БОГ ЧИСТОТЫ
Отношения между Аполлоном и Артемидой — одни из самых глубоких в греческих мифах. Вместе они воплощают противоположности, которые дополняют друг друга: свет и тишину, дисциплину и инстинкт, порядок и дикую природу. И все же, как это бывает у всех братьев и сестер, между ними не обходится без соперничества и столкновений.
Аполлон
— Замороженный горошек тебе, — восклицает Тимос, бросая мне холодный пакет.
Я ловлю его на лету, скорчив гримасу.
— А тебе — грелка со льдом, — продолжает он, кидая её своей сестре.
— Почему мне горох, а ей лед? — спрашиваю я.
Я прикладываю холодный пакет к ноющей скуле; мгновенное облегчение заставляет меня издать тихий вздох.
Тимос с силой захлопывает дверцу морозилки. — Потому что ты сделал больно моей сестре. Тебе стоит благодарить судьбу за то, что я сам тебя не отделал.
— Это был спарринг, Тимми, — бурчит она, прижимая лед к щеке. — Мы и должны были делать друг другу больно.
— Мне плевать. Если бы мы шли по лесу и ветка дерева задела бы тебя по лицу, я бы вырвал это дерево с корнем.
Мне нравится Тимос, у него тот же инстинкт защиты семьи, что и у меня. Первобытный инстинкт, почти звериный, и, возможно, свойственный людям не совсем психически уравновешенным.
Я не могу это сдержать, не могу изменить. Я был таким всегда, с самого детства. В отличие от моих братьев, в приюте я никогда не надеялся на усыновление. Я не хотел найти семью, которая забрала бы меня с собой, потому что мать у меня уже была, и именно к ней я мечтал вернуться.
Я хорошо помню её зеленые глаза — такие же, как у меня. Помню, какими грустными и потухшими они были, усталыми и пустыми. Но в то же время нежными и полными надежды, особенно когда они смотрели на меня.
Социальные службы забрали меня, потому что мать страдала тяжелой депрессией, не позволявшей ей заботиться о ребенке. И все же я всегда чувствовал её любовь. До сих пор помню её крики и плач, когда меня уводили из той маленькой квартирки, где мы жили.
Я уверен в её любви, потому что, когда она забывала меня покормить, она потом просила прощения и бежала к соседке, умоляя выделить мне место за столом с их семьей.
Я уверен в ней, потому что, если она не давала мне еды, то только потому, что сама лежала в кровати, уставившись в пустоту, и не могла заставить себя встать.
Я уверен в ней, потому что бывали дни, когда она, стиснув зубы, выводила меня погулять в парк. Это всегда длилось недолго. Она не любила показываться людям на глаза, потому что они понимали лучше меня, что с ней не так, и осуждали её. Сальные, ломкие волосы, старая одежда, неопрятность человека, у которого нет сил даже на то, чтобы принять душ.
Я любил её, потому что знал: она всегда делала всё, что было в её силах, теми средствами, которыми располагала.
Моя биологическая мать любила меня, но её психическое состояние не позволяло ей это доказать. Я спрашивал о ней каждый божий день, проведенный в приюте, пока Александрия, настоятельница, не ответила мне: «Для тебя нашлась семья. Вот увидишь, ты будешь счастлив».
Знаменитые последние слова — перед тем как меня усыновил псих и я обрек себя на ужасную жизнь.
Я больше никогда ничего о ней не слышал, даже не знаю, жива ли она. Я вырос, заботясь о своих братьях и сестрах, но часть моего сердца оплакивала женщину, которая осталась одна. Если бы меня не забрали у неё, я мог бы ей помочь. Мог бы что-то сделать.
Я потерял мать, и это послужило мне уроком.
Я потерял Афродиту, и это — постоянное напоминание о том, что я должен сделать всё, что в моих силах, чтобы больше ни с кем не прощаться.
Когда я видел, как она умирает, я боялся, что умру вместе с ней. Когда я слышал, как Гермес кричит от боли, моё горло горело так, будто кричал я сам. Когда я видел чувство вины в глазах Афины, я мечтал отмотать время назад и нажать на курок вместо неё, лишь бы избавить её от этого бремени и взвалить его на себя. Но когда Хайдес заплакал, я не смог сдержаться и заплакал вместе с ним.
Хайдес — моё отражение. Каждое подлое действие, которое мне приходилось совершать, было сделано ради его спасения.
Я бы никогда не повернул назад. Я ни о чем не жалею. Не жалею даже о том, что притворился, будто вешаю их всех — этих дегенератов, неспособных выжить без меня.
Никто не отнимет у меня моих братьев.
Никто не отнимет у меня то, что осталось от моей семьи.
Если мне придется убить ради них — я убью. Если мне придется умереть ради них — я умру.
Поэтому мне до сих пор трудно доверять Лав и Тимосу Лиакосам и ЦРУ в целом. Мне приходится повторять себе каждый час, что они действительно хотят нам помочь, а не подставить нас всех, иначе я рискую окончательно сойти с ума.
Кто-то считает меня параноиком, но мой мозг никогда не перестает заставлять меня сомневаться в других.
Я не доверяю никому. И так будет всегда.
— Прости, что сделал тебе больно, агент, — бормочу я после нескольких секунд тишины.
Лав закатывает глаза. — А мне не жаль, что я сделала больно тебе.
— Ты кажешься слишком нервной, агент, — подначиваю я её.
— Как думаешь, ты когда-нибудь назовешь меня по имени?
— Вау, — вмешивается Арес, сидящий на полу с видом человека, наслаждающегося шоу. — Так ты её бил во всю силу? Серьезно? Аполлон, ты уверен, что тебе вообще нравятся девчонки?
Будь моя воля, я бы его придушил. Но Хелл любит его, и я никогда не причиню ей боли. Надеюсь ради него, что она не умрет раньше времени, иначе я воспользуюсь случаем и отвешу ему все те удары, которые сдерживаю с самого нашего знакомства.
Я вовсе не вкладывал всю силу в спарринг, я же не идиот. Я бы точно переломал ей кости. Тем не менее должен признать: она хороша. Ей еще много нужно тренироваться, но она подвижна и умеет предугадывать ходы. Зрелище, которое не раз едва не отвлекало меня.
— Вообще-то, выиграла я, — вставляет Лав.
— Я бы сказал, что это была ничья, агент.
— Выиграла я, — настаивает она.
У меня вырывается слабая усмешка. — Ладно, твоя взяла.
На мгновение наши взгляды встречаются. Её щеки раскраснелись, грудь вспотела, капелька пота скользит в ложбинку между грудей и скрывается из виду.
— Эй, Джаред, на что ты так пристально пялишься? — приводит меня в чувство Арес.
Я хватаю подушку с дивана и швыряю её, даже не проверяя траекторию. Довольно ухмыляюсь, когда Арес чертыхается — значит, попал точно в цель.
— Мне вот тоже любопытно, — подает голос Тимос. — На что это он так пристально смотрел?
Я вздыхаю и делаю глоток воды из бутылки, которую стащил из холодильника.
И как раз в тот момент, когда я сглатываю холодную жидкость, Арес отвечает: — Он пялился на сиськи твоей сестры.
Вода попадает не в то горло. Я начинаю кашлять, судорожно хватая воздух, пока Арес ржет как ребенок, а Лав уставилась на меня своими огромными зелеными глазами.
— Это неправда, — пытаюсь я защититься между приступами кашля.
— Аполлон, да брось, не стесняйся. У тебя же яйца размером с баскетбольные мячи. Естественно, у тебя есть определенные порывы. Наоборот, меня очень радует, что и ты их проявляешь.
Подушек больше не осталось, поэтому я хватаю бутылку с водой и швыряю в него. Арес уворачивается, но предмет попадает ему прямо в грудь.
Уголок рта Тимоса приподнят — редкий случай, когда я вижу его с более расслабленным выражением лица. Лав тоже выглядит забавленной этой сценой: она всё еще держит лед у лица и не сводит с меня глаз.
Я уже собираюсь снова начать оправдываться, когда два резких удара в дверь заставляют нас подскочить. Я мгновенно поворачиваю голову ко входу и двигаюсь быстрее Тимоса.
Вся моя тревога утихает, когда до меня доносится голос Хайдеса: — Это мы. Открывайте, живо!
— Да что там еще за чертовщина творится? — шипит Тимос.
Пришли действительно все: братья и кузены в полном составе, тут даже Дионис вместе с Хейвен, Лиамом и Хелл. Не хватает только Зевса — на инвалидном кресле ему не подняться по лестницам этого здания.
Ни у кого из них нет обнадеживающего выражения лица.
Хелл протискивается вперед и бросается к Аресу, сжимая его в объятиях. Он целует её в макушку, в её каре, будто не видел целую вечность. Хоть кто-то здесь счастлив.
— Ты в телефон заглядывал? — спрашивает Афина вместо приветствия.
Только сейчас я замечаю. У всех в руках мобильники.
— Что… — начинаю я.
— Возьми свой телефон, — командует Гермес.
Я оставил его на кухонной стойке. Тимос пододвигает его мне, и когда я разблокирую экран, я несколько секунд просто смотрю на все эти приложения.
Мне не требуется много времени, чтобы заметить его: приложение, которое я никогда не скачивал и которого раньше не видел.
«Пандора».
— Оно появилось у всех, — объясняет Хайдес. — Похоже, Уран создал его специально для нашей семьи. Оно регистрирует каждого участника и дает возможность получить доступ к тринадцати секретам Пандоры.
Приложение требует регистрации. Я закрываю его. — Ладно, тогда мы просто не будем этого делать. Всё просто.
— Всё не так просто, — бормочет Хейвен. — Если ты этого не сделаешь, приложение предупредит тебя, что в качестве наказания будет раскрыт другой секрет. В конечном счете, регистрация — это просто формальность. Оно само сканирует твое лицо и вводит данные автоматически.
Я снова открываю «Пандору», чтобы убедиться, что это правда. Через несколько мгновений на экране появляется пятиминутный обратный отсчет. Это время, оставшееся до открытия еще одного сосуда, если я не зарегистрируюсь.
— Ладно, дадим ему то, что он хочет. — Я ввожу свои имя и фамилию и позволяю сканировать лицо.
Пока идет процесс, я слышу, как Хелл пересказывает каждую деталь Аресу, держа свой телефон так, чтобы он видел всё собственными глазами.
Это похоже на соцсеть, созданную исключительно для нас. Тринадцать сосудов скрывают секреты, за исключением тех, что мы уже знаем.
И второго.
Дыхание перехватывает.
Когда я нажимаю на второй сосуд Пандоры, появляется мой секрет. Тот самый, из-за которого мне до сих пор стыдно и хочется блевать.
Медленно я поднимаю взгляд на свою семью. Руки дрожат так сильно, что я теряю хватку, и телефон падает на пол.
— Вы это прочитали?
— Нет, — спешит ответить Хейвен. — Мы пообещали друг другу, что не сделаем этого, пока ты сам не дашь разрешение.
— Вообще-то я прочитал, — признается Гермес. — Инстинктивно, не смог сдержаться.
Хайдес бросает на него свирепый взгляд.
— Я тоже прочитал, — добавляет Дионис со своим привычным скучающим видом. — Но только потому, что хотел влезть не в своё дело.
— Нис, скажи мне на ушко. Я хочу знать, — шепчет Арес, видимо, уверенный, что его никто не слышит.
Лав, Тимос, Гермес и Дионис знают мой секрет. И я недостаточно доверяю своим кузенам, чтобы поверить, будто они никогда его не прочтут, учитывая, что это приложение всегда под рукой.
— Вы пробовали его удалить? Деинсталлировать? Хоть что-нибудь? — спрашиваю я.
Хайдес медленно кивает. — Я даже сбросил телефон до заводских настроек. Приложение появляется снова. Или, скорее, оно вообще никогда не удаляется.
Это худший из моих кошмаров. Последнее, что должно было случиться в этом мире.
Внезапно мне не хватает воздуха. Я не могу допустить паническую атаку у них на глазах.
Не могу, не могу, не могу.
— Отлично! — выпаливаю я. — Читайте, смелее! Делайте что хотите, я ведь знаю, что вам не терпится остаться одним, чтобы всё выяснить. Читайте, мне плевать. К черту всё.
Я выбегаю из квартиры через дверь, ведущую на пожарную лестницу. Глубокая ночь, начинает холодать; воздух хлещет меня по лицу, принося мгновенное облегчение.
Я цепляюсь руками за перила и смотрю вниз, на дорогу под собой. Мне нужно просто дышать, нужно успокоиться.
Я не могу позволить эмоциям взять верх. Не могу потерять контроль. Не могу сорваться. Не могу дрогнуть.
— Aderfé, — бормочет кто-то за спиной. Брат.
Хайдес встает рядом, осторожно. Он даже не пытается коснуться меня — знает, как я ненавижу физический контакт в моменты, когда я не в себе.
Гермес и Афина с ним. Хейвен держится в стороне, будто до сих пор не поняла, что для меня она часть семьи и я никогда её не оттолкну.
— Теперь все узнают, — нахожу я силы прошептать.
— Никто не будет это читать, пока ты сам не захочешь, — успокаивает меня Гермес. — Прости, что я это сделал, я не хотел.
— Вы правда думаете, что они устоят перед искушением? Пусть хоть на собственной жизни клянутся, я бы не поверил.
— Мы проследим за тем, чтобы они не совали нос не в свои дела, — обещает Хайдес.
Я пожимаю плечами. Мне не нравится, когда другие должны меня защищать. Это не та роль, к которой я привык, ведь обычно на их месте нахожусь я сам. Ненавижу искать защиты. Ненавижу вызывать это сочувствие, почти жалость.
— Оставь. Неважно. Это не должно вас волновать.
— An kápoios apó emás pligotheí, tha pligothoúme óloi, — произносит Афина твердым и бесстрастным голосом.
Если больно одному из нас, больно всем. Фраза, которую первым произнес Гермес много лет назад, в одно из тех многочисленных лет, проведенных на Олимпе.
— Если это может ранить тебя, это ранит и нас, — продолжает Герм. — Твоя боль — наша. Поэтому мы проследим, чтобы никто из кузенов этого не прочел.
Мне хочется плакать. А я ненавижу плакать, всем сердцем. В последний раз я делал это после похорон Афродиты, когда просил прощения у Хейвен за то, что обманом затолкнул её брата в лабиринт.
Гермес встает рядом, он тоже не касается меня. — Тебе не обязательно рассказывать об этом, просто знай: здесь нет ничего, чего бы стоило стыдиться. Den eínai dikó sou láthos. («Это не твоя вина» по-гречески).
Я совершаю роковую ошибку и поднимаю лицо. Первые глаза, с которыми я встречаюсь — голубые глаза Гермеса, точь-в-точь как у Афри. Это разрушительная цепная реакция, потому что следом я проваливаюсь в серые глаза Хайдеса и вижу его лицо, изуродованное шрамом. Затем очередь Афины, которая смотрит на меня с несвойственной ей нежностью. И наконец — Хейвен. Моя Артемида, луна моей жизни. Единственная подруга, которая у меня когда-либо была.
Я хотел бы поверить их словам, но не могу. И я предпочитаю, чтобы они узнали мою версию, а не ту, краткую и сухую, что внутри «Пандоры».
Та фраза не отдает мне должного. Та фраза не объясняет, что за этим стоит, что я пережил.
Они мои братья, они не осудят. Они мои братья, они не испытают того отвращения к себе, которое испытываю я. Они мои братья, я могу им доверять.
Я делаю глубокий вдох и решаю изложить им свою версию событий.