Фрагменты жизни
Аид часто изображался как бог суровый и недоступный,
но не злой. Он был известен тем, что ревностно оберегал
свою супругу Персефону и яростно защищал своё царство.
Хайдес
Конфуций говорил, что жизнь на самом деле очень проста, и только мы сами упорно усложняем её. Ну так вот, я бы с удовольствием сказал Конфуцию громкое «иди к чёрту».
Это не я тот мудак, который сам себе всё запутывает. Это другие не дают мне спокойно жить. Каждый раз, когда думаю, что смогу хоть чуть-чуть передохнуть, тут же появляется новая проблема.
— Я приняла соглашение Кроноса! — кричит Хейвен. — Аполлон солгал. Он обманул моего брата и загнал его туда!
Над нами нависает тишина. Будто мы в пузыре, отрезанном от остального мира, и сквозь его тонкие стенки можно слышать, как жизнь там, снаружи, идёт своим чередом. А мы застряли здесь.
Что-то внутри меня не так. Я прокручиваю в голове слова Хейвен. Она согласилась. Значит, только что вернулась от моего отца. Она бы вошла в лабиринт через два месяца и стала одной из нас. Она отказалась бы от меня. Сердце сжимается в тисках, но сейчас не время терзаться этим, потому что есть проблема куда серьёзнее.
Всё решается в долю секунды. Короткий миг, когда я ловлю морскую синеву глаз Гермеса — и мы понимаем друг друга без слов. Это почти телепатия:
Хейвен бросится на Аполлона.
Да, бросится. У неё в глазах безумие.
Я держу её слева.
Я справа.
И это подтверждается, когда Гермес срывается вперёд одновременно со мной. Я хватаю её за левую руку, он — за правую.
Хейвен даже не замечает нас. Её глаза прикованы к Аполлону. Я не понимаю, чего в них больше — разочарования или ярости.
— Как ты мог сделать такое? — шепчет она.
Мой брат склоняет голову, пряча лицо за занавесью волос. — Я должен был защитить тебя.
— Я тебя об этом не просила! — взрывается Хейвен. — Я ни кого не просила вмешиваться. Наоборот, я хотела лишь свободы выбора. Но попросить вас отойти в сторону и не думать, будто только вы способны принимать правильные решения, — это, конечно, невозможно, да?
Аполлон терзает руки. Молчит. И часть меня страдает, потому что я знаю: он ощущает вину, которая с ним останется навсегда. Я видел его таким раньше. Когда родители отчитывали его в детстве, а он потом тайком плакал.
— Хейвен, твой выбор был бы объективно дерьмовым, — вставляет Гермес, сказав именно то, чего не должен был.
Она резко поворачивает голову к нему, и он невольно пятится назад. — А ты что вообще лезешь со своими оценками, Гермес? Что ты понимаешь о жизни впроголодь? Со своей виллы, со своего семейного острова, что ты знаешь о крохотной квартирке в убогом районе, где воду отключают, свет мигает, а в холодильнике пусто? Ты хоть представляешь, как бесит, когда всю жизнь у тебя была одна лишь посредственность, и даже её собираются отнять?
Я уже хочу велеть Гермесу заткнуть пасть, но он опять опережает и лезет не туда:
— С тобой ничего не случится. Ты не останешься без дома, Хейвен. Пока мы рядом.
Хейвен резко вырывается, и когда я пытаюсь удержать, она толкает меня так сильно, что я разжимаю руки, ошеломлённый.
— Может, я и потеряю, — выдыхает она. — Но сейчас речь не обо мне. Речь о моём отце и моём брате. Ньют никогда не должен был туда войти. Это был мой выбор, и вы обязаны были его уважать!
Её грудь всё чаще и чаще вздымается. Дыхание рвётся, лицо заливает жар, зрачки расширены, веки дрожат. Её накрывает приступ паники.
— Я не могу позволить, чтобы с Ньютом что-то случилось, — шепчет Хейвен и, пятясь, натыкается плечом на Аполлона. Отдёргивает руку, будто обожглась. Посейдон протягивает ладонь, но Хейвен отшатывается. — Я не могу допустить, чтобы он остался там. Не могу. Это неправильно. Это не ваше дело. Вам не следовало, вам не…
Её слова сливаются в бессвязное бормотание. И на наших глазах, под свинцовым небом, готовым разразиться грозой, она бросается к воротам Лабиринта Минотавра. Решётка белая, безупречная, и высотой с пять метров, как и зелёные стены-живые изгороди.
— Ньют! — крик Хейвен разносится эхом. Она упирается ногой, подтягивается руками по металлическим прутьям. Подошва срывается, и я уже рвусь вперёд, чтобы удержать её, но она снова выравнивается и карабкается выше. Будто собирается перелезть через острые пики наверху.
В голове вспыхивает картина: Хейвен, насквозь пронзённая ими. Она не понимает, что творит.
— Она убьётся, — бросает Арес, не сводя с неё глаз. Делает шаг вперёд. — Надо помочь.
Я отталкиваю его назад. — Даже не думай, — шиплю, шагая к Хейвен. С другим членом семьи я бы не спорил. Но не с Аресом. Он только воспользуется её состоянием. А мне нужно быть рядом с ней.
— Persefóni mou, спустись, пожалуйста, — шепчу, кладя руки ей на талию и осторожно потягивая вниз, чтобы не испугать.
Хейвен меня не слышит. Она зовёт брата, вцепившись в решётку, и голос её срывается:
— Ньют, прошу тебя! Вернись! Я согласилась на сделку. Я согласилась!
Рука соскальзывает, и тело падает назад — я ловлю её и стягиваю вниз. Она дёргается, хнычет, как ребёнок. Вся семья стоит неподалёку и смотрит.
— Пойдём, Хейвен, — шепчу ей на ухо.
Она резко мотает головой и случайно (или намеренно) стукается об мою. Боль несильная, но я на миг теряю равновесие. Этого хватает, чтобы она попыталась вырваться. Напрасно: я быстрее.
— Пожалуйста, Хайдес, отпусти, — умоляет она, голос сорванный. — Отпусти, прошу. Я должна пойти за ним. Должна вытащить его. Это мой брат. Я не могу его там оставить. — Она поворачивает ко мне лицо, её разноцветные глаза сияют слезами и страхом. — Прошу, Хайдес. Отпусти. Умоляю.
Я резко сжимаю челюсть. — Прости, Хейвен, но я не могу. Ньют уже вошёл. Если ты пойдёшь за ним…
Я не договариваю. Но она умная, и в голове уже звучит конец фразы: тогда мы потеряем двоих вместо одного.
Она обвисает у меня на руках. И разражается глубоким, рвущим душу плачем. Её всхлипы разносятся по пустынному пространству. Молнии рассекли небо, гром загрохотал, но даже они не смогли заглушить её крик. Она как богиня. Прекрасная и отчаянная богиня, чей гнев и чья боль разбудили стихию.
— Я не успела ему сказать… — Хейвен рыдает, захлёбываясь словами. Шмыгает носом, дыхание рвётся неровно. — Не успела сказать, что это неважно, что и для меня он всегда был братом по крови. Не успела ему этого сказать.
— Нам нужно уйти отсюда, — пытаюсь её успокоить. — Не…
Я не понимаю, что такого сказал не так; её ладони со всей силы врезаются мне в грудь и отталкивают назад. Настроение снова меняется.
— Я имею право делать свои выборы! — кричит она. — Аполлон его обманул! Это несправедливо. Вы не можете решать за меня, не можете!..
— Коэн.
Я закатываю глаза. Ну вот, не хватало ещё его комментария.
— Заткнись, Арес, — огрызается она, полностью со мной солидарная.
Арес приближается, раскинув руки, будто перед ним полиция с нацеленными пистолетами.
— Скажу тебе вещь, от которой тебе будет паршиво, но слушать придётся. Я скажу её только раз. И услышишь ты это только от меня, потому что только я готов быть тем самым неудобным и эгоистом.
— Нет, не хочу слушать… — отворачивается Хейвен.
Но Арес оказывается перед ней в одно мгновение. Кладёт ладони ей на плечи и чуть встряхивает — так, что у меня в груди поднимается жгучее желание свернуть ему шею и покатить её вниз по пляжу.
— Никто не пустит тебя искать Ньюта, — проговаривает он, чеканя каждое слово. И все мы уже понимаем, куда он ведёт. Я хочу его остановить, но тело не слушается. Он идёт напролом. — Никто не пустит, потому что мы все предпочитаем, чтобы пострадал он, а не ты. Вот она — неудобная правда. Мы все готовы его принести в жертву ради тебя.
Хейвен замирает. Я не вижу её лица, но её плечи начинают дрожать. Арес отступает на шаг. И тут Хейвен вкладывает всю силу в удар — кулак врезается ему в лицо. Едва костяшки успевают коснуться кожи, как вторая рука уже летит в новом ударе.
Голос внутри меня говорит: наслаждайся зрелищем.
Другой велит: останови её.
Третий шепчет: бей вместе с ней этого ублюдка.
Но сегодня я — трус. Чёртов трус, потому что я рад, что Аполлон её обманул. Потому что знаю: это несправедливо, но я не могу позволить Хейвен войти в лабиринт. Потому что я уже был там, и, если бы позволил ей пойти — у меня бы не хватило сил пойти следом и защитить её.
Я трус, подонок, потому что и сам бы пожертвовал Ньютом ради Хейвен. Её братом. Я, который слишком хорошо знает, что значит любить брата или сестру. Но поделать с этим ничего нельзя. Ни я, ни остальные. Не наша вина, что для нас он никто, в отличие от Хейвен.
Когда возвращаюсь в реальность, Зевс уже удерживает Ареса, а Посейдон и Афина заламывают руки Хейвен. Она задыхается, плачет, лицо пылает, волосы выбились из косы и липнут к щекам.
— Хайдес! — зовёт она. Это зов о помощи. Может, она ждёт, что я прикажу Афине и Посейдону отпустить её. Может, ждёт, что я ударю Ареса и встану на её сторону. Что скажу: «Пойдём за Ньютом, так нельзя, это неправильно».
— Он думает так же, как я, — сиплый голос Ареса режет по ушам, как когти по стеклу. — Твой драгоценный Хайдес тоже бы принёс Ньюта в жертву.
Хейвен смотрит на меня.
— Это неправда, — выпаливаю я. Но больше ничего не добавляю. Я не умею врать ей так, чтобы она поверила. — Не слушай его.
— Ты всегда так хреново врёшь? — Арес усмехается. — Если ты не на моей стороне, тогда открой ворота и дай ей бежать за этим никчёмным Ньютом. Давай, Хайдес. Ты же можешь. Чего ждёшь? Открой! Впихни её туда! — каждое слово он повторяет как заклинание, всё громче, будто специально, чтобы вывести меня из себя. — Открой и впусти её!
— Нет! — взрываюсь я, и мой крик притягивает все взгляды. Два из них самые страшные: глаза Хейвен, полные боли и шока. — Нет, я никогда не пущу её туда. Там уже Ньют. И он там останется.
Хейвен ловит ртом воздух. — Как ты можешь…
— Я хотел бы найти слова, чтобы сказать то, что думаю, и при этом ты бы меня не возненавидела. Но таких слов нет, — бормочу я. — Потому что я бы пожертвовал твоим братом, если бы это значило спасти тебя. Вот что значит любить.
Я понимаю, что сказал чушь, ровно в тот миг, когда слова слетают с губ. Слова — это подарок: они позволяют выражать чувства, общаться. Это стихи, песни, чернила на бумаге. Это привет незнакомца, способный подарить улыбку в паршивый день, и поддержка, которая даёт силы идти дальше. Но у них есть изъян: однажды произнесённые, их уже не забрать обратно.
— Когда любишь — не жертвуешь другими, — отвечает Хейвен. Она старается держаться, но голос дрожит. — Из-за любви жертвуешь собой. Из-за любви я бы вошла вместо брата. Из-за любви вошёл он. Без уловок, без помощи. Из-за любви не причиняют боль. Из-за любви не бывают эгоистами.
— Войти в лабиринт Кроноса Лайвли — это не любовь, а глупость и отсутствие мозгов, — бормочет Арес.
Я сжимаю кулак у бедра. — Для меня любовь — это ставить тебя выше всех остальных. Прости, но так будет всегда, Хейвен. Ты всегда будешь выше любого другого.
Она не злится. Она улыбается устало, сквозь слёзы. Выворачивается из рук Афины и Посейдона и отходит. Обиженная всеми, не знает, к кому приткнуться. В итоге садится рядом с Лиамом — единственным, кто не успел облажаться. Он обнимает её, прижимая к себе. Я ощущаю бешеную смесь злости и зависти. Зависти к тому, что он может её утешить, обнять. Зависти к тому, что он не был идиотом, как я.
— Осталось недолго, — шепчет мне Афродита.
— Уже прошло тринадцать минут? — спрашиваю.
К нам подходит Гермес. Его привычная лёгкость исчезла — на лице только тревога. Он никогда не ссорился с Хейвен, и я знаю, как он её любит.
— Счёт идёт на секунды.
— Надо быть готовыми. Хейвен попытается прорваться, — говорю я, сжав нервы в кулак.
И пока все остальные смотрят на ворота, мы с братьями отводим взгляд. Мы знаем.
Он уже идёт.
Я чувствую.
Небо рассекла молния. Земля задрожала. Но не из-за грозы. Дрожь идёт от самой земли: в нескольких метрах от ворот почва сдвигается, открываясь, как потайная дверь. Из-под земли поднимается золотая клетка. Высотой метра три, с блестящими прутьями и дверцей, в замке которой уже вставлен ключ.
Посейдон оттаскивает Хейвен в сторону, и она не сопротивляется — слишком заворожена происходящим.
Внутри стоит человек. Тело стройное, мускулистое, в чёрном смокинге и с жёлтой бабочкой. Он оборачивается к нам с жестом, который можно назвать почти вежливым. Кто-то издаёт сдавленный звук, не разобрать кто.
Хейвен отшатывается, едва замечает маску быка на его лице. Маску Минотавра.
— Кто, чёрт возьми, это? — хмурится Арес.
Зевс шагает вперёд, заслоняя Геру и Посейдона. А Посейдон, в свою очередь, прикрывает собой Хейвен и Лиама. Лиам побледнел так, что кажется, вот-вот рухнет в обморок.
Незнакомец наклоняется. Только в этот миг остальные замечают то, что до этого ускользнуло от внимания. У его ног что-то лежит. Он сжимает ладонью рукоять мачете и одним резким ударом выбивает замок клетки, не дожидаясь, пока кто-то воспользуется ключом.
Он бросает нам последний взгляд — через узкие прорези маски, в которых даже не различить цвет глаз. А потом поворачивается, и ворота снова распахиваются. Ровно настолько, чтобы пропустить его тело. Он протискивается внутрь почти с трудом.
Хейвен кричит. Лиам не удерживает её, но, к счастью, Зевс быстрый и ловкий: встаёт прямо перед ней, заслоняя, словно щитом, — может быть, просто чтобы она не увидела, как человек с мачете в руке отправляется следом за её братом в бесконечный лабиринт. Хейвен рвётся обойти его, даже бьёт кулаками по животу. Зевс не шелохнётся. А она продолжает вырываться, брыкаться и сыпать оскорблениями во всех подряд.
Новый участник стоит неподвижно, за решёткой ворот, до тех пор, пока не завывают сирены. Лабиринт погружается во мрак на несколько секунд — и тут же вспыхивает красным светом. Это сигнал. Мужчина с мачете шагает вперёд и исчезает за живой изгородью.
— Кто это был? Почему он вошёл вместе с Ньютом? — Хейвен смотрит на меня. Даже сейчас считает, что только я могу дать ответ.
Я сглатываю. — Это Минотавр.
Чистый ужас проступает у неё на лице. — У него в руках было оружие! Сука, настоящая острая железка! Вы ненормальные!
— Это называется «мачете», — поправляет Лиам.
Я хочу сказать ей, что в том «вы» нас на самом деле нет. Что это затея Кроноса и Реи, и наших дедов. Но разве позволив Ньюту войти мы сами не становимся такими же виноватыми?
Хейвен мечется взглядом — от ворот к нам и обратно. Сначала я думаю, что она просто обезумела от страха. Но когда её глаза останавливаются на мне, понимаю: она размышляла. И пришла к выводу. Я знаю. Она только что поняла.
— Игра — это не сам лабиринт, — шепчет она. Её слушают все, особенно кузены, которые знают не больше неё. — Игра происходит внутри. Сам лабиринт — это всего лишь поле, где разворачивается партия. Цель не найти выход, а…
— Победа даст тебе выход, — подхватывает Гермес.
Опять тишина. Я бы предпочёл, чтобы Хейвен продолжала кричать. Или чтобы гром не смолкал. В тишине слишком ясно всплывают обрывки моих собственных воспоминаний о Лабиринте.
— Ебанулись вы все, — цедит Арес. — Даже костюмы карнавальные приплели.
Ворота уже закрыты. И я читаю в лице Хейвен отчаяние — что она так и не сумела в последний момент проскользнуть внутрь.
Я собираюсь подойти к ней. Нужно увести её отсюда. Уложить в комнате, заставить отдохнуть. Она не может оставаться здесь, в таком состоянии.
В поле зрения появляется миниатюрная фигура — золотая волна волос.
Афродита кладёт ладонь мне на предплечье. — Нет. Подожди.
Я верю ей больше, чем кому бы то ни было. Потому замираю, врастая каблуками в землю, и смотрю, как сестра подходит к Хейвен. Берёт её лицо в ладони и заставляет встретиться глазами.
— Твой брат уже там, — начинает она. — Мы ничего не можем сделать. И ты тем более. Всё, что тебе остаётся, — надеяться, что он выйдет. Ты можешь только ждать, Хейвен. Понимаешь? Только ждать.
К моему изумлению, Хейвен не спорит. Смотрит в глаза Афродиты и тихо кивает. — Я останусь здесь. Буду ждать его здесь.
Гера, Зевс и Посейдон уже направлялись к вилле. Слова Хейвен заставляют их остановиться.
— Ты не можешь ждать прямо здесь, — мягко говорю я. Мы с Гермесом подходим, а Арес всё крутится вокруг, как надоедливый комар. — Пойдём в комнату. Поспи пару часов. Потом вернёмся. Обещаю.
Хейвен качает головой. — Я подожду здесь, у выхода. Я не пойду спать, пока мой брат заперт в лабиринте с типом в маске быка и с мачете в руке.
Я понимаю сразу: её не сдвинуть. И я не виню её. Если бы там оказался Гермес или кто-то из моих братьев, я бы тоже не оторвался ни на секунду. Но она не знает, что лабиринт куда больше, чем кажется. В нём тысяча сто тринадцать троп, и только одна ведёт к выходу. Одна из тысячи ста тринадцати. Если Ньют откажется играть — ему останется лишь бежать и искать ту самую. На это уйдут часы. Если вообще удастся.
Лиам торопится к Посейдону. Вдвоём с Герой они первые исчезают в доме.
Я знаю, Афродита попытается уговорить Хейвен уйти. Опережаю её:
— Пусть делает, как хочет. Если хочет ждать здесь — я сам принесу еду и что-то для ночи. Пусть хоть этот выбор останется за ней. Мы обязаны ей это.
Афина шипит, как гадюка. Первые её слова я пропускаю, но конец звучит чётко, так, чтобы Хейвен услышала:
— Ей спасли жизнь. И вместо благодарности — одни детские истерики.
— Афина, — встаёт Арес, — я же говорил: мне не западло зарядить по твоей гадкой роже.
Афина и Арес, в мифах — две стороны войны. Она — стратегия. Он — сила. Никогда не поладят, но вместе создают хаос. Дополняют друг друга, но жить рядом не могут.
— Я бы тебе язык вырвала, — огрызается Афина. — Это практика, которую надо бы применять ко всем бесполезным мужикам.
Арес ухмыляется. — Милейшая. — И высовывает язык, раскинув руки к небу, будто зовёт её сделать это прямо сейчас.
Гермес встаёт рядом со мной, не сводя глаз с сестры и Ареса. — Я схожу за спальниками и одеялами. Для тебя и Хейвен. Устроим её тут, проследим, чтобы ей всего хватало.
Я киваю, едва заметно. — Откуда знаешь, что я хочу остаться с ней?
— Потому что смотришь на неё, будто она часть тебя. А часть себя ты никогда не бросишь.
Я гляжу на маленькую рыжую ураганную девчонку с глазами разных цветов — и среди всего этого хаоса у меня вырывается искренняя улыбка. Гермес прав.
— Она моя светлая половина. Та, что даёт веру, будто и у меня может быть свой Рай.
Гермес смотрит долго, с выражением, которое я не могу прочесть.
— Не рановато для шуток уровня Tumblr?
— Ещё как рановато, — бурчу я. — Тащи, что надо. Скажи, если нужна помощь.
Я возвращаюсь к Хейвен, сидящей в траве. Нас тут осталось всего трое: я, Афина и Арес. Я кладу руку ей на плечо. Она не отстраняется, но и радости в глазах не видно.
— Я останусь с тобой. Если что понадобится…
— Нет, спасибо.
Это переполняет чашу терпения. Афина закатывает глаза — её привычный жест, который бесил меня с детства.
Я отворачиваюсь. — Афина, лучше проваливай и займись своими чёртовыми делами.
Сестра не заставляет себя упрашивать. Посылает меня к чёрту, вполголоса, но достаточно отчётливо, чтобы я услышал, и уходит. Остаёмся только мы трое: я, Хейвен и Арес. К счастью, никто не открывает рот. Ждём молча, пока Гермес вернётся.
Он появляется с двумя чёрными спальниками, парой подушек и пледом. Всё это бросает к нашим ногам — как бы говоря: «Дальше сами». Я благодарю его коротким хлопком по спине.
Голубые глаза Гермеса скользят к Хейвен, которая нервно рвёт сухую траву. Он уходит, не добавив ни слова.
Арес принимается перебирать вещи, что нам принесли. Морщится, когда разворачивает плед и замечает, что спальников всего два.
— А мой где?
— А теперь ты проваливаешь, — отрезаю сухо.
Он не возражает, но и не уходит. Мы делим вещи, и, убедившись, что всё на месте, направляемся к противоположной стороне лабиринта, к выходу. Я веду их вдоль стены живой изгороди. Хейвен идёт между мной и Аресом. Он пару раз пытается завести разговор, но она не ведётся. И даже он, при всей своей идиотии, понимает, что лучше оставить её в покое.
Когда мы оказываемся перед воротами, я вижу, как Хейвен тянет к ним взглядом, будто готова сорваться внутрь. Одного моего взгляда хватает, чтобы она остановилась. Она садится на землю, поворачивается к нам спиной и остаётся сидеть, не сводя глаз с ворот.
Арес помогает мне разложить подушки и плед. Небо всё такое же тяжёлое, но дождя вроде не будет. Надеюсь — потому что Хейвен не сдвинется отсюда даже если мир рухнет.
— Хейвен?
Она забирается в спальник, молча. Ложится на бок, лицом к воротам лабиринта. Подкладывает ладонь под затылок и не произносит ни звука.
— Ну, значит ладно, — говорит Арес через несколько секунд. — Буду спать на траве.
Я наблюдаю, как он обходит лежащую Хейвен и валится на землю всего в паре метров. Очевидная провокация. Он подтягивает колени к груди, кладёт на них подбородок и таращится в сторону лабиринта.
— Спите, — ободряюще бросает он. — Увижу какого-нибудь неудачника, который полезет через ворота, разбужу.
Хейвен раздражает его болтовня, но не настолько, чтобы потребовать, чтоб он ушёл. И это подаёт мне тревожный сигнал. Такой же, как утром, когда я наблюдал их драку. Кто-то сказал бы, что ревновать бессмысленно: они едва знакомы. Перси она знала, а Ареса — нет. Перси вообще не существует. Но по тому, как они взаимодействуют, создаётся впечатление, будто знакомы давно. Банальный, раздражающий клише — и для меня источник чистого ужаса. Я знаю: в моей голове нет места другой. Тем более — девушке, которую мой отец упорно называет «Персефоной». Но Хейвен уверена в том же? Она знает, что в ней тоже нет места ни для кого, кроме меня?
— Хейвен?
— Да.
— Ты злишься на меня?
— Да.
Я колеблюсь.
— Можно я всё равно лягу рядом?
Секунды, что она тратит на ответ, становятся самой изнурительной паузой в моей жизни.
— Да.
Я ложусь поверх второго спальника, не забираясь внутрь, как сделала она. Хейвен отворачивается, а я зависаю с приподнятой рукой, не зная, прижать ли её к себе. Может, ей это будет неприятно.
— Хайдес, — её голос звучит тонко, будто она снова плакала, — можешь обнять меня и сказать, что, может быть, когда-нибудь всё станет лучше? Что однажды всё наладится?
Повторять не нужно. Я рывком обнимаю её, прижимая её спину к своему животу. Вдыхаю её запах, позволяя своему переплестись с ним, утыкаюсь лицом в её волосы и делаю больше, чем она мне позволила.
— Прости, — шепчу.
— Прощение — штука долгая, — влезает Арес, хоть и держится чуть поодаль. — Верно, Коэн?
— Заткнись, к чертям, — рычу я.
Арес закатывает глаза.
— Да я просто беседу поддерживаю. Скучно же тут.
— Тогда свали, — огрызаюсь. — Никто тебя не держит.
Моё раздражение растёт с каждой минутой.
— А может, сыграем во что-нибудь? — предлагает Арес.
— Нет, — отвечаем мы с Хейвен одновременно.
— Фильм посмотрим на телефоне?
— Нет. — опять в унисон.
Он замолкает на миг.
— Тогда, может, потрахаемся, Коэн? — снова выстреливает.
Рука Хейвен сжимает мой бицепс, удерживая меня — словно всей своей небольшой силой пытаясь не дать мне вскочить и раскроить ему рожу.
Арес хохочет и поднимается. Отряхивает ладони о штаны.
— Ладно, прогуляюсь. Потом вернусь. — Бросает на нас взгляд, будто случайный, и отходит прочь.
Только когда он уходит достаточно далеко, я позволяю себе расслабиться. И Хейвен в моих руках тоже чуть-чуть оттаивает. Я аккуратно снимаю с неё резинку, что держит растрёпанный хвост. Улыбаюсь, заметив, что это всё ещё та самая резинка, которую я подарил ей на крыше Йеля несколько месяцев назад.
— Ты ведь согласилась на сделку Кроноса, до того, как оказалась здесь, — слова срываются сами. Я собирался держать это при себе.
Она напрягается. — Да.
— А стать одной из нас значит, что мы больше не можем быть вместе, — добавляю тихо. Хоть бы она сделала вид, что не знает.
— Я знаю.
— Ты бы и правда отказалась от меня, Хейвен? — спрашиваю медленно. Чем дольше тяну вопрос, тем позже наступит миг, когда моё сердце в очередной раз разлетится на куски.
Она переворачивается на спину. Её прекрасные глаза пронзают меня насквозь, заставляют грудь подниматься, а желудок сжиматься в тугой узел.
— Это моя семья.
Мне нечего возразить. Она права. И я сделал бы то же самое ради своих братьев и сестёр. Но я не в её ситуации — мне не приходится выбирать.
— Я не хочу отказываться от тебя, Хейвен. — С трудом сглатываю ком в горле. — Я не могу отказаться от тебя, — шепчу. — Я не собираюсь отказываться от тебя. Se agapó.
По щеке, с левой стороны, скатывается слеза, ещё прежде, чем я успеваю заметить, что глаза увлажнились. Она доходит до подбородка и падает на лицо Хейвен. Капля попадает ей на верхнюю губу. Застывает там на секунду, а потом её язык выскальзывает между губ и слизывает соль.
Я не могу оторвать взгляд от её рта. Желание поцеловать её, коснуться, забыть всё и утащить её в свою постель накрывает с головой. Но в её глазах — только тревога за Ньюта. Для меня там нет места. И я никогда не осужу её за это. Похоже, она тоже это понимает, потому что наши тела чуть расходятся, и она снова поворачивается к выходу.
— Что за игра в лабиринте, Хайдес?
Я вздрагиваю. Надеялся, что она не спросит.
— Могу рассказать то, что помню, но это будет сумбурно и обрывочно.
— Так и думала, — бормочет разочарованно.
— Прости, — повторяю во второй раз. — Я тебя люблю.
— Ты уже говорил.
— Знаю. И продолжаю говорить, потому что ты всё ещё не ответила, — признаюсь.
В ответ — лишь молчание. И я принимаю его. Пусть Хейвен возьмёт паузу. Пусть сосредоточится только на Ньюте. Моё дело — быть рядом, подхватить, когда она сорвётся.
Я устраиваюсь поудобнее и жду. Вспышки молний прорезают серое небо, но дождя, к счастью, нет. Ветер шевелит ветви и шуршит в траве вокруг нас. Я зажмуриваюсь до боли — чтобы отвлечься от собственных мыслей. Чтобы физический дискомфорт заглушил боль в голове. Чтобы не вытягивать на свет воспоминания о том дне в лабиринте.
Не хочу помнить. Не хочу снова это пережить.
Шрам пульсирует — от виска до кончика левой стопы. Будто я снова тот мальчишка по имени Малакай, вылезающий из лабиринта наполовину мёртвым.
Я замечаю, что рука дрожит, только когда чувствую прикосновение. Её пальцы находят мои, переплетаются с ними. Хейвен мягко сжимает ладонь, не глядя на меня, подтягивает мою руку к себе и прижимает к груди. К сердцу. К своим губам. Ласково касается тыльной стороны кисти поцелуем и удерживает её там, у себя.
— Вот это и есть любовь, — шепчет сонным голосом. — Запомни, Хайдес. Любовь не причиняет боли.
Я хочу возразить, оправдаться, сказать, что в этом ничего не понимаю. Но вдруг осознаю: она вовсе не осуждает меня. Она учит меня тому, о чём я всегда твердил, что не имею ни малейшего понятия. Любви. Тому, как любить.
Её дыхание становится ровнее, тяжелее — она засыпает. И я благодарю любого бога, если он есть, что усыпил её. Ей нужен отдых. А мне — видеть, как она спит.
Запомни, Хайдес. Любовь не причиняет боли.
Я повторяю это как мантру. Как стихотворение, которое учишь наизусть, чтобы продекламировать на уроке и получить пятёрку.
Не знаю, сколько проходит времени, но Арес возвращается. Шлёпает ногами, демонстративно зевает. У Хейвен глубокий сон, поэтому я позволяю себе говорить в обычном тоне.
— Тебе бы в комнату, — говорю я.
Арес замирает на полпути.
— А я ведь хотел составить тебе компанию, кузен. Обидно.
— Да мне насрать, — шиплю.
Он подходит ближе и садится почти вплотную к нам с Хейвен, так что я различаю черты его лица.
— Хотел остаться один, чтобы выложить пост в Tumbler? — выуживает, и хуже всего то, что он серьёзен.
Я сжимаю зубы и молчу. Сажусь, осторожно, чтобы не потревожить сон Хейвен.
Арес глядит на ворота лабиринта.
— Ты ведь был там внутри, да?
— Я и все мои братья и сёстры, — уточняю.
Он осматривает меня с головы до ног и ухмыляется.
— Там и заработал этот шрам?
Я лишь киваю. Перед глазами тут же вспыхивает осколок памяти. Две маски. Два голоса. Поверь мне. Я резко трясу головой, гоня воспоминание, сердце уже колотится.
— Ага, вот оно что, — комментирует Арес, и я знаю, что сейчас последует очередная его мерзкая шутка. — Думал, кто ж тебя чуть не грохнул.
— Заткнись.
— Прости. Наверное, грубовато вышло.
— Более чем. И извинения твои липовые.
— Конечно липовые.
Я игнорирую. Может, он как Гермес: дашь поболтать в пустоту — и сам устанет.
— Никогда не думал набить поверх татуировку? Ну, знаешь, как в японской теме: берёшь бабушкин кувшин, грохнул его об пол, а потом склеиваешь и золотом заливаешь трещины — и он уже красивее прежнего, — выпаливает на одном дыхании.
На секунду мне даже смешно. Это звучит в стиле Хейвен.
— Может, когда-нибудь и сделаю.
Арес довольно кивает, будто раскрыл мне секрет жизни. Достаёт телефон, экран бьёт ярким светом.
— Почти два ночи. Сколько ещё ждать этого идиота?
— Не называй Ньюта идиотом, — осекаю я.
Мы какое-то время смотрим друг другу в глаза. Арес приподнимает бровь.
— Хочешь сказать, что он не идиот?
— Идиот, — признаю.
— Ещё какой идиот, — добавляет с ухмылкой.
И, странно, я тоже улыбаюсь.
Бросаю взгляд на Хейвен. Она всё так же спит, спокойно. Возвращаюсь к Аресу.
— Тогда зачем ты здесь? Хейвен для тебя никто.
Его кривая ухмылка мгновенно заставляет пожалеть о вопросе. Знал же, что он подбесит.
— Пока никто. А потом… кто знает? — подмигивает.
— Потом ты уже будешь трупом. Так что планы не строй.
Арес откидывает голову и заливается смехом. Я тут же прикрываю ладонями уши Хейвен, чтобы она не проснулась. Когда он наконец замолкает, я осыпаю его матом. Плохая идея: его это веселит ещё сильнее.
— Шучу, Хайдес, ты же знаешь, что я люблю только провоцировать, — фыркает Арес.
— Неправда, — бормочу. — Тебе нравится Хейвен.
— Чушь, — отрезает он.
Я усмехаюсь тихо, с растущей уверенностью.
— Если бы у тебя был шанс узнать её так, как я, ты бы в неё влюбился. Я уверен.
На этот раз он запинается. Крутит телефон в руках, делая вид, что ему всё равно.
— Возможно.
— Арес.
Телефон выскальзывает у него из пальцев и падает в траву. Он даже не подбирает.
— В любом случае тебе не о чем волноваться, — говорит наконец. — Потому что я здесь злодей. А злодей никогда не получает девушку.
— Я бы не был так уверен, — возражаю.
Конец фразы заглушает раскат грома, но Арес догадывается.
— Максимум у нас будет один злой перепих, и всё, — ухмыляется.
Я хватаю подушку и с силой швыряю ему в лицо. Попадаю точно в цель: голова откидывается назад, подушка валится на колени. Арес морщится и потирает нос.
— Смотри, если испортишь эту красоту, придётся возмещать ущерб.
Я натягиваю фальшивую улыбку и стараюсь придать голосу самый любезный тон:
— Пока что она — моя девушка. Моя.
Арес вскидывает брови.
— Ну, однажды она может бросить тебя и стать моей.
Спокойно. Не время устраивать драку.
— Если она настолько опустится, чтобы влюбиться в такого придурка, как ты, я уже ничего не смогу сделать. Но сейчас она со мной. Вбей это себе в голову, пока я не впечатал её в стену.
Не знаю, то ли я его действительно заткнул, то ли он просто бросил тему. Скорее второе, потому что вскоре снова слышу его голос:
— Можно взять одеяло?
— Нет.
— Я замёрзну до смерти.
— Тем лучше.
И наступает тишина. Четверть часа проходит в молчании. Арес включает на телефоне шоу про Кардашьян. Хватает ненадолго. Минут через тридцать глаза у него слипаются, он борется со сном и в итоге засыпает.
Оставив меня сидеть на спальном мешке рядом с двумя спящими и слушать, как Ким Кардашьян орёт на Хлою. Я дослушиваю ссору до конца, ошарашенный её глупостью.
— Конечно, права Ким, — бормочу и сам чувствую себя идиотом.
Тянусь за телефоном, блокирую экран, даже не закрыв приложение. Тратить время больше не хочу.
Арес спит с открытым ртом, сопит, из уголка губ тянется нитка слюны. Щекой он вдавился в землю, и стебель травы почти лезет в ноздрю. Его это явно не беспокоит.
Я придвигаюсь к Хейвен. Она дышит ровно, с чуть приоткрытым ртом. Убираю с её лица выбившуюся прядь и кончиками пальцев касаюсь виска. Мне хочется её поцеловать. До одури хочется. И в то же время — чтобы никогда не целовал. Чтобы никогда не встречал. Тогда бы она не оказалась здесь. Я испортил ей жизнь. А она сделала лучше мою.
— Ты не самая красивая часть меня, — шепчу, будто она может услышать. — Eísai to pio agnó kommáti mou. Ты — самая чистая часть. Нетронутая. Та, что достойна счастья и Рая. — Вздыхаю. — А я — самая тёмная часть тебя. Прости, Хейвен. Прости.
Я уже склоняюсь, чтобы поцеловать её в лоб, когда внезапный оглушительный вой раскалывает пространство. Сирена. Сирена лабиринта. Та самая, что завыла раньше, когда выпускали Минотавра. От её звука подскакивают и Хейвен, и Арес.
Мы вскакиваем. Я поднимаю Хейвен, она ещё сонная, но быстро приходит в себя.
— Что происходит? Что значит этот сигнал? — спрашивает, в её голосе и надежда, и страх.
Я смотрю на время. Четвёртый час. Ньют вошёл в лабиринт в полночь. Четыре часа — мало, чтобы уже выйти, но достаточно, чтобы не справиться.
В особняке зажигаются окна. Логично — сирена гремит без конца. Хейвен осторожно подходит к выходу лабиринта, и я борюсь с собой, чтобы не схватить её и не прижать к себе.
Гермес и Зевс появляются первыми, за ними остальные. Последними приходят Кронос и Рея. Оба в халатах, и сонное пробуждение на них никак не отразилось.
Глаза моего отца сияют зловещим светом. Я не понимаю, что у него в голове, когда он идёт к лабиринту. Но не к Хейвен: он даже не смотрит в её сторону. Останавливается у самой ограды и ждёт.
Мы ждём все. В полной тишине.
Сирена смолкает. Но в ушах она всё ещё звенит.
Внутри ничего не видно. Чёрная воронка, едва различимые очертания живой стены. Ни души. Я начинаю считать про себя, чтобы занять голову.
На сто тринадцатом шаге тишину прорывает звук шагов. Слишком тяжёлых, волочащихся. Тело Ньюта валится вперёд — дальше идти он уже не может. Хейвен бросается к нему и ловит его, падая под его весом.
Она укладывает его на землю, поднимает голову себе на колени.
Мы все сближаемся — и из любопытства, и из тревоги. Ньюта не узнать. Лицо в грязи, волосы взъерошены. Свитер изорван, местами в крови. Он дышит тяжело, но смертельных ран нет.
Страшнее всего — глаза. Пустые. Уставившиеся в никуда. Рот приоткрыт. Будто он в трансе.
— Ньют? — зовёт Хейвен. — Ньют?
Кронос хлопает в ладони. На лице — раздражение. Он явно задаётся вопросом, как, чёрт возьми, тот сумел выйти. И, хотя я рад, что Хейвен не потеряла брата, я думаю о том же. Это невозможно. В одиночку — точно. Даже если бы я сейчас вошёл внутрь, я не уверен, что смог бы выбраться.
Хейвен не думает ни о чём, кроме как прижимать Ньюта к себе и покрывать поцелуями: в затылок, в волосы, в лоб, в щеки. Не замечает, что он… потерян.
Я вижу момент, когда мой отец понимает. И от раздражения переходит к довольству. С ужасом понимаю: он надеялся, что Ньют не выйдет. Но доволен и так: потому что тот, кто лежит перед нами, уже не Ньют. Это просто тело, в котором живут только биологические функции.
— Почему ты не отвечаешь? — шепчет Хейвен. — Ньют? — Поднимает на меня глаза. — Мы должны его отнести. С ним что-то не так.
Кронос поднимает руку.
— Пусть наши врачи займутся им. Всего лишь устал.
Нет, это не усталость. Это почти смерть. Смотреть на него так тяжело, что я опускаю взгляд на пушистые тапки Афродиты.
— Мы выиграли, — выдыхает Хейвен, с новой силой. Улыбается Кроносу. — Мой брат вышел. Мы выиграли тринадцать миллионов. И я больше ничего не должна.
Рея глядит на неё с жалостью, скрестив руки. Кронос куда прямее. Усмехается.
— Артемида… — качает головой. — Что я сказал Ньюту этим утром? Что значение имеет только твоё слово, не его. И ты приняла соглашение.
Ужас проступает в глазах Хейвен.
— Нет… Нет… — шепчет, пятясь назад.
Сбывается то, чего я боялся.
— Ты согласилась. А потом твой брат вошёл в лабиринт, — продолжает Кронос. — Его поступок уже не считается. Вы проиграли. И куда больше, чем если бы ты согласилась сразу, Артемида.
Хейвен немеет. Все смотрят на неё. Мы, братья, знаем, какая она, но кузены и так поняли: она сейчас способна на всё. Её реакция непредсказуема.
— Какой расклад? — шепчет Гермес, не отрывая глаз от Хейвен. — Я слева, ты справа, Аполлон спереди, Афина сзади. Зевс и остальные — дальше, если кто-то упустит.
Я велю ему заткнуться. Но Хейвен нас удивляет. Она склоняется над братом, над его пустым лицом и ранами. Не орёт на Кроноса. Не бросается на него.
— Ньют. Ты тоже мой родной брат. Ты всегда был им и всегда будешь. Слышишь? Прошу тебя. Услышь меня.
Теперь никто не смотрит. Это слишком интимно. Я бы ушёл, если бы тело не отказывалось.
Я вглядываюсь в лабиринт. В то, что из него видно. И вижу то же, что в обрывках воспоминаний, от которых до сих пор трясёт. Я не могу отвести взгляд. Внутри себя я кричу, молю тело слушаться и увести меня прочь. Руки мокрые, ком в горле.
И тут внутри что-то двигается. Высокая, костлявая фигура. Короткие волосы. Два белых зрачка в темноте. Улыбка — и ряд идеально белых зубов. А потом — тень исчезает. Но остаётся её смешок.
В лабиринте был не только Минотавр.