Сонное марево
Согласно греческой мифологии, на острове у берегов Северной Африки жил народ лотофагов — тех, кто питался только цветами лотоса. Эти растения обладали наркотическим эффектом: вызывали амнезию и тихий сон. В «Одиссее» Гомер рассказывает, как трое людей оказались на этом острове и забыли дорогу к кораблю. Одиссей спас их, связав и унеся обратно, чтобы они не вернулись.
Грудная клетка Ньюта равномерно поднимается и опускается. Это единственное движение, доказывающее, что он ещё жив; во всём остальном он похож на мёртвого. Врач, который сейчас его осматривает, уже закрыл ему глаза.
— Как там звали того мужика? «Асклепий»? — ехидно тянет Арес.
— Заткнись, — одёргивает его Зевс своим вечным отцовским тоном.
Ньют подключён к аппаратам, тем самым больничным мониторам, что показывают все параметры организма. Доктор уже вколол ему два укола — не знаю, чего именно, — и меня вынудили выйти из палаты, чтобы не мешать.
Я сама не понимаю, что чувствую к Хайдесу, Гермесу и Аполлону. Никогда бы не подумала, что для Аполлона я настолько важна. Не знаю, смогла бы я сделать то же самое ради Хайдеса — обмануть или подставить одного из его братьев или сестёр. Знаю лишь одно: мне невыносимо смотреть Аполлону в лицо.
И всё же внутри звучит голосок, который твердит, что вина лежит и на мне. Если бы я никогда не приблизилась к Хайдесу и семье Лайвли, Ньюта не было бы здесь. Это он согласился приехать на Олимп. Это он говорил мне держаться подальше от них и не играть. А потом сам решил сыграть. Я хотела, чтобы он принял моё решение участвовать в Играх Богов, значит, и я должна была принять его выбор. Но как? Как принять то, что человек, с которым я выросла, захотел войти туда, где Хайдес получил тот самый шрам?
Перед глазами мелькает голубая копна волос. Посейдон стоит слева от меня, лицо его непроницаемо. На нём голубая пижама с морскими звёздами, рыбами и ракушками.
— Всё будет с ним нормально, Ко, — говорит он.
Я всегда ненавидела эти пустые фразы: «Всё будет хорошо», «Ты увидишь, он справится».
— Как ты меня назвал? — вырывается у меня.
Посейдон бросает короткий взгляд:
— Ко. От Коэн.
Сбоку кто-то нарочно кашляет.
— Паршивое прозвище, — замечает Гермес. — Слыхал и получше.
Посейдон только улыбается, даже не думая обижаться:
— Получше, как твоё?
— Именно! — вскидывается Гермес, но тут же каменеет, кадык дёргается, он пятится на шаг. — Я… просто считал это милым прозвищем, вот и всё.
— Ты что, ревнуешь Хейвен? — добивает его Посейдон, словно других проблем у нас нет.
Я встречаюсь глазами с Гермесом. Он сразу прячет взгляд.
— Я? Нет. — Но выглядит он точь-в-точь как ребёнок, у которого отняли игрушку. — Лучше бы ты нырнул в аквариум в гостиной и помолчал.
Лицо Посейдона светлеет, словно он услышал нечто великое. За его спиной Зевс и Арес синхронно закатывают глаза.
— Я видел ваш аквариум! Классный, рыбы там шикарные!
— А что ещё можно найти в аквариуме, кроме рыб? — тянет Хайдес, смертельно скучающим голосом.
Но Посейдону всё нипочём. Он обращается к Хайдесу, Гермесу и Аполлону:
— Я даже имена вашим рыбкам придумал.
Аполлон морщится:
— Если ты ждёшь, что мы спросим, какие именно, зря надеешься. Никому не интересно.
— Платидку я назвал «Роберт Платтинсон», — сообщает он совершенно серьёзно.
Прежде чем он успевает продолжить, Зевс зажимает ему рот и бросает нам извиняющийся взгляд:
— Спасибо, Поси. А теперь можем вернуться к брату Хейвен, который в коме и борется за жизнь?
Я замечаю, как Гермес едва сдерживает смех.
Краем глаза улавливаю движение в палате. Врач снова проверяет Ньюта, пролистывает карту в руках. Через пару минут он кивает — можно входить. Я бросаюсь к двери, нажимаю ручку с такой силой, будто от этого зависит результат. Слышу шаги Лайвли за спиной и тут же замираю.
— Аполлон остаётся снаружи, — объявляю ровным тоном.
Несколько секунд тишины.
— Почему? — спрашивает Хайдес.
Он тоже должен бы остаться… но без него я не могу. Как бы ни разъедала меня злость, мне необходимо знать, что он рядом. Что, если я подниму глаза, они встретятся сразу с его — устремлёнными на меня, как всегда.
— Потому что это он впихнул Ньюта в лабиринт, — наконец отвечаю.
— Он сам хотел туда, — возражает Аполлон, и я вздрагиваю: не ожидала, что он осмелится заговорить. Он больше даже не пытался быть рядом. — Он сам сделал свой выбор. Так же, как и ты много раз в последние месяцы. Он тоже не был согласен с твоим.
Я стискиваю кулаки.
— Да, но ты его обманул. Ты воспользовался моим паническим приступом, моим отчаянным «помоги» — и впихнул его внутрь, перекрутив мои слова.
— Ты полный кусок дерьма, — вмешивается Арес с нарочито вежливым тоном. — Спасибо, что сделал это, — добавляет уже тише, но достаточно громко, чтобы я услышала. — Мой план Б был закинуть его себе на плечо и швырнуть в кусты лабиринта.
— Арес… — окликаю я, но осекаюсь. Нет смысла его ругать или оскорблять. Для него это было бы только развлечением.
Он тут же возникает в поле зрения, наклоняется вперёд. Стоит за моей спиной, ближе даже, чем Хайдес. Его подбородок касается моего плеча, он поворачивает голову так, что мы оказываемся лицом к лицу. И улыбается:
— Хочешь мне что-то сказать, Коэн?
— Прекрати, — рявкает Хайдес.
Арес подмигивает и поворачивается к нему:
— Отвали, я флиртую с твоей девушкой. Невоспитанный ты, Хайдес.
Из груди Хайдеса вырывается низкое рычание, больше похожее на звериное. Прежде чем он успевает что-то сказать, я влезаю между ними:
— Хватит уже, оба! — срываюсь я. — Мой брат подключён к больничным аппаратам, а вы двое выясняете отношения из-за меня. Хватит!
Оба опускают головы. Из-за плеча Ареса появляется Зевс и кивает с удовлетворением, будто одобряет, что я навела порядок.
Я захожу обратно в палату под взглядом врача, который явно видел наш спектакль. И пусть он смотрит на нас как на сумасшедших, мне всё равно. В конце концов он протягивает руку:
— Я доктор Куспиэль. Полагаю, ты сестра Ньюта?
Я пожимаю руку:
— Хейвен. — И сразу в лоб: — Как он?
У доктора густые седые волосы, но почти нет морщин на лице. Его глаза — ярко-зелёные точки за толстой оправой очков.
— Ньют в коме.
— Ну, могло быть хуже, — комментирует Арес.
Я зажмуриваюсь, собирая остатки терпения. Нет сил отвечать ему. И с облегчением наблюдаю, как Зевс хватает его за ухо и оттаскивает подальше. Ко мне подходят Хайдес и Гермес, следом — Посейдон.
— Что значит «в коме»? Он проснётся? У него необратимые повреждения? С ним всё плохо?
Доктор с усталой улыбкой снимает очки и трет переносицу:
— Ты знаешь, что такое кома?
Я хмурюсь. Мне нужны факты о здоровье брата.
— Состояние бессознательности. Так что с ним?
Он будто и не слышит меня:
— Само слово «кома» происходит от греческого kôma, что значит «глубокий сон». Это состояние, когда человек не может проснуться, не чувствует боли, не реагирует на свет и звуки, не спит и не бодрствует, не способен ни на что.
В углу раздаются аплодисменты:
— Спасибо, познавательно, но мы не на лекции по медицине, — вставляет Арес.
Доктор его игнорирует и вздыхает:
— Причин комы множество. В случае Ньюта — это передозировка лекарств. К сожалению, довольно частая история.
Я замираю. Передозировка? Ньют? Он никогда не злоупотреблял таблетками. Всегда выбирал травы и чаи, отчитывал меня за то, что я глотала обезболивающее при любой мелочи.
— Какими именно лекарствами?
— Судя по анализам, смесью Прозака и Эфексора, — поясняет он. — Это оба антидепрессанты. Ему невероятно повезло, что он не умер, учитывая дозы.
Я смотрю на лицо брата. Он спокоен, будто ничего не происходит, лишь мерные «бип» аппаратов нарушают тишину.
— Какие побочные эффекты?
— Деменция, спутанность сознания, бред, затуманенное зрение, провалы памяти, галлюцинации.
Меня скручивает тошнота. Вперёд выходит Посейдон:
— А если это Кронос? Если он подкармливал Ньюта этим коктейлем, чтобы загнать в лабиринт? Тогда понятно, почему тот так рвался играть вместо Хейвен. Он был обдолбан таблетками.
— Логично, — бормочет Гермес. — Но уж слишком просто.
Зевс что-то говорит, но я не слушаю. Слова Посейдона складываются в картину, и я прихожу к другой, куда более страшной мысли:
— Нет, — вырывается у меня слишком громко. — Эти таблетки дали ему не для того, чтобы он вошёл. А для того, чтобы забыть, что он там увидел.
Все разом понимают. Первым соглашается Хайдес:
— Чёрт. Конечно. Чтобы стереть память об игре. — Он трёт волосы. — С галлюцинациями и бредом всё, что он расскажет, будет мусором. Его память отравлена.
Доктор Куспиэль стоит в стороне, явно стараясь не слушать. Неловко кашляет, кладёт карту на тумбочку и прячет руки в карманы.
— Я ещё зайду проверить его. Сообщу о любых изменениях.
— Он очнётся? — окликаю я.
Он задерживает на мне взгляд.
— Есть шкала оценки глубины комы — шкала Глазго. Там три показателя: открытие глаз (1–4 балла), двигательная реакция на команды (1–6), словесная реакция (1–5). От трёх — глубокая кома, до пятнадцати — полное сознание.
Арес зевает и имитирует, будто вонзает нож в грудь от скуки.
— Сколько у Ньюта? — спрашивает Хайдес.
— Три за речь: иногда мычит. Два за открывание глаз. И один за движение — самый низкий балл. — Он кивает на брата. — К тому же его правая рука сжата в кулак. Мы пытались разжать — безуспешно.
Я всматриваюсь в руку Ньюта. Действительно: одна ладонь раскрыта на простыне, а вторая — крепко сжата.
Хайдес осторожно берёт её в свои руки, но не пытается раскрыть:
— А если он что-то держит?
— Бред, — бурчит Арес. — Мы теряем время. Надо идти к Тутанхамону и набить ему морду. Хейвен, ты со мной?
Я не обращаю на него внимания. Теперь, когда Хайдес это произнёс, я тоже начинаю верить: Ньют что-то сжимает. И задаю доктору последний на сегодня вопрос:
— Его рука не разожмётся совсем?
Он кривится и переступает через порог:
— Лучше не вмешиваться слишком сильно в состояние комы. Но разговаривать с ним можно. Двигаться он не сможет — это ясно по баллам шкалы Глазго, — но голосом может помочь. Пусть это будут неясные звуки, всё же что-то он способен сказать. А главное — ему полезно слышать голос близкого человека.
Больше он ничего не добавляет. Я шепчу «спасибо», даже не уверена, что он это услышал. Он оставляет нас наедине с Ньютом и назойливым писком больничных мониторов.
Тишина держится недолго.
— Ну что, идём убивать Кроноса?
Я оборачиваюсь к Аресу. Как только наши взгляды сталкиваются, в его чёрных как смоль глазах загорается искра.
— Сиди спокойно, — осекаю его.
Ему, как обычно, это нравится. Хоть я его оскорблю, хоть обматерю, хоть обращусь как с псом — Арес будет доволен.
Я вижу, как его губы начинают растягиваться в новой провокационной фразе, но его перебивает Хайдес. Только теперь замечаю, что он стоит слишком неподвижно, будто его озарила внезапная мысль.
— А если… — бормочет. Откашливается. — А если это часть игры? Смесь лекарств.
Я подхватываю нить:
— Тогда это был не Кронос. Он не в лабиринте. Кто-то другой даёт их. Минотавр?
Хайдес машет рукой, мол, я права, но ухожу не туда, куда он хочет.
— Если это часть игры, значит, мы тоже их получали. Я и мои братья.
Повисает тишина.
Гермес делает шаг вперёд:
— Значит, наши воспоминания о лабиринте… неверные? Никто на самом деле не знает, что там было.
— Это невозможно, — встревает Зевс. — Вам было семь, шесть лет? Он бы не стал пичкать детей антидепрессантами. При его мании на детях-гениях он бы не рискнул их мозгами.
— Есть только один способ узнать, — озвучиваю я идею, страшную, но важную. — Вы когда-нибудь сравнивали между собой, что видели в лабиринте?
Гермес и Хайдес переглядываются. А потом оба смотрят на дверь. Там стоит Аполлон, прислонившись к косяку, скрестив руки. Они переговариваются молча, как братья.
— Мы никогда не говорили об этом, — наконец признаётся Гермес, и голос его дрожит. — Для всех нас это было ужасом. И мы были детьми.
Эти слова повисают в воздухе и ясно дают понять: сейчас слишком больно заставлять их вытаскивать воспоминания. Больше всего сопротивляется Хайдес — он бы не заговорил даже со мной.
— Так что там было? Скажете или нет? — взрывается Арес, нетерпеливый и, как всегда, без такта.
Хайдес бросает на него взгляд, полный ненависти:
— Сам зайди и посмотри.
Арес реагирует самым мерзким образом. Переводит взгляд на меня и протягивает руку:
— Пойдём вместе, Пупсик.
Хайдес бросается вперёд так резко, что я удивляюсь, как Гермес и Аполлон успевают его схватить и удержать, прежде чем он схватит Ареса за горло. Арес только смеётся.
— Мы всё равно найдём ответы, — пытается примирить всех Зевс. Я уже поняла: он — тот, кто сглаживает углы и удерживает остальных. — Когда-нибудь вы сравните воспоминания.
— Если они вообще не искажены, — добавляю я.
Арес отлипает от стены, недовольный примиренческим тоном старшего брата:
— Или мы отрежем Ньюту руку и сразу узнаем, что он там держит.
— Это не смешно, — огрызаюсь.
Он поднимает брови:
— Я и не шутил.
Я не трачу слова на ответ. Голова уже болит, и хоть мне тяжело уходить от Ньюта, тут даже стула нет — словно специально, чтобы я не оставалась. Я должна поесть, помыться и хотя бы пару часов поспать. Потом вернусь.
Хайдес считывает мои намерения и кивает:
— Пошли в комнату.
Постепенно все расходятся. Я остаюсь одна. Подхожу к бессознательному брату, глажу его волосы. Они всё ещё грязные. Позже я сама приведу его в порядок. Провожу пальцами по сжатому кулаку, едва сдерживая дрожь в горле.
— Если слышишь меня… — делаю паузу. — Ты тоже мой брат по крови, Ньют. Но мне мало, чтобы ты это услышал в коме. Мне нужно, чтобы ты открыл глаза, был в сознании и посмотрел мне в лицо, когда я это скажу. Понял? Ты не умрёшь. И я отомщу за то, что с тобой сделали.
Я глотаю слёзы, наклоняюсь и целую его в лоб. После всего, что он сделал для меня, теперь моя очередь заботиться о нём.
Поворачиваюсь, глаза горят, всё плывёт. У двери стоит Аполлон. Рука на ручке, он готов закрыть дверь, как только я выйду.
Он не смотрит на меня. И мне вдруг хочется, чтобы посмотрел.
— Ты и правда остался снаружи, как я просила, — вырывается у меня.
Он кивает:
— Ты этого хотела.
— Хотела совсем другого.
— Но я не мог дать тебе это. — Его голос без обиды.
— Ты даже не извинился, — бросаю я. — Ни слова, что тебе жаль. Ничего.
Он стоит так близко, почти вплотную к двери, и всё равно упорно не встречает мой взгляд.
— Я не умею говорить фальшивые извинения. Единственное, о чём я мог бы пожалеть, Хейвен, — это что до сих пор думаю: правильно поступил, обманув твоего брата.
— Почему?..
Его голова резко поворачивается. Исчезла мягкость, к которой я привыкла и которую он почти всегда мне дарил.
— Когда я смотрю на твоего брата, лежащего в коме и обколотого таблетками, я думаю только: слава богу, что это не ты. Прости, что я эгоист. Но я не верю в идеальное, жертвенное чувство. Любовь делает больно. Она не всегда добро. И ты должна это принять.
— Это не любовь, — шепчу я. И чувствую, что проигрываю этот спор.
Аполлон пересекает комнату за шаг. Сжимает моё лицо одной рукой, и я ощущаю кольца, врезающиеся в кожу.
— Прости, — шипит. — Прости, но я сделал бы это снова. Я бы ещё тысячу раз столкнул твоего брата в тот чёртов лабиринт, потому что ты…
— Хватит, — гремит голос из-за его спины.
Я узнаю тёмные волосы Хайдеса. Он стоит, пылая злостью, и сверлит брата глазами:
— Оставь её. Разве мы ещё недостаточно натворили?
Аполлон прикусывает губу так сильно, что я боюсь — вот-вот пойдёт кровь. Но ответ я никогда не узнаю: он разворачивается и уходит быстрым шагом. Его плечо задевает плечо Хайдеса.
Я тоже выхожу, закрываю дверь осторожно, словно это может разбудить Ньюта.
Коридор пуст и тих. Мы в каком-то крыле виллы, которое я раньше никогда не видела. Хайдес протягивает мне руку, но я её не беру, и он опускает её обратно вдоль бедра. Между нами повисает напряжение — такое, какого не было даже в наши худшие дни, когда мы только познакомились.
— Ты же знаешь, что я не умею любить, — шепчет он. — Прости, если я делаю это неправильно. Если за последние часы делал всё неправильно.
— Я бы никогда не пожертвовала одним из твоих братьев.
— Ради меня? Правда? — в его голосе вспыхивает злость. — Ты бы позволила мне войти самому? — Он уверен, что я поступила бы, как Аполлон: обманула, подтолкнула в ловушку его или Гермеса. Или даже Афину.
— Нет. Я бы пошла сама вместо тебя. И именно этого я ждала и от тебя, и от Аполлона: не обманывать Ньюта. Это так сложно понять?
Я не хочу, чтобы Хайдес снова переступил порог лабиринта. Если бы мне пришлось выбирать между собой и им, как это случилось с Ньютом, я выбрала бы себя — снова. Но уже проследила бы, чтобы меня не обвели вокруг пальца. Я вошла бы без колебаний. И уж точно не втолкнула бы в ловушку кого-то другого только потому, что он мне не так дорог.
Мой ответ застает его врасплох.
— Я предпочитаю, чтобы ты ненавидела меня за то, что я согласен с выбором Аполлона.
— Да? Ты предпочитаешь, чтобы я не могла взять тебя за руку? Чтобы таила на тебя обиду?
Он яростно кивает. Подходит ближе, и я невольно отступаю, пока не упираюсь в стену. Но Хайдес обхватывает меня за талию и не даёт удариться. Я не чувствую боли. Его рука остаётся на стене, должно быть, он ободрал костяшки, но вида не подаёт.
— Пусть ненавидишь, — бормочет он. — Зато ты жива. Зато дышишь, сердце бьётся ровно и сильно. Никто не накачал тебя смертельным коктейлем лекарств. Твоей жизни ничего не угрожает. Зови это «эгоизмом», «неправильной любовью» — как угодно. Мне всё равно. Мне жаль Ньюта, правда жаль. Но я не могу не радоваться, что ты стоишь передо мной, а не лежишь за этой дверью в коме.
У меня в горле ком. Моя рука сама тянется к шее, к рубиновому кулону в форме яблока, который он подарил мне на Рождество — меньше, чем сутки назад.
Глаза Хайдеса следят за движением.
— Оставь. Не возвращай.
— Я…
— Это не просто кулон. Для меня он значит больше.
Я открываю рот, чтобы возразить, но он прижимает палец к моим губам. Смотрит на них с отчаянием и желанием. Во мне откликается то же самое, но я слишком устала, чтобы продолжать спор.
Может, он прав. Может, и Аполлон тоже. Любви в едином определении не существует. У каждого — своя. Можно её принять или отвергнуть, но изменить нельзя. Именно она меняет нас.
Хайдес отстраняется и оставляет мне пространство. Я молчу. Просто позволяю ему довести меня до конца коридора, где дверь ведёт наружу. Та самая, через которую мы вошли. Вилла настолько огромна, что в ней десятки коротких путей к любым местам.
Снаружи холодно, пронизывающе. Ничего общего с мягким греческим теплом. Это зима. Зима куда суровее, чем я представляла. По коже бегут мурашки. Но ненадолго: Хайдес снимает чёрную толстовку и остаётся в футболке. Молча протягивает её мне.
— Нет, спасибо… — пытаюсь отказаться.
— Не будь упрямой и надень, — резко обрывает он, и я понимаю: спорить бессмысленно.
Слева — ряд деревьев. Они помогают мне не бросать взгляды в сторону лабиринта. Я задерживаю дыхание и ускоряю шаг, выдыхая только тогда, когда чувствую: мы достаточно далеко, чтобы его не видеть и не слышать.
Восемь утра. Вилла погружена в зловещую тишину. Где Кронос? Где Рея? Где тот чужак в маске быка — Минотавр? Где завтра окажусь я сама и что станет с моим братом?
И, среди всего этого хаоса, я почему-то думаю о Лиаме. Его присутствие во всей этой трагикомедии придаёт происходящему странный оттенок абсурда.
Мы поднимаемся на этаж с комнатами Лайвли. Моя и Хайдеса — напротив друг друга, с самого первого раза, когда я попала сюда, на Зимний Бал. Здесь мы впервые оказались в одной постели. Здесь я наивно думала, что всё начнётся.
— Спокойной ночи, — говорит он и скрывается за дверью своей комнаты.
Я остаюсь стоять в коридоре, прислушиваясь к хлопку двери. На языке вертится одно слово, которое я так и не сказала: «Останься».
Но слишком поздно. Оно срывается с губ едва слышным шёпотом. И никто, кроме меня самой, его не слышит.