ИСТОРИЯ ОДНОГО ИМЕНИ
Пандора была принята в доме Эпиметея, став первой невестой среди людей. Однажды, воспользовавшись отсутствием мужа, Пандора подошла к многочисленным сосудам в доме, наполненным вином, зерном и маслом. Среди них, однако, был один особенный, который боги хранили в тайне запечатанным; женщина поддалась искушению и открыла его. Как только она подняла крышку, из сосуда вырвались все беды мира и рассеялись среди людей. Пандоре удалось закрыть сосуд лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Единственное, что осталось внутри, — это надежда («elpis»), то есть ожидание того, чему еще суждено свершиться.
Лав
МОИ родители всегда рассказывают, что еще в мамином чреве я была само очарование — крошечное существо, которое росло в тишине, не доставляя никаких хлопот. Даже когда я родилась, я почти не плакала, настолько была миролюбивой. «Настоящая любовь» — эту фразу они повторяли чаще всего.
«Ваша дочь будто уже влюблена в этот мир и жаждет жить».
Вот почему они решили назвать меня «любовью». Лав. Агапи.
И, честно говоря, это имя подходит мне идеально с самого рождения. Я не капризничала, ела, спала, играла. Была образцовой ученицей, дружила с надежными ребятами, которые никогда не сбивали меня с пути истинного, и не создавала проблем семье.
Мой брат, Тим, — полная моя противоположность. Уже с первых месяцев беременности мать поняла, что этот ребенок задаст ей жару. Период был непростой: обследования и визиты к врачу стали ежедневной рутиной. Тим брыкался как одержимый, он отчаянно хотел заявить о себе. Схватки длились больше суток, и когда брат появился на свет, его пронзительные крики эхом разнеслись по всей больнице. Мама всегда вспоминает, что акушерка чуть не разрыдалась от отчаяния, пытаясь его успокоить.
«Ваш сын будто уже разгневан на весь мир».
Его назвали «гневом». Тимос, по-гречески.
И остальная его жизнь тоже не была спокойной. Чем старше он становился, тем больше творил дел. Никогда не сидел на месте, был привередлив в еде, много плакал. К двенадцати годам он трижды ломал руку и вывихивал оба плеча. Он был крайне вежливым мальчиком, но с вечно сердитым выражением лица, что выглядело почти комично.
Но мы с ним… всегда были единым целым. У нас семь лет разницы, но это никогда не влияло на наши отношения.
«Когда Тим держал тебя на руках, казалось, ты заражаешь его любовью и спокойствием», — говорил папа.
Мы будто близнецы, родившиеся с разницей в семь лет.
Когда он выбрал военную карьеру, я поняла, что хочу заниматься чем-то подобным. В итоге мы стали работать вместе в ЦРУ, несмотря на всё его недовольство.
Брат — лучший человек из всех, кого я знаю. Мы грыземся как кошка с собакой и миримся через две секунды. Он тот, кто залечивает раны, нанесенные мне другими, даже если я его об этом не прошу.
Потеря Дейзи была болезненной. И я виню себя каждый день, потому что там, где ему удается унять мои страдания, я не способна на то же самое.
— Гапи, помоги мне, или я прострелю ему пасть, чтобы он заткнулся, — рявкает Тимос, ударяя кулаком по столешнице.
Арес, держась на приличном расстоянии, вскидывает руки. — Тебе бы успокоиться. У тебя есть ромашковый чай в этой занюханной дыре в три квадратных метра?
Я хватаю брата за предплечье и тяну назад, прежде чем он набросится на Ареса.
— Помни, что ЦРУ платит нам за то, чтобы мы его защищали, а не убивали.
— Я могу сделать это и свалить на кого-нибудь другого.
— Знаю, но мы этого делать не будем.
— Я бы оставил это как вариант.
— Оставим как план «Б».
Арес наблюдает за нашим диалогом с вытаращенными глазами. — Эй, я вас слышу!
Тимос достает пистолет из заднего кармана брюк-карго и машет им в его сторону. — А это ты видишь?
Думаю, четыре месяца наедине с Аресом доконали моего брата. В глубине души я знаю, что он любит его и привязался к нему, но терпения у Тима маловато, а Арес — из тех, кто заставит самого Сатану сбежать из ада.
— Я всего лишь попросил разрешить мне прогуляться по городу, не такая уж абсурдная просьба! Я устал сидеть взаперти, — жалуется он, прежде чем плюхнуться на диван.
Тредичи, черный кот, над которым Арес и Тимос теперь делят опеку, запрыгивает на диван и подходит к нему в поисках ласки.
— О, ну конечно, Арес, — восклицает Тим, вскакивая на ноги. — Просьба совершенно нормальная. В конце концов, если твой дед узнает, что ты еще жив, он всадит в тебя столько пуль, что ты станешь похож на кусок швейцарского сыра.
Арес сажает Тредичи на колени и начинает чесать его за ухом. — Ладно. Но когда Хелл сможет снова сюда прийти?
— Её визиты ограничены, ты же знаешь. Она не должна привлекать внимание, а главное — она должна выглядеть убитой горем из-за твоей смерти, — объясняю я ему в миллионный раз.
— Послушайте, эта история меня выматывает. — Тредичи мяукает, будто соглашаясь с ним. — Мы не можем использовать меня как приманку? Заманим деда Урана и убьем его.
— Отличная идея, как мы сами не догадались, — отвечает Тимос с ироничным удивлением.
Арес улыбается. — Правда? Ну да, должен признать, что я…
— Нет, идиот, — обрывает он его.
— Ладно, Тимми, не обязательно быть таким язвительным…
Тимос отворачивается от Ареса и, закрыв глаза, массирует виски. Тяжело выдыхает через нос. — Приму таблетку от головы и пойду спать. А ты возвращайся в Йель, Гапи.
— Простите, я просто пытался быть полезным. Я пережил очень травматичные месяцы с этими гребаными подвигами, — начинает тараторить Арес. — Например, тот случай после поездки на водопады! Я уже собирался идти спать в свою комнату на Олимпе, меня даже сопровождал Джаред Лето, как вдруг двое типов похищают меня, а он и пальцем не пошевелил. Мне завязали глаза и потащили под землю, я очутился в каком-то подвале, где меня должны были загримировать так, чтобы я стал точь-в-точь как…
Арес продолжает свой монолог, но мое внимание резко переключается. Тимос подается вперед, упираясь ладонями в стол.
— …и вообще, я не хочу сгореть заживо. Серьезно, среди всех возможных видов смерти этот вдохновляет меня меньше всего. Ну, конечно, после утопления. Считаю, что мое великолепное тело должно быть сохранено в первозданном виде, завернуто в дорогой шелк и похоронено с заботой и любовью.
— Арес, — окликает его Тим, четко выговаривая имя.
— Да? Что такое?
— Ты сказал, что спустился под землю и оказался в подвале?
Тишина.
Тредичи мурлычет.
— Боже мой, ну до чего же ты милый, когда мурчишь! — восклицает Арес.
— Арес! — На этот раз я возвращаю его к реальности. Потому что я тоже только что поняла, к какому выводу пришел мой брат.
Лайвли вздрагивает и берет себя в руки. — Да, я так и сказал. И что с того?
— Ты уверен, что это был подвал? Ты был глубоко под землей или в секретной комнате на уровне одного из этажей виллы? — спрашивает Тим.
— Да, я спускался по лестнице, я это помню. — Он по очереди смотрит на нас обоих. — Не понимаю. В чем проблема?
Впервые за долгие месяцы вспыхивает робкий огонек надежды.
— На Олимпе есть скрытая часть, — шепчу я. — Под землей. Возможно, это был просто подвал, а возможно… там нечто большее.
Мои слова будто разрезают воздух вокруг нас с такой жестокостью, что мы оказываемся не в силах что-либо добавить. Это реальная возможность, куда более осязаемая, чем всё то, вокруг чего мы ходили кругами всё лето.
— Мне нужно было сказать об этом раньше? Я не думал, что это важно, — добавляет он.
Тимос издает болезненный стон и выпрямляется. — Голова раскалывается. Завтра это обсудим. Но зацепимся за эту идею.
Я наблюдаю, как он открывает ящик в буфете, где хранит кучу лекарств, чтобы достать аспирин.
— Пойду на террасу, подышу воздухом, — объявляет Арес. Он оставляет Тредичи на диване и движется как-то неуверенно, будто сам ошарашен новой зацепкой, которая только что открылась.
Когда мы остаемся одни, у меня сам собой возникает вопрос. — Нам стоит беспокоиться, что он попытается спрыгнуть, чтобы сбежать?
— Он расшибется об землю, а я не думаю, что он хочет так умирать. Ты же слышала? Его великолепное тело нужно сохранить, — саркастически передразнивает он его.
— Лав?
Моё имя, выкрикнутое во всю глотку, разносится по кампусу, заставляя меня насторожиться.
Я вглядываюсь в темноту, изучая обстановку вокруг. А затем вижу его. Этого сумасшедшего Гермеса Лайвли — он сидит на траве под самым большим деревом в саду.
Точнее, я вижу их обоих. Потому что в нескольких шагах, в полный рост, замерла высокая мускулистая фигура. Длинные волосы не оставляют сомнений: Аполлон Лайвли.
— Лайвли, что вы, черт возьми, тут делаете?
До полуночи осталось совсем немного. Температура падает, начинает дуть свежий ветерок.
— Я потерялся, — бормочет Гермес. Он указывает на Аполлона. — А он меня нашел.
Ясно, он пьян.
Я дохожу до них в несколько широких шагов, и, когда я оказываюсь достаточно близко, он закидывает голову и одаряет меня улыбкой в тридцать два зуба.
Когда я смотрю ему в глаза, его голубые ирисы сияют. Кажется, будто все звезды на небе решили отразиться в его зрачках, привлеченные земным созданием, которое они хотели бы забрать себе, но которое вместо этого поймало их свет в ловушку.
На мгновение это выбивает меня из колеи. Кронос Лайвли усыновил пятерых чертовски странных игроманов, но все они невероятно красивы.
Я протягиваю ему руку. — Идем, я отведу тебя в комнату.
— Думаете, я уже не пробовал, агент Лиакос? — насмешливо спрашивает Аполлон, и по его тону я понимаю: хоть он и не выказывает нетерпения, ему уже осточертело стоять здесь в роли сторожевого пса.
Гермес хватает меня за руку, но не для того, чтобы подняться. Он сжимает её в ласковом захвате. — Нет, я хочу пойти к нему.
— К нему?
— К нему.
— К кому «нему»?
Он открывает рот, возможно, чтобы ответить, но тут же закрывает. Внезапно его голова падает набок, и он начинает храпеть. Рука тут же тяжелеет — верный знак того, что он окончательно провалился в мир грез.
— Только этого не хватало, проклятье, — бурчит Аполлон. Он наклоняется над братом и начинает его трясти, пытаясь разбудить.
— Герм, ну же, нельзя спать в саду, даже если ты во многом ведешь себя как собака.
У меня вырывается смешок. Голова Аполлона молниеносно поворачивается в мою сторону, заставляя меня вздрогнуть. Его зеленые глаза превратились в две узкие щелки, взгляд почти инквизиторский. Он ничего не говорит, но этого взгляда достаточно.
Аполлон мне не доверяет, и я ему не нравлюсь.
Гермес просыпается в испуге, судорожно хватая ртом воздух. Он растерянно оглядывается, а затем снова откидывается спиной на кору дерева. Аполлон делает три шага назад и снова замирает, как статуя.
— Я просто хотел пойти к нему… — продолжает он прерванный разговор.
— Кто это — «он»? — спрашиваю я.
— Локи.
Локи? Тот глухой парень из музыкального класса? Я сразу заметила, как Гермес на него смотрел, как следил за каждым его движением даже краем глаза.
— Я знаю его два года, и два года не могу найти слов, которые стоит ему сказать.
— Ты не знаешь языка жестов?
— Ты так спрашиваешь, будто нас ему учили в школе вместе с таблицей умножения.
— Думаю, он может читать по губам, если ты будешь четко проговаривать слова, — успокаиваю я его. — Почему бы тебе с ним не поговорить?
— Это не ваше дело, агент Лиакос, — обрывает меня Аполлон.
Гермес хихикает. — Боже, Аполлон, ты что, реально хочешь провести остаток жизни, занимаясь рукоблудием!
Эта фраза на миг вводит меня в замешательство. И прежде чем я успеваю вникнуть в смысл, Аполлон подает голос:
— Герм, шевелись давай. Я хочу спать.
Два ярко-голубых прожектора устремляются на меня. Гермес облизывает губу. — А ты, Лав? Пойдешь со мной в постель?
Мое минутное колебание вызывает интерес даже у Аполлона. Теперь оба брата пристально меня изучают — с такой интенсивностью, что я начинаю нервничать. Жар обжигает мои щеки и разливается по всему телу, стремительно опускаясь в самый низ живота.
Да, пожалуй, я бы не отказалась провести ночь с Гермесом Лайвли.
Но я знаю таких, как он. С ними весело, и они ничего не обещают. И пока они действительно умудряются сохранять эмоциональную дистанцию, ты уже оказываешься в плену чувств, на которые никогда не ответят взаимностью.
— Я бы с радостью, — отвечаю я искренне, только потому, что он не в себе. — Но ты недостаточно трезв для секса, Лайвли.
— Какая ты заботливая. И при этом не стесняешься воровать поцелуи.
Я закатываю глаза. Это был всего лишь спектакль, когда Тимос еще не хотел брать меня на миссию, а я собиралась тайно проникнуть в Йель. Мне нужны были деньги, и я не могла просить их у брата, чтобы он не узнал, на что я их потрачу.
— Не обижайся, Любовь моя, ты же знаешь — можешь целовать меня когда захочешь.
— Не думаю, что когда-нибудь повторю это, расслабься. — Я дружески хлопаю его по плечу и немного отхожу.
Аполлон откашливается, просто чтобы напомнить, что он тоже здесь. Белокурая голова Гермеса поворачивается в его сторону. — Я не хочу в комнату. Я хочу остаться здесь, на воздухе, один. Еще немного.
Когда я пытаюсь склониться над ним, чтобы схватить и поднять с земли, Аполлон вытягивает руку и блокирует меня. Он не касается меня, даже не задевает. Он поворачивается в профиль, глядя на меня краем глаза. Порыв ветра ерошит его длинную каштановую прядь. Он выглядит как настоящий бог.
Аполлон Лайвли красив, как и все его братья и сестры. И он — загадка. Мы с Тимосом изучили досье ЦРУ на каждого члена семьи. Меньше всего информации было именно на Урана и Аполлона. Почему? Что он скрывает?
— Уходите, агент Лиакос.
Я не могу возразить, не могу воспротивиться. Его тон властный и не терпит возражений. Ненавижу, когда мне отдают приказы, особенно мужчины, но приходится засунуть гордость подальше. Я не знаю Гермеса, а Аполлон знает. Он понимает, что для брата лучше.
Мы отходим от дерева. Аполлон садится на скамейку всего в паре метров и устраивается поудобнее, повернувшись в сторону брата.
— Что ты делаешь?
— Жду, когда он пойдет внутрь, — бормочет он.
Я смотрю на него в недоумении. — Но он сказал, что хочет побыть один. И становится холодно.
Аполлон издает усталый вздох, будто я ему надоедаю. — Если Хайдес говорит тебе, что хочет побыть один, лучше оставить его в покое. Если это скажу я, ты можешь остаться, но я буду игнорировать тебя так качественно, что ты сама уйдешь через две минуты. Но если об этом просит Гермес — нужно делать ровно наоборот. Он не выносит одиночества и ненавидит тишину дольше тридцати секунд. Скоро он сам ко мне подойдет, и я потащу его на плечах.
У меня нет слов.
— Вы можете идти, агент Лиакос.
Презрительный тон и последовавший за ним тяжелый взгляд заставляют меня глубоко вдохнуть.
Я встаю у него за спиной. Выхватываю пистолет из внутреннего кармана куртки и приставляю его к основанию его шеи. Аполлон не двигается, даже не выказывает беспокойства.
Не убирая оружия, я наклоняюсь к нему и прижимаюсь губами к его уху. — Знай: я тебе не доверяю.
— Это взаимно, агент.
— Мы изучили ваши досье. На тебя и Урана почти нет информации. Даже даты рождения. В глазах ЦРУ ты почти так же подозрителен, как твой дед.
Он тихо усмехается, без тени веселья. — Я тоже читал кое-что о вас с Тимосом. И узнал, что вначале он хотел подставить нас всех. Видите разницу, агент Лиакос? Я точно знаю, что вы бы нас предали. Вы же обо мне не знаете ничего.
Проклятый длинноволосый мерзавец.
Он прав: Тима послали собирать улики и подставить всю семью, включая детей. Потом он понял, что пятеро младших Лайвли — невиновны, рабы старших.
Аполлон медленно поворачивает голову, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Я склонилась над ним из-за спинки скамьи, а он сидит.
— У вас всё еще может быть намерение засадить нас всех, — добавляет он. — Я никогда не сделаю ничего против своей семьи. Так что — я не доверяю. И мне плевать, взаимно ли это.
Я стискиваю зубы, не зная, что ответить. Очевидно, что он не доверяет. Это было бы самым естественным, несмотря на связь, которая была и остается между Тимосом и Афродитой.
— Кстати, я родился тринадцатого декабря, агент, — шепчет Аполлон издевательским тоном. — Довольны? Теперь вы в ЦРУ можете сделать мне отличный подарок.
Я бы никогда в него не выстрелила, и брат бы меня отчитал, узнай он, что я наставила пушку на Аполлона, но я всё равно сильнее вдавливаю дуло в его волосы.
— Не смей со мной играть, Аполлон.
Он хмурится. — Просишь Лайвли не играть? Пожалуй, тебе стоит получше перечитать документы, что у вас на нас есть.
— Я могла бы тебя пристрелить, — угрожаю я.
Внезапно теплая ладонь обхватывает мою шею. Подушечки пальцев Аполлона впиваются в кожу, я чувствую металл его колец.
— А я мог бы сломать тебе шею. Или предпочитаешь, чтобы я тебя задушил?
Я резко отстраняюсь и быстро прячу оружие в куртку. Хоть здесь никого и нет, я слишком параноидальна. Студенты университета не должны меня раскрыть.
Аполлон остается неподвижен на скамье, скрестив руки. Его взгляд прикован к Гермесу, который напевает что-то под деревом, будто в мире нет больше никаких забот.
— Спокойной ночи, агент, — прощается Аполлон.
— Пошел ты на хрен, — отвечаю я.