КОНЕЦ ИГРЫ
«Аполлон часто становится героем пылких, но трагических историй любви — либо неразделенной, либо слишком запутанной. Дафна бежала от него, Кассандра обманула, Коронида предала, Гиацинт погиб, Кипарис покончил с собой в наказание, а Марпесса отвергла».
Лав
Часы показывают одиннадцать вечера, когда Хейдес распахивает входную дверь в холл Йеля и жестом приглашает меня войти первой. Я вполголоса благодарю его и шагаю вперед, он следует за мной.
Вокруг почти нет студентов, но те немногие, кто попадается на пути, провожают нас такими взглядами, будто мы два диких, агрессивных зверя. Хейдесу, впрочем, абсолютно плевать. Он спокойно откусывает от красного яблока, которое прихватил из кладовой ЦРУ, и неторопливо жует.
Когда мы доходим до спального крыла, тишина мне окончательно надоедает, и я киваю на фрукт: — Огрызок мне в руку вложишь, когда доешь? Мне тут нашептали, что у тебя уже есть подобный опыт.
Он улыбается. — Как ты, Лав? Устала?
Этот вопрос на миг выбивает меня из колеи. — Эм, всё в порядке. И нет, я не устала. А ты как, сам-то ок?
— Идеально. Значит, я могу сделать то, что собираюсь.
— Ты о чем говор…
Он резко вырастает прямо передо мной, когда до двери моей комнаты остается всего пара метров. — Тебе стоит пойти к Аполлону. Он на кухне клуба, карту с маршрутом найдешь в конце коридора.
— Ты с ума сошел?
— Нет. Я правда считаю, что тебе нужно пойти к моему брату, — мягко повторяет он. — Он дико на взводе. Немного компании ему точно не повредит.
Я едва сдерживаю смешок, когда отвечаю: — Ну, в таком случае я — последний человек, к которому ему стоит идти.
Пытаюсь обойти его, но Хейдес делает шаг в сторону и перекрывает дорогу. Я подаюсь вправо — он, точно мое зеркальное отражение, повторяет шаг в шаг.
— У тебя с собой нет ключей, — напоминает он. Откуда, черт возьми, он знает?
— Мне откроют…
— Не откроют. Тебе стоит пойти к Аполлону.
Клянусь, если он скажет это еще хоть раз…
Он натягивает капюшон своей черной худи и понимающе ухмыляется: — Если бы ты ответила, что тебе плохо или ты устала, я бы отвязался. Но раз уж это не так… я абсолютно уверен, что тебе нужно пойти к моему брату.
Это выглядит настолько мило, что я на секунду даже забываю, что злюсь на него. У Хейдеса Лайвли может быть раздутое до небес эго, но у него золотое сердце, и он чертовски хорошо умеет ладить с людьми. Его присутствие в комнате ощущается кожей — от него так и веет каким-то внутренним позитивом и уютом.
Но прямо сейчас мне безумно хочется его стукнуть.
Он начинает пятиться назад, не оборачиваясь. Его ухмылка становится всё шире, обнажая идеально ровные зубы.
— Да брось, агент. Мы оба знаем, что я делаю тебе услугу, подкидывая отличный предлог побыть с Аполлоном. Я ведь знаю, что в глубине души ты сама этого хочешь.
— Я…
— Считай, что я тебя заставил, Лав. — Он картинно вскидывает руки. — Ты делаешь это не потому, что это твое желание. — Он заговорщически мне подмигивает. — Ты полностью оправдана.
У меня нет возможности возразить, потому что в конце коридора со скрипом открывается дверь, ведущая во внутренний двор. Огненно-рыжую копну Хейвен ни с чем не перепутаешь даже со стометрового расстояния.
Хейдес подходит к ней и нежно целует в щеку. Она в ответ нагло отбирает у него яблоко и принимается доедать оставшуюся половину.
Они лишь мимолетно машут мне на прощание, прежде чем скрыться из виду.
Эти двое действительно очень странные.
Я пытаюсь постучать в дверь своей комнаты, но ответом мне служит глухое молчание. Неужели я и правда осталась взаперти? Они что, разыграли этот целый спектакль только для того, чтобы выпихнуть меня к Аполлону?
Да никогда в жизни я не поддамся на это. Я не позволю манипулировать собой в таком…
К черту всё, я иду к Аполлону.
В несколько широких шагов я добираюсь до карты, как и советовал Хейдес. Быстрого взгляда хватает, чтобы сориентироваться и выбрать нужное направление.
Я сразу понимаю, что пришла на место, когда оказываюсь в крыле со студиями для внеклассных занятий. На долю секунды у меня возникает искушение толкнуть дверь музыкального класса, сесть за пианино… Но это глупость. Я не прикасалась к клавишам со дня похорон отца.
Остановившись у кулинарного класса, я замираю на пороге. Заглядываю в приоткрытую щель и тут же замечаю фигуру Аполлона.
На нем белый фартук, надетый поверх одной из его привычных элегантных рубашек. Рукава закатаны до локтей, обнажая бледные, мускулистые предплечья. Волосы распущены и падают на лицо, пока он яростно взбивает миксером тесто в глубокой миске.
Я отчетливо вижу, как его губы быстро шевелятся, будто он спорит сам с собой. Его руки двигаются как-то рвано, неловко — в каждом жесте сквозит жуткое нервное напряжение.
Когда стеклянная чаша внезапно заваливается набок, Аполлон так и застывает на месте. Он неподвижно смотрит на неё, низко опустив голову и всё еще сжимая в пальцах жужжащий миксер. Затем глухо матерится и делает глубокий вдох.
Сердце отчаянно твердит мне: войди и помоги ему.
Стоит мне сделать несколько шагов, как он поворачивает голову в мою сторону. Мы не произносим ни слова, просто смотрим друг на друга, пока я не снимаю со стены один из чистых фартуков и не завязываю его на талии.
Аполлон тут же отступает, освобождая мне место у рабочего стола. Я забираю из его рук миксер и возвращаю миску в вертикальное положение. В готовке я разбираюсь так себе, но я сотни раз наблюдала за мамой, когда она пекла что-то к праздникам.
Я неуверенно запускаю венчики. И в этот момент спиной ощущаю внезапный прилив тепла, от которого все мои мышцы мгновенно каменеют.
В мгновение ока мои кудри приподнимаются над шеей. Аполлон бережно собирает их в высокий, но свободный хвост. Делает ровно три оборота резинки — я мысленно считаю их, точно так же, как считала, когда он собирал собственные волосы, — и отпускает.
Он остается стоять прямо за моей спиной, вплотную прижимаясь своим прессом к моим лопаткам. С двух сторон от меня появляются его сильные руки: левая упирается в испачканную мукой столешницу, а правая накрывает мою ладонь, аккуратно направляя движения миксера, чтобы правильно вымесить тесто.
Я чувствую его горячее дыхание в ямке у себя на шее, а его парфюм звучит настолько интенсивно, что полностью перебивает сладкий запах выпечки.
— Круговыми движениями, — шепчет он, ведя мою руку. — Не торопись.
Торопиться закончить и отойти? Это последнее, чего мне сейчас хочется, Аполлон, поверь мне.
— Akrivós, polý kaló.
Он разрывает контакт лишь для того, чтобы дотянуться до лотка с яйцами. Ловко разбивает одно о край стола и выпускает содержимое прямо в миску.
— Теперь добавляем яйца, строго по одному, и следим, чтобы всё хорошо взбилось, — негромко комментирует он, сосредоточенно глядя на тесто.
Я слегка поворачиваю голову, ловя профиль его лица. Его зеленые глаза полуприкрыты, взгляд намертво прикован к крутящимся венчикам миксера в моей руке. Его левая ладонь, опирающаяся на стол, полностью отрезает мне пути к отступлению и сейчас кажется невыносимо близкой к моему бедру.
Я окончательно теряю концентрацию. В моей голове не остается ничего, кроме длинных, изящных пальцев Аполлона, мерно постукивающих по столешнице, и серебряного кольца на его указательном пальце. Существуют лишь эти жалкие миллиметры, отделяющие его руку от моего тела.
— Агент? — тихо зовет он, возвращая меня к реальности.
Я вздрагиваю так резко и ощутимо, что его свободная рука мгновенно перехватывает меня за талию — видимо, испугавшись, что я потеряю равновесие.
Нас разделяют два слоя плотной ткани фартуков, но мне кажется, будто его пальцы впиваются прямо в мою обнаженную кожу.
Сухо откашлявшись, я заставляю себя продолжить взбивать тесто, и следующие несколько минут — это всё, что мы себе позволяем. Молча готовить этот чертов десерт, не издавая ни звука.
Внезапно губы Аполлона находят мое ухо и касаются его самым краем. — Обычно готовка меня успокаивает. Когда я злюсь, нервничаю, когда на взводе или когда мне грустно… Она дарит мне покой. Но сегодня я умудрился сжечь пирог и косячу во всем, к чему притрагиваюсь, — признается он. — Это невыносимо бесит.
Я с трудом сглатываю слюну, главным образом потому, что, даже договорив, он так и не отстраняется от моего уха.
— Я не видела тебя четыре дня, — наконец выдавливаю я. — Чем ты занимался?
— Бегал, — отвечает он, и его пальцы на моей талии сжимаются чуть увереннее. — Тренировался. Много думал. Мой стандартный набор.
— Понятно. — Я заставляю себя выдавить подобие смешка.
— А еще я каждый божий день пек эти чертовы капкейки «красный бархат», — глухо рычит он, словно сам уже устал от собственного бессилия. — С единственной целью — принести их тебе.
— Аполлон…
— И я задолбал собственного брата, — добавляет он в порыве внезапной откровенности. — Допрашивал его каждый день: как ты? Не кажется ли ты ему грустной, взвинченной, злой… Заметил ли он в тебе хотя бы малейший след хоть какого-то негативного чувства.
От этого признания я едва не выпускаю миску из рук. Аполлон вовремя спасает положение: убирает руку с моего бедра и накрывает мою ладонь, крепко прижимая её к краю чаши с тестом.
— Какому… какому брату? — запинаясь, бормочу я.
— Хейдесу. И Гермесу тоже, просто чтобы выслушать больше одного мнения.
Покончив с последним яйцом, Аполлон нажимает кнопку на миксере и выключает прибор.
Когда он пытается выпустить меня из своих объятий, я его останавливаю. Хватаю его за руку и возвращаю её обратно на столешницу, поверх своей ладони. Мне кажется, я слышу, как он задерживает дыхание, а затем шумно выпускает воздух.
— И что они тебе сказали?
— Что ты выглядела абсолютно не в духе и было предельно ясно, что тебя что-то глубоко тревожит.
Я выдавливаю безрадостную улыбку. — Надо же, какой сюрприз…
— Повернись, — приказывает он.
Я опускаю взгляд на тесто. — Мне кажется, десерт еще не готов.
— Повернись и посмотри на меня, Лав. — Его голос слегка подрагивает, возможно, от внезапного прилива робости. — Пожалуйста.
Лав.
Мое имя в его устах звучит так правильно, будто до сегодняшнего дня никто в мире не произносил его как надо.
Я не хочу поворачиваться. Не потому, что мне не хочется смотреть на это до безумия идеальное и грустное лицо, а потому, что сдерживать себя становится всё труднее. И всё же я подчиняюсь.
Аполлон не двигается ни на миллиметр, пока я разворачиваюсь и прислоняюсь спиной к краю стола. Он по-прежнему держит меня в кольце своих рук, отрезая любые пути к бегству.
Когда наши глаза встречаются, его тонкие губы приоткрываются, но он не издает ни звука.
Теперь, когда я стою к нему вплотную и верхний свет хорошо освещает его лицо, я замечаю это: лиловатый синяк на правой скуле.
Прежде чем я успеваю взять себя в руки, моя ладонь сама тянется вперед, и я мягко касаюсь поврежденной кожи. — Где это ты так? Кто тебя разукрасил?
То, как он невольно улыбается в ответ, заставляет мое сердце таять. На его осунувшихся щеках проступают очаровательные ямочки. — А что, агент, хочешь пойти и отомстить за меня?
— Только назови мне имя.
Его улыбка становится еще шире.
— Чего ты смеешься? Думаешь, я не способна? — подначиваю я его.
Он хмурит брови. — Ты прекрасно знаешь, что я считаю тебя способной на очень многое. Ты задаешь мне эти вопросы просто чтобы напроситься на комплимент?
Я лишь веду плечами, не собираясь облегчать ему задачу. — Так кто это был?
— Никто. Ударился во время тренировки. На самом деле, довольно жалкое зрелище.
— Не могу себе представить, чтобы Аполлон Лайвли совершил столь нелепую ошибку.
Он наклоняет голову, и длинные пряди падают ему на лоб. Тонкий аромат его шампуня щекочет мне ноздри, и мне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не потянуться к нему и не вдохнуть этот запах глубже.
— Трудно концентрироваться, когда в голове крутится одна-единственная мысль.
— Понимаю, — шепчу я.
Его зеленые глаза тут же находят мои. В них одновременно светятся и надежда, и тоска. Это одна из тех вещей, которые всегда поражали меня в этом парне, — вечная, неискоренимая грусть, сквозившая в его взгляде.
— В больнице я вел себя слишком агрессивно, — признается он.
Я киваю. — Это точно. Бедная бутылка воды вообще была ни в чем не виновата. А ты швырнул её в стену…
Он перебивает меня: — Я не должен был так с тобой обходиться. Даже если я до сих пор считаю, что вы обязаны были пристрелить Локи.
Что ж, мы наконец подошли к моменту примирения, когда каждый признает свои ошибки.
Я готова сделать шаг назад вместе с ним. Люди, которые так поступают, не отдаляются — наоборот, они становятся ближе.
— Я буду делиться с тобой и твоей семьей всем, чем только смогу. Мы с Тимосом будем это делать, — твердо говорю я. — Мы посветим вас в курс дела, как и поступали с самого начала. Но строго в допустимых рамках. Нам нельзя совершать промахи, потому что если нас отстранят от службы… это значит, что мы больше не сможем вам помогать. Это значит, что нам придется исчезнуть из вашей жизни и мы не сможем сообщать вам, что замышляет управление. Ты ведь понимаешь это?
— Понимаю, — без колебаний отвечает он. — Но факт остается фактом: на твоем месте я бы его пристрелил. Ты понимаешь меня?
— Понимаю.
Мы продолжаем изучать друг друга, словно подспудно ожидая, что сейчас снова вспыхнет ссора. Два враждующих хищника, которые ходят кругами и ждут нападения противника, готовые драться за свою территорию.
Но этого не происходит.
— Мне жаль, — тихо добавляю я в конце концов. — Я ни на день не переставала думать о нашей размолвке. Я прокручивала её в голове бесконечно. Могу пересказать тебе всё по ролям.
— Мы вот такие, — вздыхает он. — Я ведь прав, агент? Мы спорим, сталкиваемся лбами, редко соглашаемся друг с другом, и порой наши мнения кардинально расходятся. И всё же…
— И всё же? — подгоняю я его, не в силах ждать.
— И всё же я лучше буду цапаться с тобой как кошка с собакой, орать друг на друга и выслушивать твои злые угрозы, чем лишусь возможности вообще с тобой разговаривать. Я предпочитаю, чтобы ты была рядом — пусть даже чертовски обозленная.
Я чувствую, как к щекам приливает кровь. Волна жара охватывает всё тело, зарождаясь где-то внизу живота и поднимаясь выше, удушающей хваткой перехватывая горло.
— Это ведь повторится, да? — едва слышно шепчу я. — Мы еще не раз поссоримся.
Он понимающе и нежно кивает: — О, не сомневаюсь, агент Лиакос. И я готов спорить с тобой еще хоть тысячу раз, при условии, что мириться мы будем именно вот так.
Он опускает взгляд на то, как близко соприкасаются наши тела, на свои руки, которые перекрывают мне любой выход и едва уловимо касаются моих бедер. Кончик его носа мажет по моей щеке. Это мимолетное, невинное прикосновение, но от него у меня едва не подкашиваются ноги.
Мне мало этого.
— И это тот самый момент, когда ты должен сказать мне, что я обязана пойти к Гермесу и выполнять свою работу?
Его кадык дергается. — Это тот момент, когда я должен сказать тебе, что тебе пора идти к моему брату и присматривать за ним, да, — шепчет он, и его голос звучит хрипло и глубоко. — В то время как внутри себя я веду жестокую войну с ревностью и заставляю себя отпустить тебя, чтобы ты ушла отсюда.
— Им занимается Тимос. Гермес в безопасности.
Что-то резко меняется в выражении его лица. И он даже не пытается это скрыть. — Отлично. — Он шумно сглатывает. — В смысле, отлично, что мой брат в безопасности.
— Видишь? Я не разбила ему сердце, как ты так сильно боялся.
Я прекрасно помню, когда он мне это высказал. Мы были на стрельбище, и он как раз упрекнул меня в том, что видел, как мы «играли» в их комнате в Йеле.
Аполлон медленно кивает, задумчиво покусывая губу. — На самом деле, тогда я сказал тебе, что беспокоился вовсе не за его сердце. А за свое. — Он пригвоздил меня к месту своим взглядом. — И судя по всему, ты всё еще можешь разбить его, агент Лиакос.
От его признания у меня перехватывает дыхание, а воздух застревает в груди — я едва не задыхаюсь, рискуя выставить себя в самом дурацком свете. Я отчаянно пытаюсь сохранить ту маску невозмутимости, которой так горжусь, но это свыше моих сил.
Единственный способ не сломаться под этим напором — быть столь же честной, как и он.
— Знаешь что, Аполлон? — Я слегка наклоняю голову набок. — К черту всех, кто не выбрал тебя в прошлом. Прямо сейчас я здесь, с тобой. И мне безумно хочется узнать: когда, блять, ты наконец решишься меня поцеловать?
Его глаза полуприкрываются, подернувшись дымкой желания, а на щеках проступает румянец, который с каждой секундой становится всё ярче и горячее.
Он словно… цепенеет. Не в силах произнести ни слова, ни пошевелить пальцем.
Тогда я сама набираюсь смелости и ладонью упираюсь в его татуированную грудь. Скольжу пальцами под фартук, просовываю руку под прохладную ткань рубашки и касаюсь его гладкой кожи. Там, под моими пальцами, бешено и гулко стучит его сердце.
— Я здесь не для того, чтобы делать тебе больно, — обещаю я. — Я не хочу разбивать тебе сердце. Не хочу идти к твоему брату. Не хочу с тобой ругаться. Не хочу разочаровывать тебя. Я просто хочу, чтобы ты меня поцеловал. И обнял. Мне до безумия, до крика, до судорог нужно, чтобы ты…
Аполлон опускает голову и утыкается лбом в мой лоб, издавая глухой, сдавленный стон. Он выдыхает так тяжело, будто заново переживает мучительную боль: — Agápi.
— Да?
Его веки плотно сомкнуты. — Me trelaíneis. («Ты сводишь меня с ума» — по-гречески).
— An den me filíseis, tha to káno. («Если ты меня не поцелуешь, это сделаю я» — по-гречески).
Он подается вперед, но вовсе не для того, чтобы меня поцеловать. Одним резким взмахом руки он сносит со столешницы абсолютно всё, что на ней стояло. Чаша с тестом, кухонная утварь, остатки муки, формочки для выпечки… что-то с грохотом катится по столу, что-то летит прямо на пол.
В следующее мгновение его руки перехватывают мою талию, он приподнимает меня и усаживает на уже пустой стол. Переместив ладони на мои колени, он широко разводит мои ноги в стороны и вклинивается между ними, намертво прижимаясь своим телом к моему. Он настолько высокий, что даже сейчас, когда я сижу на возвышении, я оказываюсь выше него всего на какую-то пару сантиметров. Он наклоняет лицо ко мне, его пальцы намертво вцепились в мои колени.
— Можно мне дотронуться до тебя? Я до смерти хочу коснуться твоего тела, Лав, — шепчет он с внезапной робостью, хотя его глаза в этот момент кричат о самых греховных желаниях.
Я лишь безмолвно киваю — просто потому, что если я открою рот, то начну умолять его прикоснуться ко мне. Провести ладонями по каждому сантиметру моей кожи.
Он не медлит ни секунды. От коленей его ладони скользят вверх по моим бедрам, медленно оглаживая их по всей длине. Замерев у самого паха, он крупно вздрагивает.
На его лице появляется дерзкая, самовлюбленная ухмылка — из тех, что призваны раззадорить и лишить последних крох рассудка.
— Ты правда этого хочешь? — спрашивает он.
— Черт возьми, Аполлон, да.
— И завтра я не застану тебя со своим братом?
Он придвигается еще ближе, его взгляд намертво прикован к моим губам. Повинуясь инстинкту, я запускаю руку ему в затылок, перебирая пальцами мягкие пряди волос. Слегка тяну их назад, не в силах иначе выплеснуть то дикое напряжение и фрустрацию, что копились во мне всё это время.
— Я знаю, что тебе тяжело доверять кому-то, кроме своих братьев, — шепчу я. — Я всё понимаю и не жду, что со мной всё сразу будет иначе. Но если ты действительно хочешь поцеловать меня так же сильно, как хочу этого я, — сделай это. Позволь себе.
Его челюсть каменеет, он молча и размеренно переваривает мои слова.
— Áse me na sou deíxo óti den thélo na se pligóso. («Позволь мне показать тебе, что я не хочу делать тебе больно» — по-гречески).
Он облизывает губы и делает глубокий вдох.
— Min me pligóseis, Agápi, se parakaló. («Не делай мне больно, Лав, прошу тебя» — по-гречески).
Когда я подаюсь навстречу, чтобы наконец уничтожить это расстояние между нами, он слегка отстраняется с недовольным видом.
Я едва сдерживаю раздраженный вздох. — Да почему опять?
Он убирает ладонь с моего бедра и подушечками пальцев едва уловимо касается моей обнаженной ключицы. Слегка постукивает по коже, а затем перемещает руку к основанию шеи. И в тот момент, когда я жду, что он продолжит ласку, его пальцы властно сжимаются на моем горле.
В его глазах вспыхивает обжигающее, неистовое вожделение. Я замираю от изумления по одной простой причине: ни один мужчина в жизни еще не смотрел на меня так. Ни один мужчина, даже на словах, не демонстрировал мне и сотой доли той страсти, которую Аполлон сейчас транслирует одним лишь взглядом.
— Потому что мне до безумия нравится видеть, как сильно ты меня хочешь. Мне нравится то, как ты ждешь моего поцелуя. Я схожу с ума от твоих приоткрытых губ, которые только и мечтают прижаться к моим. Я хочу продлить этот момент, хочу еще немного налюбоваться желанием на твоем потрясающем лице. Хочу насладиться зрелищем этой удивительной, чувственной, сильной и сумасшедшей женщины… которая хочет меня. Можно, агент? Подаришь мне еще несколько секунд?
Мое сердце колотится так бешено, что мне становится страшно за свой пульс.
— Можно, но поторапливайся.
Он улыбается и крепче сжимает мою талию. — Но ты не переставай так на меня смотреть. Продолжай смотреть на меня именно так.
Не думаю, что смогла бы остановиться, даже если бы очень попыталась. Я так долго и упорно боролась с влечением к нему, что теперь мне хочется просто сдаться и пойти на дно.
— Brávo, gia aftí akrivós tin emfánisi miláo. («Браво, именно об этом взгляде я и говорю» — по-гречески).
Никакое это не браво. Потому что я снова не выдерживаю. Я подаюсь вперед, намереваясь наконец коснуться его губ, а он…
Снова уклоняется.
И при этом позволяет себе тихонько хмыкнуть.
Воспользовавшись его секундным отвлечением, я молниеносным движением выхватываю пистолет из переднего кармана брюк. Не снимая с предохранителя, я с силой утыкаю дуло прямо ему в живот.
— Хватит бегать от меня ради провокации, целуй уже, — угрожаю я.
Аполлон перестает смеяться, но на его лице расплывается очаровательная улыбка, являя миру глубокие ямочки. — Да, ты определенно сумасшедшая, агент. Как раз в моем вкусе.
Он наклоняется для поцелуя, но на сей раз его останавливаю я. Слегка надавливаю стволом оружия ему в ребра и выгибаю бровь. — Лав. Называй меня Лав.
Он усмехается. — Amore, — произносит он по-итальянски, но с забавным американским акцентом.
Его хватка на моей шее усиливается, и он рывком притягивает меня к себе. Но вопреки резкости этого жеста, наши губы встречаются с удивительной нежностью. В том, как мы начинаем этот поцелуй, столько трепета, что я мгновенно выпускаю пистолет из рук и обвиваю руками его шею, отвечая на его напор.
Аполлон сжимает мою талию, вжимаясь в меня всем телом до тех пор, пока это физически возможно. И всё равно кажется, что ему этого мало.
Влажный стук наших губ — единственный звук, который я слышу; он заполняет всё пространство вокруг, пуская по моим рукам толпы мурашек. Его рот мягкий, он движется уверенно и безошибочно, будто точно знает, в каком направлении вести. Будто он заранее выучил идеальный способ свести меня с ума и сделать этот поцелуй лучшим из всех, что я когда-либо получала.
Зная о его прошлом и его весьма специфическом отношении к сексу, я заставляю себя сдерживаться, чтобы не обхватить ногами его бедра и не прижаться к нему всем естеством. Я даже не пытаюсь углубить поцелуй языком, потому что боюсь напортить и не оставить ему того времени, в котором он так нуждается.
Я полностью отдаю ему контроль — ведь у него его никогда не было.
И Аполлон, кажется, это ценит. Он отрывается от моих губ и переключается на шею, жадно впиваясь в неё зубами. Он вжимается губами в мою кожу, властно и ритмично лаская её языком, слегка прикусывает кончиками зубов, но аккуратно, стараясь не поранить.
Я запрокидываю голову назад, сильнее сжимая пальцами его длинные волосы, и с моих губ срывается тихий стон.
Звук моего наслаждения заставляет его на секунду замереть, а затем с еще большим неистовством ринуться в атаку. Он подхватывает мое правое бедро, приподнимает его и направляет так, чтобы я обхватила его талию. Подавшись вперед, я отчетливо ощущаю его твердость сквозь ткань брюк.
Он застывает, глядя на меня. Одна его рука лежит на моей ноге, другая обхватывает мое лицо. Он слегка поворачивает мою голову, чтобы иметь возможность своими потрясающими зелеными глазами изучить каждую деталь, каждую черточку.
На его левой щеке проступает ямочка.
— Что такое? — выдыхаю я, тяжело дыша. — Неужели ты уже выдохся?
Вместо ответа он резко впивается в мой рот, с ходу размыкая мои губы кончиком языка. Его длинные пальцы зарываются в мои кудри на затылке, фиксируя голову и делая поцелуй еще глубже.
Если до этого всё было нежно и глубоко, то теперь это становится откровенно порочно. Такой грубый, напористый поцелуй никак не вяжется с образом утонченного Аполлона.
Он не дает мне ни единого шанса перевести дыхание. Ловит и глушит мои стоны своим языком, шумно и страстно выдыхая сам, словно ему абсолютно плевать, если нас кто-то услышит.
Я первая разрываю этот контакт, но исключительно ради того, чтобы впустить хоть немного кислорода в легкие. Он выжал меня до капли, и я готова позволить ему сделать это снова. Каждую чертову секунду, когда он только пожелает.
Его грудная клетка тоже ходит ходуном. Его волосы дико растрепаны после того, как я раз за разом пропускала их сквозь пальцы и тянула на себя. И сейчас он выглядит еще красивее, чем прежде.
Он настолько чертовски красив, что я искренне не понимаю, как ни одна женщина до меня не возжелала его с такой же силой.
— Ты в порядке? — наконец спрашивает он, заметив мое молчание.
Я киваю. — Я изо всех сил борюсь с желанием содрать с тебя одежду, Аполлон Лайвли. Так что оставь меня в покое.
Он краснеет так стремительно и с таким обезоруживающе смущенным видом, что мое сердце окончательно капитулирует. К черту его, его порочные поцелуи и эту его внезапную робость.
В этот момент меня словно обухом по голове бьет внезапное осознание: он никогда раньше этого не чувствовал. Он никогда не чувствовал себя настолько желанным. И, возможно, сегодня вечером он подарил мне крошечную крупицу своего драгоценного, тщательно охраняемого доверия.
Мы сидим неподвижно, просто глядя друг на друга и легонько соприкасаясь пальцами. Молчание затягивается настолько, а я к такому не привыкла, что в конце концов мне приходится прочистить горло.
Он моментально считывает мой невысказанный вопрос. — Чего ты хочешь, агент? Хочешь закончить торт, который мы начали, хочешь пойти спать или…
Я хватаю его за воротник рубашки, притягиваю к себе и шепчу прямо в губы: — Я хочу еще один поцелуй, Аполлон. А потом, пожалуй, я бы очень хотела наконец попробовать один из тех твоих чертовых капкейков «красный бархат».
Я уже практически целую его, когда он успевает выдохнуть: — Всё, что пожелаешь, Лав.