ПОБЕДИТЕЛЬ ПОЛУЧАЕТ ВСЁ
Гермес, крылатый вестник богов, часто изображался как жизнерадостный бог, любитель музыки, веселья и игр. Он был известен своими хитростями и проделками, но за его натурой обманщика скрывались также щедрое сердце и дружелюбная душа.
Гермес
Прошла неделя с моего возвращения в Йель после «тюремного отпуска», и ко мне до сих пор никто не подошел. Моя популярность испарилась без следа. В социальной пирамиде этого университета я теперь, кажется, стою даже ниже Афины.
Никто не приглашает меня на патетичные студенческие вечеринки, которые раньше служили мне отличным источником информации о наших однокурсниках — информации, которую мы потом вовсю использовали в своих играх. В коридорах со мной почти не здороваются. Я превратился в призрака.
Хуже всего то, что, само собой, никто не хочет ложиться со мной в постель. Обвинение в убийстве весит куда больше, чем моя красота и харизма.
Редкие ночные бродяги, встречающиеся на пути, сверлят меня взглядами и отступают, давая дорогу, будто я какой-то шелудивый пес.
Со вздохом я запускаю видеозвонок и держу экран перед лицом, бродя по Йелю и не особо глядя, куда меня несут ноги.
Лицо Ареса появляется после второго гудка. У него во рту с трудом помещается половник — явно слишком большой для этой цели. По подбородку стекает коричневатая жидкость.
— Пфывет, — невнятно бормочет он. — Фто флучилось? Я сегодня ничего плохого не делал.
— Мне одиноко. У всех есть компания, кроме меня.
Арес вынимает половник изо рта и ныряет им в банку фундучного мороженого. — В переводе на русский: никто не хочет с тобой трахаться, и ты решил позвонить самому важному свидетелю ЦРУ, с которым у тебя должен быть минимум контактов.
— Можно сформулировать и так.
— Где сестра Терминатора? — спрашивает он.
Я пожимаю плечами. — Не видел её со вчерашнего утра.
Он прищуривается за линзами очков для зрения. — Что-то тут не так.
— Ты думаешь? Аполлон пребывает в состоянии невыносимой тревоги. Талдычит, что мы не можем доверять ЦРУ и что они что-то замышляют. В общем, бесконечный бред.
Арес выдает смешок. — Ну еще бы ему не бояться, он до сих пор не пережил предательство Иуды.
Я закатываю глаза и сворачиваю налево.
— Слушай, Герми, Тимми тоже исчез со вчерашнего утра. Оставил меня под присмотром другого агента, который вообще со мной не разговаривает.
— Я так и подозревал, — шиплю я.
На самом деле я ни капли об этом не думал — просто хотел придать себе умный и серьезный вид.
— Занимаются своими секретными легавыми делами, — успокаивает он меня с хитрой ухмылкой. — Дай им поработать, они делают это за нас.
— В этом-то и проблема, Арес! Ты не чувствуешь себя бесполезным? Мы — последние два человека, имеющие отношение к Пандоре, и мы не вносим ни малейшего вклада.
Он задумывается на мгновение, затем Тредичи запрыгивает ему на колени, и на экране появляется кончик черного уха.
— Герм, я влюбил в себя самую крутую девчонку в мире, пережил семь подвигов и нахожусь под защитой ЦРУ. Нет ни единого шанса, что я почувствую себя бесполезным. Я наслаждаюсь жизнью без сожалений.
Я бурчу серию проклятий, пока он начинает тискать кота и ворковать ему нежности. Быстро прощаюсь и отключаюсь.
Когда я поднимаю взгляд на дорогу, то осознаю, что нахожусь в том крыле Йеля, куда подсознательно и стремился. Там, где аудитории внеучебных клубов.
Я продвигаюсь осторожно, всё еще не решив, остаться или вернуться в общежитие. Все залы закрыты, кроме одного. Музыкального аудиториума. Я замечаю это только потому, что слышу фальшивые ноты пианино.
Замерев на пороге, я заглядываю внутрь.
Там кто-то есть. Высокий парень с широкими плечами в кремовой водолазке. Локи.
Он сидит за инструментом. Луч света с потолка падает на него, бережно очерчивая мускулистое тело.
Одна его рука лежит на крышке пианино, чтобы чувствовать вибрации, а другая неуверенно касается клавиш. Кажется, он пытается подобрать какую-то песню, но получается не очень.
Внезапно он замирает. И вдруг его руки начинают двигаться с поразительным изяществом. Он прикладывает кончик указательного пальца к груди, указывая на себя. Следом пальцы складываются в латинскую «V» и плавно движутся вперед от глаза.
В конце он указывает на точку слева от себя. На меня?
Мне не нужно долго думать, чтобы понять: он говорит на языке жестов. И, скорее всего, он только что сказал, что увидел меня. Я вижу тебя.
И правда, он берет телефон и быстро что-то пишет. Роботизированный голос разносится по залу: — Я тебя вижу.
Как он, черт возьми, меня заметил? Каждая мышца в моем теле парализована. Я даже не могу ему ответить.
Он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Даже на расстоянии нескольких метров я чувствую, как этот взгляд поджигает меня изнутри.
Моя влюбленность в этого парня просто за гранью приличия.
Я приветствую его кивком, изображая полнейшее хладнокровие.
— Тебе нужно закрыть зал? — продолжает голос из телефона.
Должно быть, это голосовой синтезатор — из тех, что переводят текст в аудио.
Я качаю головой и нерешительно иду к нему. Локи не смотрит на меня — по крайней мере, прямо, — но я готов поклясться, что он не упускает ни единого движения моего тела.
Я останавливаюсь перед ним, с противоположной стороны пианино. Опираюсь локтями на гладкую черную поверхность и внимательно его изучаю. Локи отвечает тем же, будто знает, что я хочу ему что-то сказать.
— Что ты делаешь?
На его полных губах играет слабая усмешка. Он снова пишет. — Ты впервые заговорил со мной за два года, Гермес Лайвли.
— Да, прости, я вообще-то самый общительный человек на свете, но ты такой красивый, что у меня встает, когда я просто смотрю на кончики твоих волос, — бормочу я.
Локи хмурится, но улыбка становится всё шире. Он снова использует язык жестов, а я стою как истукан, пытаясь понять, что он хочет мне сказать.
Голосовой синтезатор берет это на себя: — Я хорошо читаю по губам, так что следи за тем, что говоришь.
Я улыбаюсь в ответ. — Я не из тех, кого легко смутить.
Он вскидывает бровь. — Я так и думал. Ты ведь король Йеля.
Больное место. Я — король в изгнании. Корону с меня уже сорвали. — Ага. — Я откашливаюсь. — Впрочем, ты тоже за два года ни разу ко мне не обратился.
Его длинные пальцы с невероятной скоростью бегают по клавиатуре смартфона. — Люди всегда выстраивались в очередь, чтобы просто поздороваться с тобой. Ты бы меня никогда не заметил.
Наступает тишина. Я не хочу говорить ему, что притворялся, будто не вижу его, потому что одно лишь осознание его существования было мукой, которая меня терзала.
В итоге я выбираю правду: — Ты слишком красив, тебя невозможно не заметить.
Он не выказывает удивления. Даже те, кто со мной никогда не разговаривал, знают, каков я: Лайвли с золотистыми кудрями, который не стыдится своих чувств и готов выплеснуть их на окружающих, даже если его об этом не просили.
Поднятым пальцем он просит меня подождать и начинает писать. Я наблюдаю за ним в трепетном ожидании.
— Ты никогда не замечал, на что готовы люди здесь, лишь бы ты их услышал и сказал хоть словечко в ответ? Мой карманный робот никогда бы не победил в этой конкуренции.
Конечно, я это замечаю.
— Всё изменилось. До тебя не дошли слухи, что я убийца?
Его глаза прикованы к моим с такой интенсивностью, что, не будь я собой, я бы точно стушевался. Я отвечаю на его взгляд с той же наглостью.
— Ты правда её убил?
— Нет, — отвечаю я без колебаний. И я хочу, чтобы он мне поверил.
Локи ничего не добавляет. Он кладет телефон на колени, нажимает какую-то клавишу и прижимает открытую ладонь к корпусу, улавливая вибрации. Следуют новые ноты, но они звучат как хаотичная мешанина, которая начинает резать мне слух. Бывают мгновения, когда они напоминают знакомую мелодию, но они длятся слишком недолго, чтобы я узнал название.
Локи забавно морщится и останавливается. Издает беззвучный вздох. — Представляю, ты бы предпочел оглохнуть, как я, лишь бы не слышать этого издевательства.
Гермес, не смейся. Не смейся. Ему можно над этим шутить, потому что это его жизнь, а тебе — нельзя. Сдерживайся.
— Ну, скажем так, если бы ты слышал, что играешь, то сразу бы перестал пытаться.
Ладно, возможно, это не сильно лучше смеха.
— Учиться играть трудно. А уж если ты не слышишь ни черта из того, что играешь, — тем более.
Волна тепла согревает мне грудь. Язык пламени окутывает сердце, заставляя меня почувствовать бесконечную нежность.
— Что ты пытаешься так паршиво сыграть?
Кончик его языка мелькает между губ, чтобы увлажнить их. Он пишет и стирает, кажется, целую вечность. «The Winner Takes it All группы ABBA».
Боже, обожаю её.
— Никто не рыдает так, как я, когда слышит эту песню.
Он едва заметно улыбается.
Он собирается написать что-то еще, но замирает. Я вижу, как он колеблется, словно в плену неразрешимой дилеммы.
«Моя мать была их ярой фанаткой и слушала их каждое утро, пока готовила завтрак. Это была последняя песня, которую я слышал перед тем, как потерял слух».
На мгновение я задаюсь вопросом, почему он открывает мне нечто настолько личное, ведь мы взаимодействуем в самый первый раз. Но когда я встречаюсь с ним взглядом, всё становится ясно. Для него это не проблема и не табу. Он выглядит вполне спокойным и умиротворенным.
— Когда это случилось?
— Мне было шестнадцать. Менингит.
Учитывая, что он должен быть примерно моего возраста, это случилось довольно недавно. Он провел больше лет своей жизни, имея возможность слышать и общаться, чем без неё.
«Я бы хотел научиться её играть. Чтобы снова её почувствовать». И он прижимает ладонь к пианино.
Проклятье, я могу расплакаться в любой момент. И я знаю, что это не та реакция, которая нужна. Люди, чья жизнь сложнее нашей, не хотят наших слез — они хотят, чтобы к ним относились как к равным.
«Пожалуйста, не плачь. Все всегда так делают».
Я от души смеюсь. Это не смешно, но иногда мое тело странно реагирует на трудные ситуации. Это помогает мне сбросить стресс, гнев и грусть.
— Я и не собирался плакать, — отчетливо проговариваю я.
Локи улыбается и пишет что-то еще. «В любом случае, получается дерьмово. Я и сам понимаю, что это совсем не те вибрации, которые должны быть у этой песни».
Он сверлит взглядом клавиши инструмента, будто они — его злейшие враги. Затем запускает руку в свои каштановые пряди и ерошит их.
Я постукиваю пальцем, чтобы движение привлекло его внимание.
— Если я её спою… ты сможешь почувствовать её, коснувшись меня, верно?
Локи замирает с открытым ртом, его веки быстро подрагивают. Он качает головой и показывает жестом, что не понял, что я сказал.
Я-то думал, он мастерски читает по губам. Или я ввел его в замешательство?
— Если я тебе её спою… — повторяю я медленно, наклоняясь к нему, чтобы он хорошо видел мой рот. — …ты сможешь коснуться меня и ощутить вибрацию моих голосовых связок. Ну, или что-то в этом роде. Я прав?
Локи часто кивает. Его кадык заметно дергается, и наконец я чувствую себя увереннее.
Я обхожу пианино и сажусь рядом с ним. Он сдвигается к самому краю банкетки, а я усаживаюсь на неё верхом, повернувшись к нему.
— Где ты сможешь это почувствовать?
Локи не говорит. Он указывает мне на грудь, а затем на горло.
Я перехватываю его за запястье и прижимаю его ладонь к своему торсу. Как бы мне ни хотелось почувствовать его пальцы на своей шее, сейчас не время позволять себе такие вольности.
Может быть, в следующий раз. Надеюсь.
Я откашливаюсь. — По пьяни я фальшивлю, на трезвую голову — чуть лучше, но ничего особенного, — предупреждаю я его.
Уголок его губ изгибается вверх, и он пишет в синтезаторе: «Не думаю, что я замечу, если ты будешь фальшивить, понимаешь?»
Я опускаю голову, чтобы скрыть смешок. А затем начинаю.
Локи не сводит с меня глаз, не отрываясь от моих губ, которые четко артикулируют слова. Чем дальше я продвигаюсь по куплетам, тем больше он, кажется, расслабляется и сдается. Его рука сильнее прижимается к моей груди и слегка поднимается к основанию шеи.
Когда доходит до припева, он его узнает. Его глаза закрываются, полные губы растягиваются в широкой улыбке, и он прикусывает нижнюю губу.
Он начинает подпевать мне, беззвучно шевеля губами. Из его рта не вылетает ни звука, но в каком-то смысле он поет вместе со мной. Мне интересно, как звучит его голос и услышу ли я его когда-нибудь.
Я никогда не испытывал ничего подобного. И я уж точно не хотел бы всё испортить, но мне до безумия хочется его поцеловать.
У меня был любой, кого я только желал, подгоняемый похотью, которой я одержим. С ним всё иначе.
Я люблю секс, люблю физический контакт. Не потому, что я извращенец, как кто-то пытался заклеймить меня в прошлом. Я люблю это, потому что мне нравится чувствовать людей, мне нравится запечатлевать их на себе и отдавать им часть себя. Нет ничего плохого в том, чтобы хотеть получать удовольствие.
И всё же я боюсь любви. Она приводит меня в ужас, потому что в моей жизни было две огромных любви. И обе были у меня вырваны. Люди, которых я больше всего любил на свете, мертвы. Это проклятие, которое, боюсь, приклеилось ко мне намертво. Если я слишком сильно кого-то люблю, я его разрушаю.
Моя первая любовь умерла, потому что я сам выбрал её убить.
Афродита умерла, потому что на той крыше я позволил ей встать передо мной. Это я был на траектории пули, это я должен был закрыть её собой. Я заколебался на долю секунды, и её подстрелили.
Маленький голосок в моей голове шепчет, что рано или поздно я погублю и остальных своих братьев.
Руки Локи, двигающиеся, чтобы сказать мне что-то на языке жестов, возвращают меня к реальности. Он говорит то же самое, что и раньше. Я. Вижу. Тебя.
Я хмурюсь. — Видишь что?
Он едва заметно ухмыляется и качает головой, оставляя мой вопрос без ответа. Я пытаюсь настоять, но он отворачивается, избегая читать по моим губам.
«Спасибо, это было красиво. Думаешь, твоя подруга, Лав, смогла бы научить меня играть её на пианино?»
Чувство всплывает в центре груди и распространяется, отравляя каждую клеточку моего существа. Самая гнилая и слепая ревность застилает мне взор, заставляя пальцы дрожать.
— Забудь, прощай. Полагаю, у неё есть дела поважнее. Я пойду, а ты закрывай зал.
Локи хватает свой черный рюкзак, в спешке и суете, отчаянно стремясь уйти от меня.
Я не помогаю ему, я наблюдаю, опершись локтем о пианино.
Я продолжаю думать о том жесте. Я. Вижу. Тебя. Что он видит?
«Я вижу, когда ты смотришь на мои губы». Роботизированный голос синтезатора прорезает тишину.