СЕГОДНЯ Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ НЕВЕРОЯТНО СМЕЛЫМ
Eosforo, по-гречески Eōsphoros, «несущий зарю» — персонификация утренней звезды, то есть планеты Венера, видимой перед рассветом. На латынь переводится как Люцифер с тем же значением, до того как имя обрело христианскую коннотацию. Сын Авроры (Эос) и, по некоторым источникам, титана Астрея, он — второстепенное божество, но наделённое большим символическим значением: сияющая красота, предвестие дня, порог между ночью и светом.
Олимп, июнь 2021
Говорят, первая любовь не забывается никогда. Забывают, правда, уточнить: так происходит, только когда она причиняет боль. Только когда она заканчивается и разрывает тебя напополам.
Впрочем, лучше всего мы помним именно болезненные моменты.
И потому мы делаем снимки, надеясь навсегда увековечить счастливые мгновения жизни, ведь мы боимся забыть, что действительно проживали их.
Несчастным же секундам память не нужна. Они вжигаются в разум и цепляются за него изо всех сил.
Это история первой любви, но расскажет вам её не Гермес. Его счастливые воспоминания отравлены и искажены.
НОЧЬ
— Так, я уже второй раз за сутки вижу тебя в кепке. Почему?
Это были первые слова, с которыми Имерос, бармен из игрового зала Афродиты, обратился к Гермесу, смерив его критическим взглядом.
Тот неловко поправил на голове лиловую панаму-bucket. — Не суй нос не в своё дело.
Когда бармен потянулся, чтобы сдёрнуть её, Гермес резко отшатнулся.
Правда заключалась в том, что он проиграл пари Хайдесу. Пари, в победе которого был уверен на сто процентов. Наказанием было бриться налысо, и Гермес уже предвкушал, как посмотрит на Хайдеса без его шевелюры, которую тот любил больше собственной жизни.
В итоге лишаться своих роскошных пышных белокурых кудрей пришлось самому Гермесу, и, вместо того чтобы показываться людям в таком виде, он разгуливал в нелепом головном уборе.
Впрочем, Гермес Лайвли не смог бы стать уродом ни при каких обстоятельствах.
Ангельские черты лица, аккуратный изящный носик и глаза — синие, как самое чистое небо. Зато характер — чистого воды чертёнок-искуситель. Именно этот дихотомический контраст между внешностью и нутром пленил людей больше всего. Иммунитета не было ни у кого.
— Всё ещё в шляпе?
Гермес повернулся и встретился с любопытствующим взглядом своей сестры-близнеца. Её длинные светлые волосы спадали локонами на плечи, облегаемые коротким красным платьем с блестками.
Он схватил её за руку и крутанул вокруг своей оси. — Ты великолепна, очаровательна, божественный сон, самая красивая женщина на всей Земле.
Она рассмеялась, заливаясь румянцем: — Прекрати.
— Ладно, только не заносись: ты просто похожа на меня. Вот почему ты так хороша, — добавил он.
Афродита запустила руку в вырез рубашки Гермеса, расстёгнутой до середины груди, и коварно ужалила его за сосок. Он отскочил, как ужаленный.
— Ну же, утешайся мыслью, что ты умнее меня! — крикнул он ей, подпрыгивая на месте.
Привыкший к этой парочке Имерос наблюдал за сценой с улыбкой, не прерывая приготовления коктейлей.
Каждый вечер всё проходило по одному сценарию: Гермес отрабатывал смену в The Lust, а затем летел в заведение сестры. Ему больше нравились здешняя атмосфера и музыка, да и держать Афри под присмотром было приятно. Обычно он опрокидывал пару напитков и шёл зажигать на танцпол.
Вот и этой ночью он растворился в раскалённой, пульсирующей массе тел, двигаясь в такт под гипнотическими вспышками света. Белая шелковая рубашка нараспашку, капли пота на белoм, глянцевом прессе, а панама начинает жутко мешать.
Не задумываясь, Гермес сорвал её и бросил прямо на пол.
Алкоголь ударил в голову, подцепил нужные струны и подарил то самое чувство, которое он так любил: ощущение невесомости. Словно он парит над землей.
Однако пару бокалов не смогли притупить его чувства. Он мгновенно ощутил движение воздуха за спиной и горячее тело, прижавшееся вплотную к его ягодицам и спине. Чужие незнакомые ладони скользнули на бёдра, пробираясь под ткань рубашки, к влажной от пота коже.
Даже сквозь толпу до него донёсся густой, яркий аромат… клубники.
Кем бы ни был этот парень, он чётко знал, как двигаться и как к нему прикасаться.
Гермес чувствовал это каждый раз, когда их кожа соприкасалась: разряд, отдающийся эхом в самых костях, электричество между их телами, которое заводило, интриговало и выжигало последние остатки здравомыслия.
На этом танцполе больше не существовало никого.
Перестала существовать даже музыка.
Губы незнакомца скользнули от ключицы по шее к самому уху Гермеса, чуть задев мочку, а затем разомкнулись, выдыхая: — Эй, Десятка. Не хочешь сыграть в одну игру?
У него был безупречный, чертовски сочный британский акцент, и каждое произнесённое слово отзывалось на коже острым, дразнящим царапаньем.
— «В игру»? — переспросил Герм. — С чего ты взял, что можешь просто подойти к Лайвли и предложить ему игру по собственной инициативе?
Незнакомец тихо усмехнулся: — Знаешь, сегодня я чувствую себя невероятно смелым.
Музыка гремела из колонок по всему залу, и людям на танцполе не было до них никакого дела. Прежде чем ответить, Гермес поднял руку и вслепую повёл ею назад, пока не нащупал его голову. Запустив пальцы в волосы парня, он притянул его ближе к себе.
— Было бы вежливо для начала хотя бы назвать своё имя.
Когда Гермес попытался повернуться, чтобы разглядеть его лицо, парень быстро перехватил одну руку с его талии и обвил его горло, фиксируя на месте и не давая оглянуться.
— Подглядывать нельзя, — промурлыкал он. — Это часть игры.
Стоит ли говорить, что к этому моменту Гермес уже окончательно потерял голову. Он был готов играть.
— Когда я работаю здесь, в зале Афродиты, меня зовут Эосфор.
— «Несущий зарю», — перевёл Гермес на автомате, заворожённый.
Это была мифологическая фигура, связываемая с «утренней звездой» — той самой планетой Венера, что появляется в первых лучах рассвета. Его общеизвестный аналог — Люцифер.
— Но моё имя при крещении… — продолжил тот, не прекращая двигаться в такт. — Люцифер. Lucifer, что на латыни означает «несущий свет».
— И в какую же игру ты хочешь со мной сыграть, Люцифер? — спросил Гермес, распаляясь всё сильнее.
Незнакомец завязал ему глаза повязкой, и его мир рухнул в непроглядную тьму.
— Не бойся, — успокоил он его. — Я не причиню тебе вреда.
— Я и не боюсь, — искренне возразил Гермес. — Вообще-то, мне начинает безумно нравиться.
Он не мог видеть его, не мог даже чувствовать выражений его лица, но был уверен: тот улыбается.
— Ты ведь всегда выигрываешь в игры, которые устраиваешь в своём зале, верна ли информация?
— Верна.
— А пробовал когда-нибудь играть с закрытыми глазами?
— Нет, это же чистое самоубийство. — Гермес вздохнул. Ему потребовалось меньше пяти секунд, чтобы принять решение. — Что ж, похоже, сегодня ночью самое время попробовать.
Люцифер держал одну руку на бедре Гермеса, а второй подхватил его противоположное запястье, потянув вперёд. Они пошли сквозь массу танцующих тел, уходя с танцпола прочь, пока не вышли на свежий, душный и влажный ночной воздух.
В то время как большинство игр его братьев проходило внутри заведения, в закрытых двориках или внутренних помещениях здания, испытания Гермеса разворачивались на крыше.
От террасы The Lust отходила узкая перекладина шириной всего в десять сантиметров, уходившая в пустоту на высоте пятнадцати метров и вешавшая к крыше ближайшего игрового зала — зала Афины.
Для шага и комплекции Гермеса это были ровно сто семнадцать шагов.
Правила было всего два: первое — пьяным не играть нельзя (играли строго под шофе). Второе — двигались строго парами. Выбранные игроки сами разбивались на дуэты, и их тела связывали друг с другом страховочной обвязкой. По мостку шли вместе, так что оплошность одного увлекала за собой и второго. Настоящее подставы.
Играли немногие, но именно поэтому приз был колоссальным.
Гермес голосом направлял Люцифера в сторону приватной зоны своего клуба. Там располагалась лишь небольшая личная комната, где он отдыхал или переодевался, а рядом с ней — лифт, ведущий прямо на крышу.
— У тебя ещё есть время отступить, — предостерёг он его, когда двери лифта начали закрываться. — У меня такое ощущение, что ты слишком симпатичный, чтобы умереть сегодня ночью.
Подушечки его пальцев тихонько забарабанили по коже Гермеса. — Боже, надеюсь, что нет. Я не могу умереть, не поцеловав тебя хотя бы разок.
Когда они поднялись на крышу, именно Люцифер заметил узкую перекладину, зависшую над карнизом в пустоте. Он оставил Гермеса на месте и достал обвязку. Не произнося ни слова, под глухие раскаты музыки, доносившиеся снизу из клуба, он связал их тела вместе на уровне талии. Помог ему первым подняться на карниз, а затем взобрался следом, прижавшись со спины.
— Люцифер?
— Да?
— Ты уверен, что…
— Начинай идти, — перебил он его.
Само собой, Гермес Лайвли и не думал пасовать. Равновесие всегда было его сильной стороной, ещё с самого детства. Он любил смотреть на мир свысока, любил находиться на высоте нескольких метров над землёй. А уж пройтись по парапету — это же чистейший укол адреналина и свободы. Но найти кого-то, кто сам предложит ему сыграть первым, перепишет правила и сделает партию ещё более опасной… от этого по костям пробегал мороз. Чистый кайф.
Он сделал глубокий вдох и оторвал ногу от земли. Перекладина была узкой, но он научился филигранно рассчитывать расстояния. Потеря зрения замедляла движения и заставляла действовать осторожнее, однако первые пять шагов дались без особого труда.
Он продолжал продвигаться вперёд, держа корпус ровно и не смещая центр тяжести. Ему приходилось балансировать не только за себя, но и за парня, привязанного к нему.
— У нас остаётся ещё сто девять шагов до финиша, — предупредил он.
— Может, тебе лучше молчать? Это может тебя отвлечь. — Перемена была ощутимой: в его голосе проскользнула самая обыкновенная тень сомнения. Гермес скорее обеспокоился бы, будь всё наоборот.
Он тихо фыркнул, приостановившись, потому что тело едва заметно дрогнуло. — Отвлечь? О, разговор на меня так точно не действует. Вообще-то… — Он сделал новый шаг и возобновил движение. — Я мог бы простоять здесь и выложить тебе, что золотой — мой любимый цвет, а сразу за ним идёт пастельно-жёлтый, и что ночь — моё самое любимое время суток. Мог бы сказать, что я безумею по сладкому и, если бы мог, навсегда отказался бы от солёного. Обожаю заварной крем и горький шоколад, желательно с фундуком. А ещё обожаю спать — особенно зимой, после сытного обеда, под мерное тиканье настенных часов. Терпеть не могу море, пляжи и песок с его песчинками, которые липнут к коже. Не могу выбрать между кошками и собаками, ровно так же, как между мужчинами и женщинами. Мне нравятся люди в целом и социальные взаимодействия. Но предпочтение я отдаю любопытным — тем, чей язык любви заключается в физическом контакте. Я обожаю человеческое тепло и люблю выражать привязанность телом.
Он повернулся вполоборота, хотя ничего не видел — просто чтобы Люцифер заметил его довольную ухмылку.
— О, а вот это… — Он прижал подушечку указательного пальца к шее, аккурат под ухом. — Это моё самое любимое место для поцелуев.
Он продолжал двигаться вперёд как ни в чём не бывало. — Кстати, осталось шестьдесят два шага.
Именно в этот миг Люцифер выдохнул смешок — наполовину нервный, наполовину забавленный. — Ты пытаешься удержать равновесие с завязанными глазами, вываливаешь на меня кучу случайных фактов о себе и при этом успеваешь вести счёт шагам?
Гермес кивнул: — Естественно. А ещё я мог бы продолжить и спеть тебе целиком «Gasolina» Дэдди Янки…
Но перебил его не Люцифер — Гермес замолчал сам. Потому что чётко уловил, как изменился баланс их тел, и это мгновенно привело его в состояние боевой готовности.
Он выбросил обе руки назад и вцепился в предплечья Люцифера ровно в тот момент, когда тот завалился влево, рискуя неизбежно ухнуть в пустоту.
Сдавленный звук чистого ужаса вырвался изо рта Люцифера. Гермес поспешил его успокоить.
— Тш-ш, — зашептал он, крепко сжимая его и вкладывая всю имеющуюся силу, чтобы удержать на месте. — Я тебя держу. Я здесь. Ты со мной. Тебе просто нужно вернуть прежнее положение.
— Чёрт, — проклял всё тот.
Его тело дрожало под пальцами Гермеса, и, откровенно говоря, тот сам начал всерьёз опасаться. На секунду ему показалось, что они сейчас действительно полетите вниз. Отличный будет полёт с жесткой посадкой.
Люцифер в конце концов выпрямился, восстановил равновесие, и Гермес не выпускал его до тех пор, пока не убедился, что они в безопасности. Когда, расстегнув связывавшие их ремни, он попытался снять повязку с глаз, Люцифер цокнул языком.
— Нет.
Гермес возмутился: — В смысле «нет»? Я хочу посмотреть тебе в лицо. Вообще-то из-за тебя я чуть не погиб сегодня ночью.
Пальцами Люцифер забрался под ткань повязки, слегка приподнимая её, чтобы подразнить, затем опустился к его щеке и замер на розоватых губах.
— Увидимся завтра на закате.
— Где? А главное — как? Я понятия не имею, как ты выглядишь.
— Ты поймёшь.
ЗАКАТ
Приближался час заката.
Братья и сестра Лайвли собрались вместе на своём частном пляже. Афродита лежала на голубом полотенце на животе, уткнувшись носом в книгу. Длинные светлые волосы были собраны, обнажая спину, а на глазах блестели очки «кошачий глаз». Остальные, включая Гермеса, играли у самой воды в волейбол после купания, разбившись на две команды: Аполлон и Хайдес против Гермеса и Афины.
— Наше очко! — воскликнул Хайдес со сногсшибательной улыбкой, когда Гермес пропустил мяч.
Афина разразилась яростным ругательством: — Чёрт возьми, Херм, ты хоть один взять способен?!
Тот лишь фыркнул, поправляя панаму, которую категорически отказывался снимать, чтобы спрятать бритую голову.
Они продули уже пять партий и вот-вот готовы были слить шестую. Спорт и физические нагрузки вообще были не его коньком.
— Да что ты не успокоишься? Это просто игра между…
Афина в секунду оказалась рядом, цапнула его за предплечье, впиваясь длинными ногтями в кожу: — Это игра, и я хочу в ней победить. Я не собираюсь торчать тут, потеть и лупить по мячу только для того, чтобы эти двое нас умыли.
Ну, в чём-то она была права. Наглая ухмылочка Хайдеса бесила неимоверно. Аполлон же молчал, но в его молчании считывалось полное, абсолютное удовлетворение.
Настала очередь Гермеса подавать. Мяч полетел в сторону Аполлона, который подпрыгнул, чтобы вмять его гасящим ударом и заработать ещё одно очко. Длинные мокрые волосы лезли ему на лицо, перекрывая обзор, но играть отлично это ему совершенно не мешало.
Громогласный хохот Хайдеса внезапно разорвал тишину, смешиваясь с шумом прибоя. Он ткнул пальцем в Афину и её перекошенную от поражения физиономию: — Ой, да ладно тебе, Тена. Не кипятись. В следующий раз я встану с тобой в пару и вытащу тебя на первое место.
Гермес сосчитал до трёх, прежде чем сестра сорвалась с места и рванула прямо на Хайдеса. Последний, готовый к раскладу, вместо того чтобы бежать, только шире расставил руки. Афина налетела на него, словно игрок в американский футбол, пытающийся сбить соперника, но мускулистый, мощный Хайдес принял удар, лишь едва качнувшись назад, и сомкнул руки вокруг её изящной фигуры. Он зажал её в замке, пока она рявкала, требовала её отпустить, и в конце концов оторвал от песка. Аполлон подоспел на помощь.
Хайдес держал Афину за руки, Аполлон — за голени, и они уверенно шагнули в кристально чистое море.
— Клянусь, я вас… — визжала и угрожала она.
Двое раскачали её для разгона и швырнули прямо в воду, подняв фонтан брызг.
Гермес отошёл в сторону, приблизился к Афродите и с размаху повалился на неё, прижимаясь мокрым телом к её сухой, горячей коже. Она даже сопротивляться не стала — бесполезно.
— Ты чего не идёшь играть?
— А ты чего играешь как криворукий, просто чтобы взбесить Теныч? — парировала она.
Гермес зашелся смехом: — Сильно заметно?
— От меня ничего не утаишь.
Он звонко чмокнул её в затылок: — Ещё бы, ты же у меня умница.
Она улыбнулась — как и всегда, когда он делал ей комплименты, касающиеся её ума. А затем резким движением корпуса умудрилась сбросить его в сторону, прямо на раскалённый песок.
При падении панама слетела с его головы. Афродита чуть не закричала от неожиданности — благо остальные братья плавали в море за десятки метров от них.
— Что ты, чёрт возьми, сделал с волосами?!
— Блядь, — пробурчал он, пытаясь прикрыться руками.
Афродита пододвинулась ближе, пропуская стерню ежика между пальцами. Ощущение ей даже понравилось, да и, если честно, уродливее он от этого не стал.
Прищурившись, она прошептала: — Херм, ты что…
Её прервало покашливание человека, объявившего о своём присутствии. В нескольких метрах от них, облачённый в строгий костюм, стоял Макис — один из людей Кроноса.
— Надеюсь, я не помешал, — произнёс он, протягивая записку. — У меня послание для Гермеса.
Тот поднялся на ноги, предварительно нахлобучив панаму обратно.
Он развернул сложенный вдвое листок бумаги, небрежно вырванный из блокнота. Аккуратным, округлым почерком там было выведено:
Насколько смелым ты чувствуешь себя сегодня, чтобы прийти ко мне на скалы?
Люцифер
Губы Герма расплылись в улыбке — настолько непроизвольной, насколько и неконтролируемой.
— Увидимся за ужином, — попрощался он с сестрой и направился к месту встречи.
Скалы Крита. Именно так их и называли. Они находились на той стороне острова, где возвышался Лабиринт Минотавра, на западном побережье. И это название было дано не случайно.
Согласно мифу о лабиринте, герой Тесей, одолев Минотавра, бежал на побережье, где его поджидал афинский корабль, стоявший на якоре в скрытой бухте среди скал, дававших надёжное укрытие. Оттуда Тесей и отплыл вместе с Ариадной.
На Олимпе семьи Лайвли тоже имелся небольшой изрезанный участок с обрывистыми скалами, нависшими над морем, откуда можно было прыгать в воду с разных высот. Коварство заключалось в том, что с этой стороны глубина моря была неоднородной. Встречались мелководные участки, прыгать над которыми было смертельно опасно.
В этот час суток это место превращалось в одно из красивейших на острове. Оранжевое небо отражалось на белых известняковых скалах, придавая им тёплый, сияющий оттенок.
Гермес увидел его сразу: Люцифер стоял к нему спиной, уставившись на горизонт. Тёплый ветерок ерошил его слегка волнистые чёрные волосы. Он был совсем немного выше Гермеса, со стройным и подтянутым телом. Он не выглядел перекачанным, но у него были широкие плечи и рельефные кубики, сплошь покрытые чёрными татуировками.
Когда он повернулся вполоборота, карие глаза буквально пригвоздили Гермеса к месту. Они были живыми, словно искрились изнутри, в обрамлении густых тёмных ресниц.
— Привет, Десятка.
Затем он указал на море под ними. Синяя гладь была абсолютно плоской и спокойной — отличный плюс для прыжка, который он, похоже, намеревался совершить.
— Что скажешь? — спросил он у Гермеса.
Тот вскинул бровь: — Скажу, что сегодня тебе стоит приубавить смелости, Утренняя звезда. Если ты сиганёшь отсюда, с самой высокой точки, не имея опыта, рискуешь переломать себе всё на свете.
— А ты сам отсюда никогда не прыгал?
— Нет. Мы с братьями нашли идеальное место, — пояснил он.
Рукой он указал на уступ скалы примерно на два метра ниже. Оттуда они прыгали не раз ещё с самого детства. Они знали, что там достаточно глубоко и что, если вытянуться в струнку и войти в воду ногами вниз, никаких проблем не будет.
Люцифер не выглядел воодушевлённым. Он заманил его сюда сыграть — ему хотелось доказать Гермесу, что его заводит та же опасность, от которой фанатеет семейство Лайвли.
Правда же заключалась в том, что он сох по нему ещё с прошлого лета, но никогда не считал себя достаточно интересным, чтобы подкатить. Ну в самом деле, Гермес Лайвли был Гермесом Лайвли. По нему сохли абсолютно все. А он был всего лишь одним из работников.
— Вот, — снова привлекая его внимание, Гермес точнее указал на скалу. — Если сиганёшь оттуда, я практически уверен, что ты не погибнешь трагической смертью.
— «Практически уверен»?
Люцифер повернулся к нему с забавленным видом: — Что, теперь ты струсил?
— Ни капли. Просто уточнял.
— Чуть-чуть да есть, правда?
— Вообще нет.
— Ты сам назначил мне свидание здесь. А меня вполне устроила бы и спальня.
Люцифер бросил на него быстрый взгляд и после короткого вздоха признался: — Я хотел произвести впечатление. Подумал, что так я смогу тебя заинтересовать.
— А, ну да. Как и та суицидальная игра на крыше прошлой ночью.
— Послушай…
— Люцифер, нельзя произвести впечатление на человека, рискуя своротить себе шею, знаешь ли.
Тот тихо усмехнулся: — А ты начинаешь занудствовать, Гермес, в курсе?
— Ну извини, за сутки ты уже один раз покушался на собственную жизнь и сейчас рвёшься повторить.
— Есть такое.
— И теперь ты ещё и боишься.
— На самом деле боишься тут, похоже, ты — раз так рвёшься на нижний уступ.
Гермес кивнул: — Мне не хочется прыгать отсюда.
— Тогда зачем ты пришёл?
— Я хотел тебя увидеть. — Ответ выскочил сам собой, без лишних раздумий и без той капли естественной неловкости, которую проявил бы любой другой. — Сегодня я совсем не чувствовал себя смелым.
Люцифер повернул голову полностью, давая Гермесу возможность получше разглядеть его лицо. Он был красив — той опасной красотой, что способна погубить тебя до основания.
— Увидимся внизу, — прошептал Люцифер, и когда он открыл рот, чтобы произнести это, Гермес заметил серебристый блеск. Пирсинг в языке?
— Что за…
Люцифер разбежался и шагнул в пустоту, вытянувшись на лету, словно струна. Положение тела казалось правильным, но…
Глухой шлепок о воду заставил Гермеса вздрогнуть. Он быстро спустился к уступу, с которого обычно прыгал сам, и перегнулся через край, выискивая Люцифера в синей глади. Когда его голова вынырнула, подняв небольшой фонтанчик брызг, Гермес облегчённо перевёл дух.
Тот покачивался на волнах чуть ниже, в нескольких метрах от него. Он улыбнулся и крикнул наверх: — Ну что, спустишься ко мне?
Прыжок Гермеса был куда менее эффектным, хоть за прошлые летние сезоны его тело и довело это действие до полного автоматизма. Техника была безупречной: прямой, изящный вход в воду — со стороны казалось, что это так же просто, как дышать. Без тени колебаний и сомнений.
Он никогда не пробовал прыгать с той высоты, откуда Люцифер сиганул не задумываясь. Для человека, любившего балансировать на краю крыш, это могло показаться странным, но для него это были абсолютно разные вещи.
Высота завораживала его, а не пугала. Но ему нравилось чувствовать твердыню под ногами, нравилось смотреть в бездну под собой и контролировать её, брать верх, а не подчиняться ей. Прыжок же — совсем иное дело. Там ты должен сдаться и просто отпустить себя. Там нет никакого равновесия.
Он вынырнул, фыркая и отплёвываясь от воды, и первым подплыл ближе сильными, уверенными гребнями.
Закат разгорелся во всём своём величии, окрашивая море в сочный оранжевый цвет. Солнечные лучи падали на лицо Люцифера, делая его карие глаза ещё светлее.
Они некоторое время качались на воде в молчании, пристально изучая и разглядывая лица друг друга.
— Знаешь что, Люцифер? — тихо произнёс Гермес наконец. — Не каждый день предназначен для того, чтобы встречать его со смелостью. Иногда совершенно нормально испытывать страх.
— Да?
— Клянусь, — он тихо хмыкнул с легким оттенком горечи. — Это нормально — пугаться до полусмерти.
Люцифер ничего не ответил, а Гермес перевернулся на спину и поплыл, не сводя с него глаз, подгребая к скалам, чтобы найти зацепку.
Парень остался на месте в нескольких метрах. Он провёл рукой по волосам, зачёсывая их назад, и тяжело выдохнул — Гермес этого вздоха не услышал.
— Но я сегодня исчерпал далеко не всю свою смелость. У меня ещё осталось немного про запас! — громко выкрикнул он.
Герм вскинул бровь от любопытства: — Да ну? И на что же?
Его тело пришли в движение едва Гермес договорил. Его мускулистые, покрытые чернилами руки рассекали воду гипнотическими движениями — он буквально рвался к нему.
Всё произошло за доли секунды. Поравнявшись с ним, он даже не стал переводить дыхание.
— Вот на это, — прошептал он, прежде чем обхватить ладонями лицо Гермеса и впиться в его губы.
РАССВЕТ
Люцифер был таким же, как Гермес, а местами — ещё более безрассудным и безумным.
Каждая их встреча рождалась из одного и того же вопроса: «Насколько смелым ты чувствуешь себя сегодня?» — и Гермес просто не мог устоять перед вызовом. Будь он крупным или мелким, опасным или сущим пустяком. Особенно если изо дня в день согласие на эти правила служило отличным поводом снова увидеть Люцифера.
Они встречались в самое разное время суток — всё зависело от смен в клубе и дел. Они плавали, танцевали, напивались в дрова, курили и играли, а затем неизменно всё заканчивалось поцелуями и ласками — слишком часто в самых публичных местах. Гермес терял голову от ощущения, когда натыкался губами на пирсинг в языке Люцифера, а Люцифер сходил с ума от того, как пальцы Гермеса без промаха находили самые чувствительные и любимые точки на его теле. А ещё они очень много разговаривали у самого моря, во время долгих прогулок под звёздным небом, когда летний бриз и вода щекотали босые ноги.
Это была лишь летняя интрижка, но Гермес поймал себя на мысли, что совершенно перестал смотреть на кого-либо ещё.
Люцифер был старше его на четыре года. Он жил в Личфилде, в Стаффордшире, где учился в школе до тех пор, пока его родители не погибли в автокатастрофе. Опекунство передали единственному оставшемуся в живых родственнику — деду по отцовской линии, который жил в Халкиде, совсем недалеко от Афин. Он переехал туда, чтобы окончить учёбу, а к моменту смерти деда уже стал совершеннолетним и вернулся в Англию — пока кто-то не рассказал ему об Олимпе, и ему не удалось устроиться на работу в заведение Афродиты.
Казалось, Люцифера вообще ничего в этом мире не заботит, но внутри он скрывал удивительно ранимую душу.
— У меня нет абсолютно никаких причин жить, — произнёс он однажды с обезоруживающим спокойствием. — У меня нет семьи, нет друзей, есть только я сам. Жить — это весело, я просто к тому, что… если я умру, ничего вообще не изменится.
Сидевший рядом Гермес насупился: — Ещё как изменится!
Люцифер перебил его короткий презрительным смешком.
Над Олимпом занимался рассвет. Они провели ночь вместе: танцевали в клубе Афродиты, запирались в закрытых кабинах туалетов, и Гермес упивался ощущением того, как губы Люцифера блуждают по его телу, а этот чертовски соблазнительный пирсинг щекочет чувствительную кожу.
Теперь они сидели на той самой перекладине, соединявшей крыши двух игровых залов, свесив ноги в пустоту и связывая свои тела обвязкой. В пятидесяти восьми шагах от финиша.
— Посуди сам: по мне никто не станет скучать. — Он начал перечислять: — По мне не станут скучать те, кто меня не знает, и по мне не станут скучать люди, которые меня любят — просто потому что меня никто не любит. У меня даже собственного дома, по сути, нет. Если я умру, мир продолжит крутиться дальше, будто ничего не произошло. И это нормально. Мы не все незаменимы.
В его словах не было ни капли грусти. Лишь смирение и предельно чёткое, трезвое осознание.
— Легко быть смелым каждый день, когда тебе нечего терять, — тихо пробормотал он про себя. — Легко сигать с самой высокой скалы. Легко балансировать на узкой доске в пятнадцати метрах над землёй.
Гермес долго смотрел на него. Он изучал его профиль, чёрные волосы, слегка трепетавшие под порывами свежего ветра. Он разглядывал его так долго, что Люцифер был вынужден повернуться, чтобы убедиться, что Гермес всё ещё рядом.
— А насколько смелым ты чувствуешь себя, чтобы влюбиться в меня и обрести хотя бы одну вещь в этой жизни, которую ты будешь бояться потерять?
Слова вырвались шепотом, словно постыдная тайна, и сжали сердце Люцифера в удушающих тисках.
— Я каждый день молюсь о том, чтобы не влюбиться в тебя. Молюсь Богу, в которого не верю, чтобы он дал мне сил держаться от тебя подальше и продолжать жить так, будто мне на всё наплевать, — прошептал он. — Потому что это всего лишь летняя интрижка. Ничего больше, ведь так?
Гермесу пришлось сжать челюсти до хруста, чтобы подавить порыв сцапать его за затылок и въесться в его губы поцелуем. Ему хотелось впиться зубами в его кожу до боли — так, чтобы парень почувствовал ту же самую режущую уколу, что прошила его самого после этой фразы.
В конце концов он кивнул: — Разумеется.
Люцифер повторил его жест и уставился в небо: — Ну в самом деле, не поеду же я за тобой в Соединённые Штаты в последний день лета. Твоя жизнь отныне будет проходить в Йеле.
— Нет. Не думаю, что в тот день у тебя хватит смелости сделать это.
— К тому же там будет полно парней и девушек, которые выстроятся в буквальную очередь за твоим вниманием.
Гермес уставился на него со всей серьёзностью: — Люцифер?
— У тебя будет колоссальный выбор, — выдавил тот смешок.
— Люцифер.
— На это было бы любопытно посмотреть.
— Люцифер! — Твёрдый, повелительный тон только тогда заставил того отвлечься.
— Да?
Гермес подложил два пальца ему под подбородок и лёгким нажатием заставил посмотреть себе прямо в глаза: — Бояться — это нормально, помнишь?
Тот насупился: — Но…
— Если ты боишься, значит, тебе есть что терять. Значит, есть то, ради чего стоит жить.
— Херм…
Он снова перебил его — на этот раз поцелуем. Гермес взял его губы штурмом, не дав ему времени даже осознать происходящее. Они рисковали потерять равновесие и ухнуть вниз в любую секунду, но мёртвая хватка Гермеса держала их крепко привязанными друг к другу, повисшими над бездной.
Гермес спустился губами по шее Люцифера и замер, только чтобы уткнуться носом в его кожу и сделать глубокий вдох. — Боже, от тебя всегда так потрясающе пахнет клубникой… — пробормотал он. — Ты такой вкусный, сука.
Люцифер улыбнулся: — Нравится? А я думал, вы, Лайвли, тащитесь только по яблокам.
Гермес снова втянул его аромат: — Я от него с ума схожу. — Он мягко прикусил и лизнул кожу прямо под ухом, будто действительно мог ощутить её вкус. — К чёрту яблоки.
Люцифер от души расхохотался, а затем пояснил: — Это парфюм из одной маленькой лавочки в моём городке. Я привезу тебе флакончик.
Гермес лишь промычал что-то в ответ и запечатлел поцелуй в ключичную ямку. Именно в этот момент лёгкости Люцифер отпустил всю свою паранойю и слишком тяжёлые мысли. Они продолжали целоваться, застыв между ночью и началом нового дня, пока лучи рассвета окрашивали небо прямо над ними.
СУМЕРКИ
— Это недопустимо! — гремел Кронос Лайвли; его глаза налились кровью, а лицо стало багрово-красным.
Шёл конец июля, выдавшийся особенно мрачным день. Небо затянуло плотной пеленой серых туч, суливших проливной дождь. Время от времени доносились глухие раскаты грома.
Гермес сидел на парапете рядом с белой греческой колонной. Голова опущена, сердце колотится как бешеное.
— У твоей игрового зала уже больше месяца самые низкие доходы среди всех остальных! — продолжал ор отец. — И только сейчас я узнаю, что всё потому, что ты там почти не появляешься и шляешься по всему острову, занимаясь своими делами, пока твои братья и сестра вкалывают на благо семьи!
Гермес вжал голову в плечи: — Я…
Кронос, стоявший перед ним, совершил резкий рывок. Он сгреб его за воротник голубой футболки и слегка приподнял над землёй.
— Заткнись, я не желаю слушать твои очередные гнилые отмазки патентованного лгуна, которым ты и являешься, твои вечные выкрутасы! — прошипел он. — Ты обязан торчать в зале и играть. Ты должен быть там той самой фигурой, которую от тебя ждут люди. Улыбчивым, эксцентричным, сговорчивым, располагающим к себе. И ты должен играть! Играть и приносить доход!
Кронос сжал пальцы ещё сильнее, его янтарные глаза метались по лицу сына в поисках малейшего намека на неповиновение или предательство.
— Тебе лучше не врать мне, Гермес, и уж тем более — не сметь меня разочаровывать.
— Да, отец. Извини, — ответил парень, цепенея от ужаса.
Соглашаться с Кроносом всегда было проще и безопаснее, чем пытаться возражать. Все пятеро детей выучили этот урок на собственной шкуре.
Гермес действительно забросил дела. Он проводил в The Lust куда меньше времени, потому что был слишком занят Люцифером. И это было странно, ведь раньше он обожал проводить вечера в своём клубе, где абсолютно все его боготворили и мечтали оказаться в его компании. Гермес боготворил внимание. Комплименты. Лесть. Любая форма восхищения была для него золотом.
И всё же после двух месяцев, проведённых с Люцифером, он осознал, что внимание этого одного парня стоит дороже всего на свете.
Вот только попытаться объяснить свои чувства Кроносу было всё равно что объяснять табуретке квантовую физику.
— Я дал тебе всё, Гермес. Ты мне обязан.
Тот лишь кивнул.
— Надеюсь, ты усвоил урок, — подвёл итог Кронос. — Ты же правда не хочешь узнать, что я с тобой сделаю, если ты вдруг…
Голос за его спиной бесцеремонно оборвал его на полуслове: — Эй, Десятка! Ты куда запропастился?
Кронос мгновенно одеревенел, глаза слегка расширились. Каждый мускул его тела, казалось, замёрз в одну секунду. Он с крайним неторопливым выражением повернул голову в сторону прибывшего.
Люцифер стоял буквально в нескольких метрах от них. Судя по выражению его лица, он сразу понял, что его тайминг был просто катастрофическим.
Руки Кроноса задрожали, и он выпустил воротник Гермеса из пальцев.
— Так это из-за него ты херешь свои обязанности? Из-за одной из своих одноразовых летних подстилок?
Ярость закипала в нём с каждой секундой, и ему было абсолютно плевать, что Люцифер слышит каждое слово.
— Сэр, мне жаль, если… — попытался вставить парень.
Кронос вскинул руку, заставляя его замолчать: — Ты даже дерзить мне не смей. Сматывай удочки и проваливай отсюда. Живо.
Люцифер метнул умоляющий взгляд на Гермеса, и тот быстрым кивком дал ему понять, чтобы он подчинился без возражений.
— Мне без разницы, кого ты тащишь к себе в постель, — продолжить Кронос. — Трахни хоть весь остров, но ты не станешь пускать по миру игровой зал в самый важный период года только потому, что увлечён трахом с одним из сотрудников. Ты меня понял, Гермес?
Гермесу хотелось плюнуть ему прямо в рожу, вцепиться в горло и задушить. Но он не был сильным. Одно-единственное слово могло спровоцировать вспышку насилия отца, который в прошлом оставлял на его теле столько гематом и заставлял рыдать как маленького ребёнка в темноте собственной спальни.
Ему хотелось крикнуть в ответ, что Люцифер — не просто очередной кто-то. Ему хотелось, чтобы отец понял: этот парень для него значит всё. Но Кронос Лайвли не был человеком, способным на сантименты.
— Люцифер, уходи, — тихо произнёс Гермес в конце концов. Затем повернулся к отцу: — Этого больше не повторится. Обещаю.
Тот сжал пальцы в кулаки. Люцифер не чувствовал себя униженным Кроносом, его даже не задела реакция Гермеса. Он… он сам не понимал, что чувствует. Он осознавал лишь одно: единственное верное решение — повернуться и уйти, не проронив больше ни слова.
Кронос удовлетворённо кивнул, хотя что-то в его взгляде всё ещё не давало ему покоя. Что-то, чего Гермес не понимал и не поймёт уже никогда. Голова этого человека и его мыли были абсолютной загадкой. Его намерения становились очевидными только тогда, когда он озвучивал их вслух. Угадать их было невозможно.
Когда Гермес остался один на террасе, уже припустил дождь. Женский голос выдернул его из плена тяжелых мыслей: — Иди к нему.
Афина сидела в одном из кресел, закинув ногу на ногу, с сигаретой в руке.
— Иди найди его, — настаивала она.
Гермес запустил пальцы в волосы: — Я ненавижу его, Тена.
— Знаю. Я тоже. — Она затянулась и выпустила струйку дыма.
— Ты — его любимица, — напомнил он ей. Кронос души не чаял в Афине, именно на неё выплёскивалось меньше всего ярости.
— Это правда. Я — его любимица, и именно поэтому он постоянно твердит мне, что мой ум нужно использовать на полную. Именно поэтому он вдалбливает мне, что я должна держать вас в узде и что любой ваш косяк — это и моя вина тоже. Именно поэтому он твердит, что я обязана учиться, делать карьеру и даже не сметь тратить время на отношения и мои глупые мечты о детях. — Она выдавила горькую улыбку.
Гермесу нечего было возразить. Вспышка бешенства сотрясла его тело с головы до ног. — Нахуй всё. Нахуй абсолютно всё! — закричал он.
Сжав кулаки, он принялся с яростью колотить по стеклянной двери. Его руки врезались в стекло с неистовой силой, которой он сам от себя не ожидал.
Афина лишь молча смотрела на него, понимая, что ему необходимо выплеснуть всё это наружу. Даже её поразила эта сцена.
Каждый из них настрадался сполна из-за Кроноса. И ужас заключался в том, что они страдали не только от собственного опыта. Каждый из братьев и сестёр проживал и впитывал боль остальных.
В тот миг, когда Гермес нанёс удар такой силы, что стекло одной из створок разлетелось вдребезги, сестра вскочила на ноги и смахнула окурком на пол.
Правая рука Гермеса была залита кровью, но он и не думал останавливаться. Афина сгребла его за плечи и, несмотря на его секундное сопротивление, сумела оттащить от разбитой двери.
Она быстро проверила, не застряли ли в ране осколки, и отпустила его.
Гермес плакал — горькими, яростными слезами отчаявшегося человека. Он размазывал их ладонями по лицу, пытаясь смахнуть. Зрелище было жутковатым: теперь его щёки исчертили алые кровавые полосы.
— Херм…
— Мне надо к Люциферу, — перебил он её. — Мне надо идти…
— Херм.
Он не слушал. Он побежал под проливным дождём в никуда, со истекающей кровью рукой, срезая путь по второстепенным улочкам. Остров был большим, но неужели так сложно его найти?
Ему хотелось сказать Люциферу, что их связь — это не просто летняя интрижка. Ему хотелось сказать, что да, в прошлом он развлекался, как делает любой подросток, проживающий свой первый опыт. Но он… он был…
Он бродил не меньше часа. Пытался даже набрать его номер, но парень был недоступен. Он остановился лишь тогда, когда решил, что разумнее вернуться домой, успокоиться, привести себя в порядок и начать всё заново.
Когда он вступил на последнюю ступеньку террасы, он увидел его.
Тот стоял, прислонившись к стене, накинув капюшон чёрной толстовки, прямо у его комнаты — рядом с балконом с разбитым стеклом. Люцифер инстинктивно поднял голову, будто почувствовав его приближение, и улыбнулся.
Гермес не ответил улыбкой. Он искренне не понимал, как тот может встречает его вот так.
— Что, сегодня ты чувствуешь себя очень смелым, а? — спросил Люцифер.
— Чтобы дать отпор отцу? Ни капли. — Он указал на разбитое стекло. — Чтобы разнести в щепки балконную дверь? Вполне.
Люцифер снова улыбнулся, и сердце Гермеса пропустило удар.
— Я видел. Должно быть, ссора была знатной.
— О да. Я преподал этому стеклу отличный урок.
Лицо Люцифера смягчилось, наполнившись нежностью: — Иди сюда, — прошептал он.
На самом деле они двинулись навстречу одновременно. Люцифер не стал бы ждать, пока Гермес дойдёт до него — он всегда сделал бы шаг навстречу.
Они встретились посередине. Ладони Гермеса обхватили лицо Люцифера, испачкав и его своей кровью. А руки Люцифера сомкнулись вокруг его мокрого тела, прижимая к себе так крепко, словно пытаясь растворить в себе. Они поцеловались.
Гермес толкнул его назад, пока его спина не упёрлась в стену. Ему не хватало воздуха, лёгкие требовали кислорода, но он не хотел прерывать этот поцелуй. Отчаянный, придавленный тем самым чувством, которое ни один из них так и не решился произнести вслух по имени: любовь.
ПОЛНОЧЬ
Последующие недели Гермес вёл себя безупречно. Он отрабатывал смену в клубе и лишь после закрытия позволял себе отправиться к Люциферу в заведение Афродиты.
Не то чтобы это было их единственным временем встречи. Утра были созданы для прыжков со скал, для солёных поцелуев на губах и аромата клубники на коже Люцифера вперемешку с запахом солнцезащитного крема. На закате они всегда умудрялись встретиться в уединённых уголках, чтобы проводить падающее в море солнце и выучить до мельчайших деталей тела друг друга.
Было очевидно, что они влюблены, и всё же ни у одного из них не хватало духу произнести это вслух.
Люцифер больше не казался себе тем смельчаком, которым привык себя считать. Потому что теперь ему было что терять. У него появился человек, которого он хотел видеть каждый день, и он ни за что на свете не пропустил бы ни единого свидания.
Полночь только-только пробила, когда в один из душных, влажных дней середины августа Гермес вышел из The Lust с намерением направиться в зал Афродиты.
Он достал телефон, чтобы предупредить Люцифера сообщением.
Гермес: Я уже иду.
Вот только он так и не дошёл.
Снаружи его поджидали трое мужчин: здоровые, как платяные шкафы, в строгих костюмах, которые явно привлекали внимание.
— Ваш отец ждёт вас, — произнёс тот, что стоял по центру, с длинными светлыми волосами, собранными в низкий хвост.
— Ну а у меня дела, — отмахнулся Гермес, едва помнивший его имя.
Они выросли перед ним и по бокам, перекрывая все пути к отступлению. — Кронос ждёт тебя, Гермес. На твоём месте я бы подчинился, — взял слово Джокс, единственный, кто запоминался из-за экстремально коротких розовых волос.
Гермес не был дураком. Далеко нет. Он мгновенно понял, что эта ночь станет одной из тех, что запоминаются навсегда — как и всё дерьмо, происходящее в жизни. Он боялся, что эта ночь окажется настолько кошмарной, что вытравит из его памяти каждую светлую секунду, прожитую этим летом.
Он снова попытался достать телефон, чтобы предупредить Люцифера о задержке и дать хоть какое-то объяснение, но Джокс вырвал гаджет из его рук, пока двое других сцапали его за предплечья и без лишней нежности потащили за собой.
— Я могу идти сам! — закричал он, вырываясь. — Уберите от меня ваши сраные руки…
Они шли через второстепенные, плохо освещённые улочки, скрытые деревьями. По мере того как они продвигались в темноту, отдаляясь от игровых залов, огни становились всё глуше, а музыка превращалась в едва слышный гул, пока не затихла совсем. Они прибыли в приватную зону Олимпа, доступную только членам семьи и охране. Миновали виллу и остановились посреди лужайки, окружённой плотной стеной деревьев высотой более трёх метров.
Гермес насупился, изучающе разглядывая представшую перед ним картину.
Там пролегала дорога — нечто вроде кольцевой трассы, — уходившая в развилку, где уже виднелся гоночный болид.
— Наконец-то! — громоподобный голос Кроноса разорвал воздух.
Каждый вдох давался Гермесу с трудом, словно обжигая горло огненной вспышкой.
Отец стоял на противоположной стороне, подле Люцифера, перед целой шеренгой охраны. Он мановением руки подозвал сына к себе.
— Я задам тебе тот же вопрос, что задал Люциферу. Ты, сын мой, знаком с «проблемой вагонетки»?
Гермес качнул головой.
— Проблема вагонетки — это этический эксперимент, призванный заставить людей задуматься о морали и ценностях, — продолжил тот. — Исходная ситуация такова: неуправляемый поезд несётся по рельсам и вот-вот задавит пятерых человек. Рядом с тобой лежит рычаг, позволяющий перенаправить поезд на второй путь. Однако там находится один человек. Вопрос заключается в следующем: правильно ли перевести стрелку? Пять жизней ценнее одной? Или же пять жизней весят ровно столько же, сколько одна?
Они внимательно слушали каждое слово, произнесённое Кроносом, но когда их взгляды встретились, весь остальной мир прекратил существование.
Один из мужчин за спиной Люцифера грубо толкнул его вперёд, а Джокс одновременно подтащил Гермеса к мраморной колонне.
Там лежали два листка бумаги и две ручки.
— Сегодня мы воспроизведём этот эксперимент в реальной жизни — в форме игры по его мотивам, — подытожил Кронос с улыбкой человека, смакующего каждую секунду своего триумфа. — На рельсах будете только вы вдвоём. И именно вы решите, кто из вас умрёт.
У Гермеса ушла земля из-под ног. Он уставился на отца с расширенными от нечеловеческого ужаса глазами. Задавать вопросы было бессмысленно: он слишком хорошо знал, на что способен Кронос.
— Для начала каждый из вас напишет на бумажке имя того, кто из вас двоих должен умереть. Вы сделаете свой первый выбор и оставите его здесь. После этого вы пойдёте и ляжете каждый на свою полосу.
Он указал за спину, и в тот же миг гоночный болид отозвался оглушительным, хищным рёвом мотора.
— Машина промчится по треку пять кругов, прежде чем переехать одного из вас.
— Отец, ты же несерьёзно, ты не можешь… — предпринял попытку Гермес, несмотря ни на что.
— Заткнись.
— Я порву с ним! — затараторил он захлебываясь. — Уволь его, если тебе так спокойнее! Я заблокирую его везде, прекращу любое общение! Я вернусь к работе и…
Кронос вытащил пистолет из внутреннего кармана пиджака. — Если ты не закроешь свой пахабный рот и не начнёшь играть, Гермес, я закрою его сам — всадив ему пулю прямо в лоб. Ты меня понял?
Кронос жил ради того, чтобы преподавать детям уроки. И делал это всегда самым изощрённым, жестоким и кровавым образом, чтобы они усвоили: ни одна их ошибка не сойдёт им с рук по милосердию.
Он мог бы наказать Гермеса, просто застрелив Люцифера на месте. Или уволив его. Но заставить сына пройти через это макабрическое шоу было для него самым эффективным способом выжечь урок на всю жизнь. Ему нужно было доказать детям, что его слова — не пустые угрозы, а неотвратимое действие. Если он не мог добиться их уважения по-хорошему, он выбивал его страхом и пытками.
— Почему ты так взъелся на него?! Если проблема правда в том, что он отнимает моё время от семейных дел, я больше никогда его не увижу! Клянусь, клянусь тебе своей жизнью! Это же не повод его убивать!
— Ты ни хрена не знаешь о моих мотивах, и они не должны тебя ебать, потому что решаю здесь я, — он сдёрнул оружие с предохранителя, давая понять, что не остановится ни перед чем. — А теперь пошёл.
Люцифер застыл, словно парализованный. Охранникам пришлось встряхнуть его, чтобы он взял бумагу и ручку; его лицо было смертельно бледным, а грудь вздымалась от судорожных вдохов.
Пока Люцифер дрожащей рукой выводил свой ответ, Гермеса скрутило, и он сгинул пополам, заходясь рвотой прямо на траву. Позывы были громкими, мучительными, сопровождавшимися слезами и рыданиями. Джокс вдёрнул его на ноги и заставил включиться в игру.
Держа листок в одной руке и ручку в другой, Гермес понимал: он не хочет умирать. Но мог ли он пожертвовать Люцифером? Помимо той любви, что он к нему питал, всё это дерьмо случилось по его вине. Это он забил на свои обязанности и спровоцировал отца. Он должен был предвидеть это, предугадать. Как он мог приговорить человека к смерти только потому, что сам оказался незрелым и безалаберным?
По трусости он вывел имя Люцифера.
Затем зачеркнул его и вписал своё. Вот кто должен умереть — Гермес.
Инстинкт самосохранения снова взял верх, заставив его сомневаться.
Он попытался зачеркнуть и его, но было слишком поздно: он убедил себя, что судьба сделала выбор за него.
Земля закружилась перед глазами. Он споткнулся о собственные ноги, и двое охранников подхватили его под руки, потащив волоком прямо к полосе. Люцифер уже лежал там — их разделяла лишь небольшая полоска дикой травы. Его тоже прикрутили к раскалённому асфальту. На пару секунд Гермес провалился в беспамятство, но его привели в чувство звонкой пощёчиной.
Издалека донёсся рёв болида. Двигатель взвинчивал обороты, словно дикий зверь, готовый рвануть на жертву.
— Ну что, почитаем записочки? — снова заговорил Кронос. Он зашелся громким, басовитым, глумливым хохотом. — В обеих написано имя Гермеса.
Гермес и Люцифер лежали так, что, лишь слегка повернув голову, могли смотреть друг другу в глаза. Изощрённо, жестоко до самого конца. И именно эта реакция стала инстинктивной для обоих.
Они уставились друг на друга.
Гермес — уничтоженный, раздавленный.
Люцифер — с непроницаемым лицом, хотя его тело колотило, как осиновый лист.
— Люц… — имя застряло комком в горле.
— Какая трагедия, — наигранно всхлипнул Кронос. — Твоя великая любовь готова пустить тебя в расход. Должен признать, ты идеально выбираешь окружение, сын.
Гермес снова попытался вытолкнуть из себя имя Люцифера. Вырвался лишь хрип, сменившийся навзрыдным плачем.
Ему казалось правильным умереть за него — он всё ещё искренне верил, что весь этот кошмар произошёл по его вине. И всё же ему было больно. Люцифер смотрел на него стеклянными, мёртвыми глазами.
— И ради этого ты повернулся спиной к семье? — Кронос швырнул листки на землю. — Ради того, кто без тени сомнений подмахнул тебе смертный приговор? Ради этого слизняка ты лгал отцу — человеку, который вытащил тебя из паршивого приюта, дал тебе новую жизнь, семью? Ради этой швали, которая даже не пытается защищаться?
Слова лились бурным потоком, пропитанным ядом и ненавистью. Но под этой поверхностью судорожно билось что-то ещё… Неужели страх?
Сердце Гермеса колотилось так дико, что он побоялся, не загнётся ли от остановки раньше, чем болид снесёт ему голову.
Презрительный, забавленный смешок заставил его перевести взгляд на отца. Тот шагал взад-вперёд, нервно ероша волосы.
— Знаешь что, сынок? Я хочу преподать тебе важнейший урок — урок прощения. Я хочу показать тебе, что семья стоит превыше всего и это единственная любовь, которой ты обязан быть верен.
И именно в этот миг в голове Гермеса что-то щёлкнуло. Логичный вопрос, о котором он не подумал раньше: а если бы вышло ничья, чем бы всё закончилось? Игра не сводилась к простой голосованию, мастер игры приберёг главную часть на финал.
— Тебе достаточно просто сказать «да», — продолжить Кронос. — По моему сигналу болид начнёт гонку. Он сделает вокруг вас пять кругов по треку. И у тебя будет время передумать: если ты скажешь мне убить Люцифера, болид проедет по нему, плевав на ваши бумажки. Но ты должен сказать это сам.
— Я прошу тебя, — прошептал Гермес сквозь слезы, понимая, что отец его всё равно не слышит. — Пожалуйста, останови игру. Я не хочу этого, прошу тебя…
Он выглядел как беспомощный ребёнок, скулящий и задыхающийся от слез, не способный даже повысить голос.
Только Люцифер мог слышать эти раздирающие душу мольбы.
Пожалуйста, отец. Пожалуйста, останови. Пожалуйста, хватит. Прости меня. Пожалуйста, прошу…
Кронос вскинул руку и резко опустил её вниз.
Болид сорвался с места, набрав бешеную скорость за считанные секунды. Игра началась. И Гермес её проигрывал.
— Скажи это! — взревел Кронос. — Признай свою ошибку и спаси себе жизнь! Признай, что потратил время на тварь, которая с потрохами предала тебя, и я пощажу тебя! Скажи это!
Машина промчалась в каких-то миллиметрах от его головы, рассекая воздух с оглушительным свистом.
Круг первый.
Гермес снова посмотрел на Люцифера: — Почему?
Люцифер качнул головой: — Прости меня.
— Я знаю, что это моя вина, но почему?!
— Прости меня, — повторил тот монотонно.
— Ты правда написал моё имя? Это невозможно. Я не верю.
— Но это так. Я не хочу умирать. — И всё же его голос звучал отстранённо, будто бы эти слова произносил вообще не он.
Круг второй.
Сердце Гермеса готово было разлететься на куски. Звёзды над головой, казалось, глумились над его слепой, обманутой любовью.
— Я не верю, — пробормотал он. — Ты не мог…
— Я написал твоё имя, Гермес, — повторил тот снова. — Но ты можешь изменить исход этой игры. У тебя есть братья, сестра и будущее. У меня — ничего. Дай мне умереть. Приговори меня.
— Нет! — закричал Гермес в безумном порыве ярости.
— Скажи это, сын мой, попроси меня! — перебил их Кронос.
Круг третий.
Гермес не хотел. Он не находил в себе сил сделать это. В самом дальнем уголке его сознания теплилась сумасшедшая уверенность, что отец не позволит ему умереть вот так. Он был убеждён: даже если не остановит сам Гермес, Кронос прервёт эту кровавую игру.
— Это никогда не было любовью, Гермес, — въедливо затянул Люцифер слева от него. — Спасайся. Живи своей жизнью.
Он знал его чуть больше двух месяцев. Неужели он действительно накормил себя иллюзиями и неправильно понял всё то время, что они провели вместе? Неужели он на самом деле совершил фатальную ошибку, доверившись ему? Неужели он оказался тем самым наивным, беспечным идиотом, каким его считал отец?
В глазах Люцифера не читалось ни единой эмоции. В них не осталось ничего знакомого. Ничего из того, что он так успел узнать и полюбить.
Болид зашёл на четвёртый круг.
— Скажи это, Гермес!
— Я никогда тебя не любил.
— Спасайся!
— Пожалуйста, отец, хватит, я прошу тебя!
— Я написал твоё имя без малейших колебаний.
— Скажи это вслух! Ты хочешь пожертвовать собой ради него?! Хочешь бросить братьев и сестру вот так?! Что я скажу Афродите?!
— Сделай это, Гермес.
— Папа… — вырвалось у него на едва слышном выдохе.
Начинался пятый круг. On был на грани смерти.
И его истощённое, измученное тело переключилось в режим выживания. Он сдался.
Он закричал — так, что горло задрало и обожгло адской болью. Он кричал, вымаливая спасение. Он изменил исход этой игры. Окончательно и бесповоротно.
Кронос расхохотался от всей души, смакуя момент.
Люцифер устремил взгляд в небо. Одинокая слеза прочертила его щеку — ровно с той стороны, которая была видна Гермесу.
— Ты не писал моё имя, — снова обвинил он его срывным, еле слышным остатком голоса. Он не хотел сдаваться.
Люцифер ведь сам говорил ему, что не особо держится за жизнь, что смерть его не пугает, потому что терять ему абсолютно нечего.
— Как раз-таки написал.
— Нет, ты не… — Гермес рывком повернулся к отцу: — Спаси его! Спаси Люцифера! Я передумал! Спаси…
Кронос сделал вид, что не слышит. Он и не собирался позволить своему сыну погибнуть. Его намерением с самого начала было уничтожить Люцифера.
— Всё в порядке, — прошептал парень.
Гермес забился в путах, колотясь об асфальт. Он с силой ударился затылком, пока перед глазами всё не поплыло. — Нет, нет, нет, нет…
Люцифер не писал его имя. Кронос солгал.
Люцифер поймал взгляд Гермеса и улыбнулся.
— Знаешь, сегодня я чувствовал себя невероятно смелым.
Рассвет
Был рассвет одного из сентябрьских утр, когда Гермес поднялся на самый высокий уступ скалы, чтобы насладиться тем коротким мгновением, когда солнце только начинает озарять небо перед самым рассветом.
После «игры с вагонеткой» его жизнь изменилась навсегда. Братья и сестра нашли его неподвижно лежащим на земле в состоянии глубочайшего шока. Тело Люцифера к тому моменту уже увезли.
Единственное, что он смог вытолкнуть из себя — и только Афродите, — было: «Я убил Люцифера».
Весь этот месяц Гермес существовал в состоянии глубокого оцепенения. Каждый обрывок воспоминаний обволакивал туман, становившийся с каждым днём всё гуще. Его мозг отчаянно пытался стереть то, что произошло, ведь память о деталях неизбежно свела бы его с ума. Но даже если бы ему удалось забыть всё — абсолютно всё, — чувство вины и всепоглощающего стыда осталось бы с ним до самого последнего дня.
Этим утром на нём не было купальных шорт — в отличие от всех тех раз, когда он приходил на скалы с Люцифером или с семьёй. На нём были пиджак, галстук, строгие брюки и белая рубашка. А в руках он сжимал урну с прахом парня, которого любил.
У Люцифера действительно не оказалось ни родственников, ни друзей: никто не пришёл затребовать его тело, никто не явился на похороны, кроме братьев и сестры Лайвли и стоявшей чуть отдаль в углу Реи.
Люцифер не оставил последней воли, поэтому самым простым решением стала кремация. Часть его останков покоилась в урне, которую Гермес прижимал к груди, а другую он решил сохранить в надёжном месте навсегда.
Гермес смотрел на небо, постепенно окрашивавшееся в нежные тона и освещавшее море, неустанно и лениво накатывавшее на валуны. Воздух был неподвижен.
Парень снял крышку с урны и решительным жестом развеял прах над водой — будто даря Люциферу его самый последний прыжок в море.
Легко смотреть на боль как на тяжесть — как на огромный валун, привязанный к телу и приковывающий тебя к земле. Для Гермеса всё было иначе. Боль, напротив, казалась ему некой бесплотной сущностью, держащей его в невесомости. Она дарила ему чувство лёгкости, словно он превратился в лёгкое дыхание ветра и лишился физической оболочки.
В конце концов, это был их последний совместный прыжок. Их последний рассвет на двоих. Последний крошечный кусочек дня, уготовленный им судьбой.
И потому он поставил пустую урну на камни, разбежался и шагнул в пустоту. Тело вытянулось в струнку — ровно так, как он научился делать до идеала, — ноги направлены вниз. Глаза закрыты. Ему казалось, что он парит целую вечность, пока глухой удар о прохладную воду не вернул его к реальности.
За мгновение он ушёл на глубину.
Он без труда вынырнул на поверхность, перевернулся на спину и слегка развёл руки и ноги, улавливая баланс. И так и остался лежать с лицом, обращённым к небу, наблюдая за неторопливым рождением рассвета и нового дня.
Запах соли смешивался с ароматом Люцифера — той самой клубникой, которой насквозь пропиталась вся его одежда. Люцифер успел подарить ему два флакончика, и с тех пор, как его не стало, Гермес не переставал душиться ими. Утром сразу после пробуждения, ночью перед тем, как залезть под одеяло. Он даже щедро распылил этот парфюм на свои простыни.
Он больше никогда в жизни не воспользуется другими духами. Только этими — чтобы всегда носить кусочек Люцифера с собой. Кусочек своей первой любви.
В какой-то момент он поймал себя на том, что улыбается, а затем и вовсе тихо расхохотался над иронией судьбы. Над тем, что именно в этой смерти он нашёл в себе смелость совершить прыжок с той самой высоты, которой всегда панически боялся.
И именно в эту секунду что-то на небе привлекло его взгляд. Там, в вышине, горела ярчайшая точка — утренняя звезда. Тот самый лик, под которым знают Венеру, когда она появляется перед самым рассветом.
Слеза скатилась по его щеке и затерялась в морских волнах.
— Так ты всё-таки видишь меня, да? — прошептал он, обращаясь к звезде, искренне убеждённый, что Люцифер там, наверху, и смотрит прямо на него. — Я нелепо выгляжу, правда? В воде и в строгом костюме.
Он качался на волнах не меньше часа, шепотом замаливая грехи и прося прощения, которого никто уже не услышит, шепча те самые «люблю», что так и не произнёс вслух, проклиная и кори себя, желая себе никогда больше не знать покоя — ведь он не заслужил даже секунды облегчения.
Когда он наконец решился выплыть на сушу, его уже ждала вся семья. Без исключения.
— Вы давно здесь? — спросил он. — Я и не заметил…
— С того самого момента, как ты прыгнул, — ответил Аполлон — так, словно это было самым очевидным и естественным делом на свете.
Хайдес помог ему подняться на ноги, а сестра-близнец сразу же заключила его в свои объятия.
И пока он рыдал, окружённый любовью своей семьи, он дал себе нерушимое обещание: отныне он навсегда останется в тени. Станет чем-то меньшим, чем просто массовка. Будет стоять за кулисами, лишь наблюдая за чужими историями.
Он больше никогда и ничего не разрушит.