ГНЕВ АПОЛЛОНА
Аполлон славился острым умом, тонкой смекалкой и несравненной красотой.
Гермес
Когда я возвращаюсь в комнату, уже пошел второй час ночи, и там меня ждет сцена, которую я никак не ожидал увидеть.
Аполлон стоит посреди комнаты, его тело напряжено, как у хищника, готового прыгнуть на жертву. Лав в паре шагов от него, в оборонительной позе. За плечами у неё рюкзак, кудри собраны в высокий небрежный хвост. Несколько прядей выбились из резинки и обрамляют её усталое лицо. Кажется, она из последних сил сдерживается, чтобы не поморщиться от боли.
Оба оборачиваются на меня.
— Лав, ты вернулась! — восклицаю я.
— Именно, вернулась, — прерывает меня Аполлон. — Но откуда? Где вы были, агент? Я не намерен спрашивать снова.
Лав игнорирует его и обращается ко мне: — Я зашла проверить, в порядке ли ты, прежде чем идти к себе. Прости за отсутствие.
— Агент, — нараспев произносит Аполлон. Он на грани истерики, я это чувствую. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на неё как на врага номер один. — Где ты, черт возьми, пропадала?
Он и его ужасные манеры в общении с людьми.
Лав прижимает руку к левому боку, её полные губы кривятся.
К моему удивлению, Аполлон заговаривает снова, но уже менее враждебно: — Что ты с собой сделала?
Что она сделала? Я не догоняю: секунду назад они были готовы вцепиться друг другу в глотки.
— Ты ранена, это видно по твоей осанке и по тому, как ты скривилась, когда коснулась бока, — объясняет Аполлон.
— Я не ранена.
Она напрягается, пойманная на откровенной лжи.
— Это очевидно. Что случилось? Где ты была? — продолжает мой брат, неумолимый как танк.
Лав сейчас похожа на загнанного, но яростного зверя. Кошка, которая не хочет просить помощи и намерена сама зализывать раны в темноте своего логова.
Мы с Аполлоном обмениваемся быстрыми взглядами, затем хватаем её под руки и тащим в ванную. Она, застигнутая врасплох, реагирует слишком поздно. Впрочем, она не сопротивляется — думаю, из-за боли в боку. Мы усаживаем её на закрытую крышку унитаза, надавив на плечи.
— Раздевайся, — приказываю я.
Она выгибает бровь.
— Снимай футболку, Лав. Нам нужно обработать рану.
Эта девчонка исчезла почти на двое суток без предупреждения. Она вернулась, едва держась на ногах от боли, и мало того, что не хочет говорить, где была, так еще и притворяется, что всё пучком.
Я — лучший в мире затычка в каждой бочке, никто не помешает мне совать нос в чужие дела.
— Не надо… — пытается она.
Окей, теперь я официально задолбался.
Я подхожу к раковине перед зеркалом и одним движением смахиваю на пол все флаконы и баночки, что были там аккуратно расставлены. Стеклянный пузырек с грохотом разлетается вдребезги при ударе о кафель.
— Дерьмо, — шиплю я. — Надеюсь, это не крем Хайдеса с улиточной слизью. Он стоит целое состояние.
— Боюсь, это был именно он, — бормочет Аполлон. — Не вздумай завтра свалить вину на меня, иначе прибью.
— Руки вверх, — командую я. — Снимай это тряпье, Любовь моя.
Она не помогает мне, но и сопротивляться перестает. Осторожными, медленными движениями она стягивает футболку прямо у меня на глазах. Остается в одном спортивном топе. Её лоснящаяся оливковая кожа блестит в искусственном свете ванной — так же, как и порез, проходящий через весь бок.
Рана не свежая, ей уже много часов, и, судя по всему, её даже кое-как перевязали. Но она есть. Я не сошел с ума.
— Что, черт возьми, произошло?
Этот вопрос задаю не я, а Аполлон. Его челюсти сжаты, взгляд прикован к полуобнаженному животу Лав.
— Меня рани…
— Не об этом, — отрезает он. — Что ты сделала? Где была?
Я уже собираюсь заступиться за Лав, потому что Аполлон явно перегибает палку, и я в упор не понимаю, за что он так её ненавидит. Но я забываю, что ей не нужен рыцарь.
— Знай: даже в таком состоянии я могу продырявить тебе череп пулей из своего пистолета.
Аполлон усмехается: — Любопытно было бы на это посмотреть, агент.
Я откашливаюсь, пытаясь привлечь их внимание: — Полло, может, ты малость перегибаешь? Оставь её в покое…
Аполлон делает шаг к дверному косяку и ударяет по нему кулаком, заставляя дерево содрогнуться. — Её брат втерся к нам в доверие, чтобы сдать нас всех и скормить ЦРУ. Как ты, мать твою, умудряешься ей верить?
— Хочу напомнить, что Тимос потом влюбился в Афродиту. Он бы никогда её не предал!
Моя рука инстинктивно тянется к кулону на шее. Подарок, который нам сделали Аполлон, Афина и Хайдес на наш день рождения два года назад. Именной чарм из серебра с инициалами А3Х2.
Афина, Аполлон, Афродита — три А. Гермес, Хайдес — две Х.
Такой есть у каждого из нас. Кулон Афродиты я забрал себе перед кремацией и спрятал в тумбочке.
Тимос был там, когда нам их дарили. Он знает, что мы не злые, что мы тоже жертвы, и он не повернется к нам спиной.
— Мы на вашей стороне, Аполлон. Но если ты продолжишь мне угрожать… знай, я запросто могу передумать и заняться тобой, — шепчет Лав.
Аполлон и бровью не ведет. — Тогда почему ты не скажешь, что вы делали последние сорок восемь часов?
Лав плотно сжимает губы: — Наберись терпения, всему свое время.
— Мое терпение закончилось давным-давно. Если быть точным — в момент моего рождения, — отвечает он.
У меня вырывается смешок.
Взгляд Аполлона скользит с лица Лав на её грудь, задерживаясь на секунду дольше необходимого на изгибах, а затем проходит по всей длине раны.
— В ящике лежат антисептик и марля. Швы, скорее всего, не понадобятся. Обработай её и дай обезболивающее, будем надеяться, что инфекции нет, — произносит он монотонно.
Но враждебность тут же возвращается: — Не хочешь говорить по-хорошему — заговоришь по-плохому.
Аполлон может быть самым добрым человеком на свете, если не давать ему повода сомневаться в тебе. Но если, по чистой случайности или ошибке, ты дашь ему повод подумать, что можешь предать его или подвергнуть опасности кого-то из нас…
— Завтра пятница, — продолжает он. — И состоятся Игры Богов. Мои.
Окей, значит, это каноническое событие. У Аполлона бывает долгий период затишья, а потом он внезапно срывается с катушек и начинает вешать случайных людей.
— Брат, я не думаю, что это правильный подход.
— Ты сыграешь со мной в «Виселицу», — Аполлон перебивает меня. — Хочешь ты того или нет. И ты дашь мне ответы.
Лав вызывающе хмыкает: — Если ты ко мне приблизишься, Тимос оторвет тебе яйца и повесит их тебе на мочки вместо сережек.
— Ты только и умеешь, что прикрываться им, агент? Своими способностями напугать не можешь?
Я начинаю чувствовать себя лишним. Честно говоря, я ощущаю между ними больше сексуального напряжения, чем ненависти.
— Я приплетаю брата, потому что в глубине души он любит тебя достаточно сильно, чтобы просто ранить, не убивая. Если же этим займусь я — я не буду к тебе так милосердна.
Я поворачиваю голову к ней. Она сидит на крышке унитаза, ноги всё еще широко расставлены, грудь вздымается в неровном ритме.
Аполлон вскидывает обе брови: — Можешь попытаться, посмотрим, что выйдет. — Он хлопает по дверному косяку. — Завтра играем. И я жду всей правды, агент.
— Правда в том, что ты гребаный козёл.
Он поворачивается в профиль, чтобы она видела удовлетворенную усмешку, играющую на его губах цвета спелой вишни.
— Я защищаю свою семью. Докажи мне, что я могу тебе доверять, и я оставлю тебя в покое. Дай мне повод усомниться снова — и у тебя не будет шанса даже помыслить имя хоть одного из моих братьев.