Все те вещи, которые я просила у жизни
Аид судит души и решает их судьбу после смерти.
Души умерших пересекают реку Ахеронт и предстают перед ним на суд. В зависимости от того, какой жизнью они жили, их отправляют либо на Поля Элизия (место блаженства), либо на Луг Асфоделей (нейтральное место), либо на Поля Мучений (место страдания).
Я — комок из раздражения, злости, грусти и отчаяния.
Ненавижу, что мне пришлось поцеловать Ареса при Хайдесе.
Ненавижу, что мне пришлось поцеловать Ареса ради игры.
Ненавижу, что я сделала больно им обоим — каждому по-своему.
И ещё сильнее ненавижу то, что мне всё время приходится заботиться о чувствах других. Если бы я парилась чуть меньше, может, и жила бы спокойнее.
Не думаю, что когда-либо давала Аресу повод верить, будто, между нами, что-то возможно. Сам факт, что он ставит меня в положение, когда приходится отказывать ему снова и снова, бесит. Сколько бы я ни повторяла, он продолжает подставляться под разбитое сердце. А я ведь правда не хочу его ранить.
Я выхожу с футбольного поля, надеясь найти Хайдеса. Он убежал после слов Аполлона. Я была слишком ошарашена, чтобы броситься за ним, и он ушёл. Теперь, когда я хоть немного пришла в себя, я пойду искать его повсюду. В каждом углу Йеля. Он мне нужен. Мне нужно знать, что с ним всё в порядке. Что даже если всё вокруг рушится, мы с ним остаёмся стоять — вместе.
Ещё до того, как я достигаю бокового входа в общежития, вижу высокую фигуру, идущую мне навстречу. Я замираю, по коже ползёт длинная дрожь. Слишком много плохих событий за последнее время, чтобы воспринимать фигуру в темноте как что-то безобидное.
— Маленький рай?
Каждая мышца в моём теле расслабляется, услышав голос Гермеса. Я не думаю дважды. Бросаюсь вперёд и, припустив бегом, сокращаю расстояние, между нами. Гермес уже понял, чего я хочу; он встречает меня с распростёртыми объятиями, и я прижимаюсь к его груди. Его руки обхватывают меня крепко, я закрываю глаза, упиваясь теплом и запахом его тела.
Гермес слегка покачивает меня на месте:
— Всё закончилось, — успокаивает он. — Всё в порядке, mikroúli.
Слыша, как он говорит по-гречески, я запрокидываю голову, чтобы взглянуть ему в глаза. Его лицо возвышается надо мной — не так высоко, как у Хайдеса, но всё же.
— Что это значит?
Он усмехается и треплет мои волосы:
— Маленькая.
Я улыбаюсь и снова прижимаю щеку к его груди. Гермес вздыхает и гладит меня по спине мягкими движениями. Он почти сразу умиротворяет меня.
— Почему бы тебе не зайти ко мне в комнату? — шепчет он. — Думаю, Хайдес там. Он не вернулся на поле. — Он чуть отстраняется, чтобы поймать мой взгляд. — Я приготовлю тебе что угодно, хочешь? — делает паузу. — Хотя у нас только ромашковый чай, так что надеюсь, ты не против.
— Отлично, Герм. — Я нехотя разжимаю объятия и иду к двери в общежитие.
Сзади Гермес кашляет, и я замечаю, что он остался стоять. Сначала не понимаю почему, потом он протягивает мне руку — тихое приглашение, почти по-детски. Он надувает губы, и я впервые за часы чувствую, как лицо расправляется в искренней улыбке. Я сразу сплетаю свои пальцы с его.
Мы идём, держась за руки, под тёмным небом, что словно следует за нами. Гермес раскачивает наши руки нарочито смешно — видимо, чтобы отвлечь меня.
— Можно задам бестактный вопрос? — нарушает он тишину, как только мы переступаем порог. В коридоре пусто, а перепад температуры приносит облегчение.
— У тебя нет тактичного?
— Нет.
— Ладно, давай.
Я слежу за его профилем: он облизывает губы и, кажется, подбирает слова. Надеюсь, я не ошибаюсь.
— Во время поцелуя Арес засунул тебе язык в рот?
Я едва не поперхнулась собственной слюной:
— Герм! — одёргиваю я его, но ему всё равно. Он смотрит, ожидая ответа, уже с ключом от комнаты в руке. — Вообще-то нет.
К моему удивлению, Гермес сжимает губы в прямую линию, будто расстроен. Мы останавливаемся у двери.
— Мне жаль его. И одновременно думаю, что ему пора смириться.
— У него не хватает эмоциональной зрелости, — защищаю я его. — Он не привык к таким вещам, к таким чувствам. Думаю, он их даже по-настоящему не испытывает.
Я не раз об этом думала. Кажется, я была самым понимающим и дружелюбным человеком для Ареса — со всеми нашими взлётами и падениями. Вероятно, ему нравится не я, а то, как я могла бы его любить. Он не влюблён в меня, это было бы слишком. Но он влюблён в идею пары, которой мы могли бы быть. Может, он уверен, что я буду любить его так же, как люблю Хайдеса. Что невозможно, и мне больно это даже думать, но это правда. То, как я люблю Хайдеса, не зависит от моей способности любить. Я люблю его так, потому что он — Хайдес. Это выходит естественно. Если бы это был кто-то другой, всё было бы иначе.
— Ну, — вырывает меня из мыслей голос Гермеса. Он дважды поворачивает ключ, замок щёлкает. — Между двух ссорящихся выигрывает третий. Помни, я здесь. — Он подмигивает.
Я закатываю глаза и слегка толкаю его плечом:
— Мы с тобой никогда не станем парой, ты это знаешь лучше меня.
Он кивает:
— Верно. Но признаешь же, у нас был бы очень весёлый секс.
Я игнорирую эту реплику и толкаю дверь, распахивая её. Гермес хочет что-то ответить, но слова застревают у него в горле. Я следую за его взглядом и понимаю, почему он онемел.
— Ребята! — встречает нас Лиам, сидящий на диване. — Наконец-то. Что случилось? Вы живы? Или кто-то умер?
— Аполлон… — начинаю я.
Лицо Лиама бледнеет мгновенно:
— Аполлон умер?! — вопит он.
Гермес кривится и зажимает ухо, закрывая за нами дверь, чтобы никто не пришёл жаловаться:
— Нет, Лиам, мы все живы. Просто произошло дофига всего. Сядь и дыши.
Лиам встаёт, глубоко вдыхает и снова садится:
— Вот. Теперь расскажите мне каждую деталь. С тех пор, как я получил твоё сообщение, я жил в постоянной тревоге. — Хмурится. — Минут десять. Потом отвлёкся мультиком.
Я сажусь на свободное место рядом с ним, а Гермес устраивается на полу у моих ног, как преданный декоративный пёсик.
— Какое сообщение? — уточняю я.
Лиам вытаскивает телефон и показывает переписку с Гермесом. Два часа назад он написал ему:
Аполлон вернулся и снова играет. Похоже, он хочет нас повесить LOL. Сбрендил напрочь. Но наши бошки вроде целы. Созвонимся позже.
Я бросаю Гермесу укоризненный взгляд, а он только пожимает плечами. Ну да, не лучший подход.
— Я вообще-то пришёл вас искать, — признаётся Лиам, чешет подбородок. — Футбольное поле — последнее место, куда я заглянул. Больше идей не было.
— Но мы были на футбольном поле, — отвечаю я.
Он кивает:
— Знаю. Когда увидел виселицу и Хайдеса с петлёй на шее, я свалил.
Я невольно улыбаюсь. Только Лиам мог меня рассмешить после всего, что произошло сегодня. Я так благодарна, что импульсивно тянусь к нему и быстро обнимаю. Прежде чем он успевает задать вопросы, я отстраняюсь.
— Главное, что тебе нужно знать: некая Реня выиграла пятьдесят тысяч долларов, — начинает Гермес.
— Счастливая, — комментирует Лиам. — Может, и мне стоит дать себя повесить Аполлону. — Он указывает за спину Гермеса. На журнальном столике между телевизором и диваном стоит дымящаяся кружка.
Гермес передаёт её ему:
— Хейвен и Арес поцеловались, иначе Хайдеса бы повесили.
Лиам, который уже сделал глоток, выпучивает глаза. Жидкость идёт не в то горло, он закашливается, хлопая себя по груди. Я помогаю ему, похлопывая по спине. Ромашковый чай вылезает у него через нос, глаза слезятся.
— Боже, — стонет он. — Мог бы предупредить, чтоб не пил.
Гермесу, похоже, плевать на этот «деталь», напротив — его забавляет вся сценка:
— В любом случае Хейвен выяснила, что всё было фальшивкой. Табурет, на котором стояли «повешенные», был прикручен к помосту; даже если бы его пнули, он бы не сдвинулся, и никто не умер бы.
Лиам замирает с кружкой на полпути ко рту:
— Чёрт. У твоего брата кукушка поехала.
— Он просто хотел, чтобы мы сказали друг другу правду, — я сама не замечаю, как встаю на его защиту. Две пары глаз тут же упираются в меня. — Знаю, методы были ужасные. Но кто знает, узнали бы мы вообще то, что узнали этой ночью. Подумайте. И потом… что скрывает Арес, если не захотел признаться?
— Хороший вопрос, — бормочет Герм. Он кладёт голову мне на колени, а я перебираю его светлые кудри. — Что бы это ни было, это важно. И касается тебя. Иначе зачем было рисковать твоей жизнью, лишь бы не рассказать?
Я не знаю. Не нахожу ответа. Если я ему так нравлюсь, как он утверждает, почему он не захотел говорить? Почему он был уверен, что Хайдес, наоборот, сделает признание ради моего спасения? Но если бы не было альтернативы с Хайдесом, что бы тогда случилось?
Лиам продолжает выпытывать у Гермеса подробности о «играх» Аполлона, а тот скрупулёзно всё рассказывает. Я откидываюсь на спинку дивана и слушаю молча, ни разу не вмешавшись. Я устала, глаза сами норовят закрыться, и я хочу только спать. И всё же я уверена: даже если бы легла в кровать, не уснула бы. Мне нужно поговорить с Хайдесом, увидеть его и знать, что он в порядке.
Но проходит час, потом ещё полчаса — и ни следа. Почему он не возвращается к себе? Где он? У меня неприятное чувство, что он меня избегает. Или, хуже того, с ним что-то случилось. Теперь именно тревога держит мои глаза широко раскрытыми, устремлёнными на дверь, в ожидании, что Хайдес войдёт.
Я громко зеваю, и две голубые радужки встречают мои. Гермес гладит меня по колену:
— Тебе стоит вернуться к себе и попробовать поспать. С братом поговоришь завтра. Серьёзно, МР, ты никакая.
Лиам подхватывает:
— Он прав. Лицо у тебя никакое. Обычно ты очень красивая, а сегодня выглядишь… — Гермес бьёт его по голени, Лиам дёргается. — Сладких снов, Хейвен.
Я едва сдерживаю смешок:
— Люблю вас, ребята.
— Меня больше, правда? — парирует Гермес, уже поднявшись и протянув руку, чтобы помочь мне встать.
Я принимаю её охотно:
— Ты иногда как ребёнок. — Киваю Лиаму: — Спокойной ночи.
Мы с Гермесом выходим вместе. Когда понимаю, что он не собирается меня отпускать одну, останавливаюсь:
— Останься у себя и тоже ложись. Не нужно меня провожать…
— Хочу напомнить: есть сумасшедший, который хочет тебя усыновить, кузен-вор, появляющийся и исчезающий с фальшивым французским акцентом, чтобы вывалить рандомные факты, и ещё один с длинными каштановыми волосами, который тебя чуть не повесил, — перечисляет он. — По-моему, провожать тебя надо.
Я сдаюсь. В конце концов, мне приятно его присутствие. Я позволяю ему обнять меня за плечи, а сама цепляюсь рукой за его талию.
Мы идём по тихому коридору его общежития и направляемся ко входу Йеля. Некоторые лампы потушены, и единственный звук — ветер за большими стеклянными дверями.
Моё общежитие тоже пустое и укутанное тишиной. Быстрый взгляд на часы на моём запястье даёт исчерпывающий ответ: два часа ночи, сессия. Бодрствуют только те, у кого проблемная семья и навязчивые экстремальные игры.
Но за несколько метров до моей комнаты Гермес трогает меня по плечу и показывает вперёд.
Хайдес.
Он сидит на полу, прислонившись спиной к моей двери, длинные ноги вытянуты. Голова запрокинута, глаза закрыты, но я уверена — он не спит. Выдаёт его настороженная поза.
И точно: стоит нам издать хоть малейший звук, он резко поворачивается к нам. Сначала его глаза находят меня. На лице, полным тревоги, расцветает облегчение. Губы расплываются в слабой улыбке.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, поражённая.
— Жду тебя. Уже два часа.
Я поднимаю брови:
— Я тебя ждала. В твоей комнате. Уже два часа.
Мы замираем, глядя друг на друга. Какова была вероятность, что так выйдет?
Гермес уже на шаг позади меня; он развеселён, но качает головой и вздыхает:
— Вам вообще кто-нибудь говорил, что можно просто писать друг другу сообщения и договариваться, где встретиться?
Хайдес одним плавным движением поднимается на ноги и бросает брату хмурый взгляд:
— Ладно, Герм. Спасибо, что её проводил. А теперь иди спать. Спокойной ночи.
Гермес мне подмигивает:
— Спокойной ночи, Дива. — И, прежде чем уйти, лезет в карман и достаёт цветной квадратик.
Презерватив падает к моим ногам. Я смотрю на него в недоумении. Потом поднимаю глаза на Гермеса:
— Герм.
— Что? Одного мало? Ладно, — фыркает он. Швыряет ещё три. — Четыре подойдут? Сразу говорю, Хайдес, потом вернёшь. Не могу же я постоянно вас снабжать.
Я уже давлюсь смехом. Прижимаю ладонь ко рту, чтобы не разбудить кого-то. Нас и так тут все ненавидят из-за музыки Ареса.
Хайдес проводит рукой по волосам:
— Спасибо, Гермес. А теперь уходи, пожалуйста.
Он посылает нам воздушный поцелуй и ускакивает прочь. Но, дойдя до конца коридора и сворачивая за угол, орёт:
— Хорошего траха!
Я прячу лицо в ладонях на несколько секунд, а потом наклоняюсь, чтобы собрать упаковки презервативов. В поле зрения появляются другие руки. Хайдес забирает их у меня и прячет в карман, ничего не говоря.
Я медленно поднимаю голову, пока наши взгляды не встречаются. Его выражение такое серьёзное, что я сглатываю. Не потому, что боюсь, что он злится, а потому, что от того, как он на меня смотрит, у меня подкашиваются ноги от желания поцеловать его.
Но я не могу пошевелиться. Мозг посылает сигнал мышцам — они остаются неподвижными, застывшими под серыми глазами Хайдеса. Это он делает первый шаг. Кончиками пальцев он гладит мою щёку — лёгкое, мимолётное прикосновение, от которого меня пробирает дрожь:
— Как ты?
— Точно так же, как ты, — говорю я.
Его улыбка наполовину похожа на гримасу:
— Тогда мне жаль.
Я раскрываю рот, чтобы возразить, но его руки уже обрамляют моё лицо, и он прижимает меня к стене, следя, чтобы не причинить боли. Его тело прижимается к моему, и я оказываюсь запертой — хотя, если честно, мне это и не нужно.
Хайдес упирается лбом в мой, его горячее дыхание обдаёт меня:
— Я снова и снова вижу, как вы с Аресом целуетесь, Хейвен, — признаётся он. — Смотрю сейчас на твои губы и не могу не думать о его губах на них. Это грёбаная пытка.
— Я…
Большим пальцем он касается моей нижней губы:
— Хейвен, я хочу целовать тебя часами, пока не сотру с твоих губ его вкус. Хочу целовать тебя, пока ты не забудешь, что значит целовать кого-то, кто не я.
— Мне не нужно, чтобы ты заставлял меня что-то забыть, — успокаиваю его.
Он криво улыбается:
— То есть ты не хочешь, чтобы я тебя целовал?
Я тянусь, чтобы стереть расстояние, между нами, но Хайдес отворачивает голову, и мои губы лишь скользят по его челюсти.
— Это не смешно, — ворчу, как ребёнок.
Он легонько щёлкает меня по щеке и украдкой косится на мои часы:
— Поздно. Почему бы тебе не лечь спать, а мы поговорим завтра? Полагаю, ты вымоталась после всего, что случилось этой ночью.
Стоит ему попытаться отстраниться, как я хватаю его за свитер:
— Нет, я не устала. Останься. Со мной. Я хочу поговорить сейчас. Никакого «завтра».
Он проводит указательным пальцем под моим глазом — по всей длине, задумчиво:
— У тебя два огромных синяка под глазами — ты слишком долго нормально не спишь. И лицо у тебя измученное, Хейвен. Я должен поступить правильно и отправить тебя в кровать, но если ты просишь остаться таким голосом и с такими глазами… Я…
— Я не усну, пока мы не поговорим.
Хайдес вздыхает и отходит. Я позволяю — знаю, что убедила его. Он оглядывается и садится на пол, жестом приглашая меня.
Я ещё не готова лезть в историю про Ареса и Персефону… Поэтому задаю вопрос, который гложет меня с восьмого января:
— Как твои родители замяли убийство Афродиты?
Его поза мгновенно каменеет при воспоминании о сестре. Он берёт мою руку и сжимает в своих ладонях:
— Самоубийство. С фальшивым диагнозом депрессии, подписанным психиатром, которого знает Кронос.
— Но ректор Йеля… Почему никто не узнал, что она умерла на крыше корпуса?
— Хейвен… — он вздыхает. — Ты удивишься, если я скажу, что ректор Йеля не раз ужинала у моего отца? Они знакомы много лет.
— Нет, не удивлюсь, — признаю.
— А если скажу, что у него друзья и в попечительском совете?
Я фыркаю:
— Боже, да сколько же людей знает твой отец? У него связи везде?
Моя ирония мало что меняет: Хайдес остаётся серьёзен, глядя на меня:
— Везде, Хейвен. Ты не представляешь, сколько «друзей» покупается за деньги.
Представляю — ещё как. Но молчу. Закрываю глаза и позволяю ему гладить тыльную сторону моей ладони. Когда всё-таки смотрю, отслеживаю линию его профиля. Застреваю на губах. И в голове вспыхивает картинка: другая девушка целует его.
Пальцы сами собой сжимаются в кулак — тот самый, что лежит у него на коленях. Хайдес и бровью не ведёт; мягко разжимает мой кулак и расправляет пальцы.
— Спустя год после лабиринта… — шепчет он, голос предательски ломается. Он прочищает горло. — Через год после того, как я заработал шрам в лабиринте, родители повезли меня в частную клинику в США, чтобы убрать следы. Кожа была… непереносимая. По крайней мере, так они говорили. Врачи советовали подождать ещё несколько лет — я был слишком мал. Они не захотели ждать и положили меня под нож. Что-то пошло не так. Следы ожогов сняли, но инструменты всё равно оставили на мне клеймо того, что я пережил. Если посмотреть совсем близко и при правильном свете, ты увидишь ещё пятна от огня. — Он тяжело сглатывает. — Сначала отец хотел оперировать меня снова. Мать, после долгого разговора с врачами, отговорила: мол, лучше прожить жизнь с таким шрамом, чем с тем, что было до.
Сердце колотится так, что в груди звенит. Хайдес как раз подставляет левую сторону лица — там, где идёт шрам. Я касаюсь его кончиком пальца, будто он ещё свежий и может болеть:
— Я так счастлива, что ты выжил, — шепчу, голос полный эмоций.
Он подносит мою ладонь к лицу и касается её поцелуем:
— Я люблю тебя всем сердцем, Хейвен.
— Тогда почему ты не сказал, что Персефона тебя поцеловала? — выдыхаю я.
— Не называй её так. Персефона — это только ты, — одёргивает он.
Хайдес наклоняется, чтобы попасть в поле моего зрения.
— Скажи мне правду, прошу, — шепчу. — Это хоть что-то для тебя значило? Хоть каплю?
— Разумеется, нет, Хейвен, что за вопросы?
Не в силах усидеть, вскакиваю:
— Те вопросы, которые я должна задать.
Я начинаю наматывать круги по коридору, туда-сюда, без остановки. Хайдес, насестом устроившись на полу, провожает каждый мой шаг. Приподнимает бровь:
— И обязательно задавать их стоя, когда ты бегаешь марафон?
— Да, — выдыхаю. — Ходьба глушит тревогу, переживания и стресс…
— Ладно, но, если ты останешься рядом, я смогу помочь тебе почувствовать себя лучше.
От его низкого, хрипловатого тембра у меня бегут мурашки:
— Перестань меня соблазнять, — рычу.
Он коротко смеётся:
— Хейвен. Тот поцелуй ничего не значил. Я бы залез к тебе в голову, чтобы понять, как это сказать так, чтобы ты поверила — по-настоящему.
Я замираю к нему спиной:
— Если бы той девочкой в приюте с тобой была я… Ты был бы счастливее?
Ответа нет. Я считаю до десяти и оборачиваюсь. Хайдес подался вперёд, глаза прищурены — он смотрит так, как не смотрел никогда. Злой и ранимый одновременно:
— Я попросил бы повторить, потому что боюсь, что ослышался. Но если услышу это второй раз — взбешусь, Хейвен.
Я безнадёжно вздыхаю и прикусываю губу.
— Оставь губу в покое, — мягко одёргивает он.
— Если бы я была той девочкой в приюте с тобой… — продолжаю. — Разве это не было бы волшебно? Двое, знакомые с детства, в грустных обстоятельствах, которых разлучили, а потом… Ты ждал бы меня на том дереве, а потом мы встретились бы здесь, в Йеле. Разве это не красиво? А так ты любишь меня, но есть другая — с которой тебя связывает детство.
Хайдес неподвижен, и мне хочется подойти и помахать у него перед лицом. Его глаза не отпускают меня ни на секунду; он усаживается ровнее.
— Иди сюда, Persefóni mou, — приказывает негромко, но в голосе такая нежность, что сердце тает. — Сядь.
Ноги сами делают шаг. Стоит устроиться рядом на полу, как я замечаю, что он качает головой.
Хайдес щёлкает языком. Постукивает ладонью по своему бедру, и я невольно слежу за движением его пальцев. На среднем — простое серебряное кольцо, на указательном — с прямоугольным чёрным камнем.
— Ты ошибаешься.
Я понимаю, о чём он, но от того, как его взгляд скользит по мне, слова застревают в горле. Жар поднимается волной, скручивая живот.
— Не на пол, — журит он. — На меня.
Я автоматически поднимаюсь и сажусь на Хайдеса, обхватывая его бёдрами. Устраиваюсь у него на коленях, а он кладёт обе ладони мне на бёдра. Впервые я чуть выше его. Хайдес держит голову чуть запрокинутой, не теряя мой взгляд.
Прядь волос выскальзывает у меня из-за уха и падает, между нами. Он отодвигает её пальцем и облизывает губы.
— Ситуация с девочкой из приюта — дерьмовая. Даже не представляю, что ты чувствовала, когда она появилась, и что продолжаешь чувствовать. На твоём месте я бы уже слетел с катушек, — признаётся он. Его руки скользят по ткани моих джинсов и останавливаются у меня на бёдрах. Он тянет меня ближе, и наши тела смыкаются идеально, шов к шву. — В шесть лет я хотел от жизни только семью, которая меня усыновит. В десять — чтобы исчез мой шрам. В пятнадцать — сбежать от Кроноса и Реи. А в восемнадцать перестал чего-то ждать. Перестал чего-то хотеть от жизни, потому что смирился: она всё равно никогда не даст мне того, чего я желаю.
Я обвиваю его шею руками и перебираю волосы у основания.
— Потом я встретил тебя — на лестнице западного крыла. И снова начал чего-то просить. Только изменилось одно: я перестал просить для себя. Всё было ради тебя. Я хотел, чтобы у тебя была блестящая карьера здесь, в Йеле. Хотел, чтобы ты победила в моих играх. Хотел, чтобы ты стала сильной в бою. Хотел, чтобы ты выиграла те тринадцать миллионов, чтобы помочь отцу. Хотел, чтобы жизнь дала тебе всё, чего у тебя не было.
Глаза затягивает пелена слёз. Когда я моргаю, одна скатывается по щеке. Хайдес ловит её губами ещё до того, как она доходит до середины.
— Последнее, о чём я просил у жизни… — шепчет он, горячее дыхание касается моих губ, — …это быть твоим.
— Хайдес…
Он утыкается лицом в мою шею и оставляет влажную дорожку поцелуев; приоткрывает рот, и его зубы царапают мою кожу.
— Я прошу об этом каждый день, Хейвен. Я хочу быть твоим. Хочу только этого — быть твоим. Хочу, чтобы ты выбирала меня каждый день. Ты понимаешь? Понимаешь, что моё место рядом с тобой и ни с кем другим?
Я слабо улыбаюсь и киваю:
— Да.
— После такой речи я рассчитывал на большее, — дразнит он. — Хотя бы на поцелуй.
Я запускаю пальцы в его волосы и подталкиваю голову вверх, чтобы видеть его лучше. Свет от потолка скользит по его лицу, и он кажется самым настоящим ангелом.
— Рядом со мной всегда будет свободное место. Только для тебя. Никто другой его не займёт. Никогда, Хайдес, никогда.
Уголки его губ поднимаются. Я знаю, что этой фразы ему достаточно, даже если она не так прекрасна, как его признание. Каким-то образом — достаточно. Каким-то образом — я ему достаточно.
— «Fílisé me, se parakaló».
— «Поцелуй меня?..»
— «Поцелуй меня, умоляю», — заканчивает он перевод.
Он ещё не успевает договорить «умоляю», как я сокращаю расстояние, и наши губы сливаются. Хайдес вжимает меня в себя, каждый сантиметр наших тел прижат, и я никогда так не ненавидела одежду, как этой ночью. Хайдес пожирает меня буквально, с такой жадностью, что поцелуй становится хаотичным, а его язык гонится за моим, пока у меня не перехватывает дыхание.
— Видеть, как ты целуешь другого, было больно, — шепчет он. — Больно до чёрта, Хейвен.
— Мне тоже было больно. — И Аресу тоже. Этот проклятый поцелуй никому не пошёл на пользу. Я хватаю Хайдеса за лицо и заставляю его смотреть в глаза. — Но мы — это только мы. Здесь есть только ты. Малакай, — медленно произношу его имя.
Для меня он всегда будет Хайдесом. Неважно, что не «с самого начала». Для меня — он. Потому что все дороги моей жизни привели именно к нему. Это тоже судьба.
Мы целуемся снова, прямо у двери моей комнаты, и наконец говорим друг другу «спокойной ночи». Хайдес ждёт, пока я зайду, и только тогда уходит. Я поворачиваюсь, и в животе роем вспархивают бабочки, будто это наш первый поцелуй. Я даже не обращаю внимания.
А потом это случается. Улыбка превращается в гримасу тревоги и ужаса.
Что, чёрт возьми, произошло в этой комнате?
Телевизор валяется на полу, экран вдребезги. Рядом — лампа, сломанная пополам. Диван отодвинут. Тумбочка, на которой стоял телевизор, прижата к стене слева.
— Арес?! — кричу я. Не знаю, больше я злюсь или пугаюсь. С ним могло что-то случиться. Или он сам всё это устроил. — Арес, ты в порядке?!
Не выдержав, бросаюсь в нашу комнату, которую мы, к несчастью, делим. Пусто. Кровать Ареса растрёпана, как он оставил её утром. Но ничего не пропало. Я проверяю и ванную на всякий случай — тоже пуста.
— Арес? — снова зову я, как дура. Его тут быть не может.
Оглядываюсь по маленькой гостиной, в поисках хоть какой-то зацепки, пальцы уже тянутся к телефону, чтобы позвонить. И тут взгляд цепляется за ярко-жёлтый квадратик на полу у двери. Должно быть, я наступила на него, когда вошла.
Почерк я узнаю сразу — видела его в записках для соседей.
Это Арес.
Ушёл по… «делам».
Скоро вернусь. Надеюсь.
Не скучай слишком сильно, Куколка.
Твой Коэнсосед.