама это прекрасно понимает. Отец заставляет нас изучать все возможные дисциплины, и греческая мифология входит в их число. Я знаю, что она ведёт к чему-то другому, а это лишь вступление.
Афродита продолжает:
— Я люблю играть с ракушками в одну игру. Она называется игрой желаний.
— «Игрой желаний»?
Она опускается на колени в песок, набирает немного и высыпает в углубление ракушки, аккуратно разравнивая его.
— Я загадываю желание и оставляю его внутри ракушки здесь, у моря. Рано или поздно волны заберут его и унесут с собой, чтобы оно исполнилось.
Я молча смотрю, как она закрывает глаза.
— Я хочу, чтобы однажды мне тоже можно было носить короткие волосы и заниматься боксом, чтобы стать сильной и уметь защищать себя самой, а не ждать, пока это сделают другие.
У меня сжимается грудь.
Она кладёт ракушку обратно на песок, поднимает голову и встречается со мной взглядом.
— Давай. Теперь твоя очередь.
Я не из тех людей, кто верит в подобные вещи. В желания, я имею в виду, и в сам акт надежды, который заключается в том, чтобы их загадывать. Но я никогда не смогла бы погасить энтузиазм Афродиты или заставить её почувствовать себя глупой из-за этой игры. Она захотела поделиться ею со мной, а я постараюсь подыграть.
Я тоже наполняю свою ракушку песком и опускаюсь ниже, пока песчинки не начинают царапать мне колени.
— Я хочу, чтобы мне тоже можно было краситься, носить платья в цветочек — с длинными лёгкими юбками — и иметь кукол, с которыми можно играть.
Последняя часть фразы заставляет меня застыть от стыда. В тринадцать лет с куклами уже не играют, Афродита давно их забросила. Просто у меня никогда не было ни одной. Я всегда лишь наблюдала, как сестра играет со своими, пока сама была вынуждена заниматься боксом и «мальчишескими вещами», как говорил Кронос. По его словам, куклы были для меня слишком детскими и легкомысленными. И всё равно я безумно их хотела. Хотела хотя бы одну — тканевую, чтобы качать её на руках, расчёсывать волосы и делать причёски. В сущности, дочь.
Мой отец, конечно, не хочет, чтобы у меня были дети. Когда я всего лишь намекнула ему, что когда-нибудь хотела бы их, он посмотрел на меня так, словно я его оскорбила — причём худшим оскорблением, какое он слышал за всю жизнь. Он говорит, что у него на меня большие планы. Карьера — мой приоритет и моё будущее. А семью и жизнь домохозяйки я должна оставить Афродите.
Мне трудно понять эту логику. Почему мы не можем быть сразу несколькими вещами? Почему мы не можем быть теми, кем хотим? Так поступают родители? Решают за тебя, кем ты станешь, потому что они взрослые и лучше понимают, как устроен мир? Неужели то, чего хочу я, настолько нелепо?
Афродита возвращает меня в реальность и переплетает свои пальцы с моими, с усилием помогая мне подняться.
— Тогда идём. Начнём исполнять твои желания.
— Как?
Она, как всегда, не отвечает. У Афродиты свои идеи, и она ими не делится — по крайней мере до тех пор, пока ты не оказываешься в самом центре их воплощения и отступать уже поздно.
Мы возвращаемся в дом той же дорогой, только в обратную сторону. Афродита тихо напевает себе под нос, а я плетусь следом, словно серая туча, готовая вот-вот разразиться дождём. Мне трудно быть такой же жизнерадостной, как она или Гермес. Мы с Хайдесом — мрачные типы, которые не скрывают своего несчастья и раздражения; она и Гермес — те, кто встречает каждую проблему с улыбкой. Аполлон… он вообще не показывает нам никаких эмоций и словно остаётся безразличным ко всему, что с ним происходит.
Но вместо моей комнаты мы идём прямиком в её.
— Так, теперь садись за мой туалетный столик и даже не думай сбежать, — приказывает она.
Я подчиняюсь. Мне всегда нравился её туалетный столик: небольшой белый стол с закруглёнными углами и большим зеркалом в стиле шебби-шик, на раме которого поблёскивают золотистые потёртости.
Тем временем сестра роется в ящиках и собирает всё необходимое. Набрав целую охапку бутылочек и флакончиков, она подходит ко мне и вываливает всё на столик перед зеркалом.
— Что ты делаешь? — спрашиваю я.
— Сейчас я тебя накрашу, уложу тебе волосы и дам примерить платье!
Её слова настолько выбивают меня из колеи, что я даже не могу ничего ответить. Я остаюсь неподвижной, даже когда она начинает медленно расчёсывать мне волосы.
Я пытаюсь встать.
— Афродита, нет. Я буду выглядеть глупо. А если папа меня увидит, он отругает меня и заставит почувствовать себя…
— Наш отец ничего не увидит. Это только для тебя. Только для нас. Пожалуйста, позволь мне.
В отражении зеркала я встречаюсь с её огромными голубыми глазами. В её радужках сияет тот самый свет, который никогда не гаснет и который я уже научилась понимать как простое, чистое желание делать других счастливыми.
Я снова усаживаюсь, вздохнув. Обычно я просто расчёсываю волосы гребнем с редкими зубьями, а потом собираю их, поэтому к ощущению щетины расчёски, скользящей между прядями, я не привыкла. Это расслабляет, возможно, ещё и благодаря осторожным рукам моей сестры.
Афродита собирает передние пряди, зачёсывает их назад и придерживает рукой.
— Какой у тебя любимый цвет?
Я медлю. На самом деле я не знаю. Никогда об этом не думала.
Она показывает мне маленький атласный бантик пастельно-розового цвета.
— Такой нравится? У меня ещё есть сиреневый, голубой, белый…
— Белый мне бы очень понравился, — перебиваю я её.
Она улыбается, берёт его со столика и закрепляет у меня на затылке с тихим щелчком.
— А теперь немного накрасим лицо… — бормочет она, переставляя косметику на столешнице. — У меня пока не так много всего, потому что наш отец говорит, что я ещё слишком маленькая. Но вот это мне уже разрешено…
Огромной кистью она набирает то, что называет «румянами»: они должны придать моим щекам естественный цвет. Щетинки касаются кожи почти как ласка, рассыпая по ней розоватую пудру. Уверенными движениями Афродита растушёвывает её, чтобы цвет лёг ровно. Хотела бы я тоже так уметь.
— А теперь немного блеска для губ! — щебечет она. Потом отступает на шаг, чтобы меня рассмотреть. — Тебе очень идёт этот оттенок. Выглядит как естественный румянец на щеках.
Я едва заметно улыбаюсь, смущённая комплиментом. Мне их почти никогда не говорят. Папа приберегает их для неё, а мне достаются похвалы за ум и за то, какая я быстрая в бою. Мне и они очень нравятся, но… я снова задаюсь вопросом: почему нельзя быть сразу разной? Разве это так неправильно?
Я позволяю ей нанести тонкий слой блеска и на мои узкие губы. Закончив, она отходит в сторону, чтобы я могла посмотреть на себя в зеркало. Мне безумно нравится увиденное, настолько, что я слишком долго улыбаюсь собственному отражению и тут же чувствую себя полной дурой.
— Тебе идёт. Ты очень красивая, — тихо говорит Афродита.
— Ты правда думаешь, что я симпатичная?
— Ты не «симпатичная». Ты очень красивая.
От её слов у меня теплеет на сердце, потому что я считаю её самой красивой девочкой из всех, кого когда-либо видела. Она и мама прекрасны и так не похожи на меня. У обеих длиннющие светлые волосы, всегда уложенные идеальными волнами или в сложные причёски. Румяные щёки, блестящие губы и эти элегантные, женственные платья. А я… я всегда хожу с собранными волосами, такими тёмно-каштановыми, что они почти чёрные, с белой кожей и тонкими, настолько бледными губами, что выгляжу больной.
Прежде чем моя вечная грусть успевает испортить атмосферу, Афродита вприпрыжку направляется к шкафу и распахивает все дверцы, открывая мне доступ ко всему своему гардеробу. Она останавливается у секции, где висят её платья.
Глядя на меня, она смеётся, наверное, потому что у меня сейчас должны быть глаза в форме сердечек.
Моё тело двигается само, не дожидаясь никаких указаний от меня. Его тянет к цветным тканям — шёлку, хлопку, атласу, узорам из крошечных белых и голубых цветов, ромашек и красных розочек. Полоски, пастельная клетка, однотонные ткани. Летние платьица и зимние платья. Простые, на каждый день, и вечерние — для деловых ужинов, на которые отец заставляет нас ходить.
— Какое тебе нравится? Ну же, выбирай!
Мне даже думать не приходится. Есть одно платье, которому я всегда завидовала и которое всегда хотела: красное, в мелкий белый цветочек, с рукавами-фонариками и вырезом сердечком, приталенное, с более широкой юбкой чуть выше колена.
Я показываю на него, немного нерешительно.
Афродита тут же снимает его с вешалки.
— О, я его обожаю! И, по-моему, тебе оно будет безумно идти.
— Думаешь?
Я прекрасно помню её в этом платье — она выглядела в нём чудесно. Мне даже неловко его у неё забирать…
— Конечно. А теперь оно твоё!
Я отступаю назад.
— Ой, нет, нет. Я ведь даже носить его не смогу. Не хочу у тебя его отнимать…
Она, кажется, меня вообще не слушает. Расстёгивает молнию на спине и швыряет платье прямо мне в лицо. Ткань обматывает голову, полностью меня накрывая. Смех сестры слышится громко и отчётливо.
— Примерь! И положи к себе в шкаф. Я его больше не хочу.
Я иду переодеваться в её ванную, но не решаюсь посмотреть на себя в зеркало. Мне нужно, чтобы первыми меня увидели её глаза. Только она способна смотреть на меня с той добротой, которой не хватает мне самой, когда я смотрю на себя.
Когда я возвращаюсь в комнату, Афродита сидит за туалетным столиком и играет кистью для румян. Я обозначаю своё появление нарочитым покашливанием. Её светлая голова резко поворачивается в мою сторону. Рот распахивается от изумления, а в глазах снова вспыхивает тот свет, который я уже научилась узнавать и искать.
— О Боже! — пищит она. — Тебе невероятно идёт! Ты потрясающая!
Я чувствую, как лицо заливает жаром. Жестом прошу её говорить тише.
— Ты кричишь как сумасшедшая, — говорю я, не удержавшись от смешка.
Афродита продолжает выкрикивать комплименты, сияя улыбкой во все тридцать два зуба. Она шумит так сильно, что, как я и боялась, кто-то стучит в дверь, а потом открывает её. Из-за косяка показывается кудрявая голова, одна бровь поднята, взгляд настороженный.
— Что здесь происходит? — расследует Гермес.
Ну а кто ещё это мог быть, кроме этого любопытного Гермеса?
Афродита театрально и драматично указывает на меня, будто я только что завершённое произведение искусства, которое осталось лишь повесить в самом престижном музее мира.
Гермес делает вид, будто снимает очки, и медленно идёт ко мне.
— Да что, чёрт возьми, произошло? Кто эта красавица?
Не дав мне времени ответить, он берёт меня за руку и заставляет покрутиться на месте, чтобы рассмотреть со всех трёхсот шестидесяти градусов. Юбка взлетает вокруг меня, как и волосы. Мне безумно нравится ощущение юбки на теле, открытых ног, не стянутых брюками, и волос, которые падают на шею и лезут в лицо.
— Тебе нравится? — спрашиваю я.
— Я в восторге! — Он слегка мрачнеет. — Но лучше сними его, прежде чем выйдешь отсюда. У нашего отца глаза повсюду. Я даже боюсь, что в моём унитазе спрятана камера.
Точно.
Чары рассеиваются всего через несколько минут. Но мне не грустно. Хотя бы ненадолго побыть такой, какой я хочу быть, оказалось приятно.
Я не знаю, кем стану, когда вырасту, но надеюсь, что, кем бы я ни стала, мои братья и сестра всегда будут рядом со мной.