БЫЛО ОЧАРОВАТЕЛЬНО ВСТРЕТИТЬСЯ С ТОБОЙ
Уран и Гея, боги неба и земли, породили Мнемосину, одну из титанид. Мать Муз — вдохновительниц искусств и наук — была воплощением памяти. Часто с ними связывали музыканта и поэта Орфея: говорили, что его музыка способна пробуждать воспоминания и влиять на память.
Мы добираемся до Вашингтона примерно за шесть часов, задержанные небольшой пробкой сразу за Йелем. Лайвли арендовали минивэн. Чтобы не привлекать лишнего внимания, в приют поехали не все: я, Хайдес, Гермес, Зевс, Афина и…
— Я нашёл тест в интернете, который говорит, каким месяцем года ты являешься, — врывается голос Лиама, склонившегося над экраном телефона. — Я — май. Хотите тоже пройти?
— Прекрати, или я выкину твой телефон в окно, — угрожает Афина.
Лиам блокирует экран. Герм справа хлопает его по спине — неуклюжая попытка утешить. Он и сам знает, что иногда Лиама не защитишь.
Хайдес за рулём. С тех пор как мы выехали, он не произнёс ни слова — и я понимаю почему. Мне не хочется его допрашивать — и потому, что ему нужно пространство, и потому, что отвлекать водителя лишними мыслями не стоит.
Я снова утыкаюсь в телефон и вздыхаю.
— Сколько раз ты ещё пересмотришь это видео? — окликает Хайдес.
Замираю, почти пугаюсь. Не ожидала, что он заговорит. И не думала, что он заметил, как я по кругу смотрю ролик из приюта, тот, что украл Арес, — снова и снова.
— Он не изменится от того, что ты пялишься на него с этой смешной физиономией, — продолжает Хайдес, перекатывая рулём ладонью.
Отвожу взгляд.
— Смешной? Это моё «сердитое» лицо.
Он едва улыбается:
— Ничего угрожающего.
Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться в ответ. И когда видео заканчивается на кадре с моей одинокой фигурой, от раздражения кидаю телефон на торпедо и позволяю ему соскользнуть к ногам.
— Напомню: если разобьёшь что-то в машине, платить мне.
Я оседаю в сиденье и складываю руки на груди. По навигатору — до цели несколько минут. Мы сворачиваем на дорожку в лесу; кроны здесь густые и взмывают на сумасшедшую высоту. Вдруг проступает силуэт здания. Каждая клеточка во мне настораживается, будто мы приближаемся к опасности.
Приют не такой, как я представляла. Архитектура современная: белые стены чередуются со стеклянными. Насчитываю двенадцать этажей. Сад встречает первым — мощёная тропка и трава, блестящая на солнце.
На ступенях ко входу — пожилая женщина. Стоит неподвижно, как часовой, в элегантном костюме и лакированных туфлях на каблуке. Голова выбрита; из мочек свисают крупные серьги-кольца.
Это директор Сент-Люцифера. Хайдес звонил вчера, чтобы попросить о визите. Когда он представился как Кай, Малакай, женщина сразу его узнала и явно обрадовалась. Мы хотели, чтобы она восприняла приезд как ностальгическое паломничество — мол, поклон и благодарность месту, где Хайдес Малакай обрёл семью.
Хайдес выходит вперёд, и алые губы женщины расплываются в радостной улыбке.
— Кай, — шепчет, тронутая. — Как приятно тебя видеть.
Хайдес кивает:
— Мне тоже. — Он плохой актёр. Или я слишком хорошо его знаю.
Директор обнимает его, потом переводит взгляд на нас. В глазах — явная растерянность. Возможно, нас должно было быть ещё меньше. Если её это и раздражает, вида не подаёт.
— Меня зовут Александрия. Я руковожу этим местом двадцать лет. Пятнадцать лет назад познакомилась с Каем… точнее, с вашим Хайдесом.
Все представляются и пожимают руку. Моя очередь — я смотрю ей прямо в глаза:
— Хейвен. Очень приятно.
Александрия на долю мгновения запинается — настолько короткую, что можно решить: показалось.
— Взаимно. — Отпускает руку сразу. — Хотите осмотреться? Дети сейчас на занятиях, в классах. У нас есть немного времени.
Внутри всё соответствует фасаду: светло и вылизано, будто поверхности моют каждый час. Цвет — один белый; исключение — металлические детали. Мужчины и женщины в форменной одежде проходят мимо, не поднимая глаз от пола, и приветствуют Александрию как королеву, которой положено отдавать почтение.
Самое тревожное — тишина. Двенадцать этажей — и тишина, от которой холодит кожу. Я слышу стук её каблуков по отполированному полу — и меня пробирает дрожь.
— Я мало что помню отсюда, — признаётся Хайдес, и я благодарна ему за этот звук. — Почти уверен, пятнадцать лет назад всё было не так.
Александрия оборачивается на три четверти с понимающей миной:
— Значит, не всё так плохо с твоей памятью. Мы полностью перестроили здание. Лет десять назад, да. Сейчас это уже не приют, а центр опеки — место, где находят дом дети из самых разных ситуаций.
Гермес поравнялся со мной. Он нервничает:
— Мне не нравится эта тётка, — шепчет, пользуясь тем, что Хайдес с ней беседует. — И место тоже. Терпеть не могу это всё.
Я переплетаю пальцы с его — слабая попытка успокоить:
— Это важно для Хайдеса. Потерпи.
Александрия проводит нас по всему комплексу. Показывает первый этаж — офисы и классы. Из окон видим детей и подростков, разделённых по возрасту. Они выглядят спокойными. Ведёт на жилые этажи. В каждой комнате по пятеро. Комнаты небольшие, но чистые и оснащённые всем необходимым. Она даже показывает, где жил Кай. Тогда у приюта было только шесть этажей, его комната была на четвёртом. Внутри Хайдес молчит, не комментирует, хотя Александрия тараторит, вспоминая «как это было».
Чем дольше мы тут, тем сильнее я боюсь, что это была ошибка. Не только из-за риска, что Кронос узнает, — но и потому, что Хайдесу больно, и только. Ответов ноль.
И каждые пять минут он поворачивается ко мне — глаза горят надеждой. Он надеется, что место выдернет из меня хоть крошку памяти, деталь, что подтвердит: я тоже провела здесь маленький отрезок детства.
А я… ничего не помню. Это место мне не знакомо. Никогда его не видела — уверена. Мужицкая попытка вычерпать из пустого. Хайдесу будет больно. И мне вместе с ним.
Но это никак не объясняет, что, чёрт возьми, видел Арес той ночью в Греции. Я бы душу отдала, чтобы посмотреть это чёртово видео.
— И, наконец, сад… — говорит Александрия, спускаясь на первый этаж. Указывает в конец коридора. — Ты выходил редко, и те немногие разы был один. Ты никогда не был общительным ребёнком, но…
— Александрия, — перебивает её Хайдес. Я тянусь его остановить — уже понимаю, что он всё испортит. — Довольно. Я здесь не за воспоминаниями. Тем более, если ты не заметила, для меня это были не «счастливые дни». Это был чёртов Ад.
Мне кажется, она всегда это знала. Улыбка у неё становится тугой.
— Кай, не понимаю. Что-то не так?
— Мне нужна правда о том, что здесь происходило, — отвечает он.
Зевс тут же делает шаг вперёд:
— Хайдес, остановись.
— Займись своими чёртовыми делами, — рычит он.
Александрия пытается встать между ними и на секунду ловит мой взгляд. Он ускользает — как в момент нашего знакомства.
— Давайте без крика, ладно? Нет причин вести себя так. Кай, скажи прямо и вежливо: чего ты от меня хочешь?
Хайдес нависает над ней — выше сантиметров на пятнадцать, несмотря на каблуки. Александрия отступает, выхода он не оставляет:
— Что вы делали с детьми в этом приюте по поручению Кроноса и Реи Лайвли? Вы давали нам что-то, чтобы искривлять память? И главное: Хейвен здесь была, верно? — он указывает на меня. — Мы с ней и Аполлоном были вместе, а вы заставили нас это забыть. Мне нужны записи — я знаю, что камеры были. Мне нужна правда, Александрия, а не сказочки про комнату, где я проводил дрянные ночи, или сад, где я «играл». Мне плевать на это.
Все молчат. Лицо Александрии непроницаемо.
Позади меня Лиам издаёт придушенный звук:
— Я бы выбрал другие формулировки, если честно.
Зевс качает головой, прислонившись плечом к стене:
— Если даже ты это понял — дела плохи.
Александрия кладёт ладони Хайдесу на грудь и лёгким нажимом отодвигает его. Поправляет полы пиджака, покашливает:
— Обвинения, которые ты озвучиваешь, Малакай, серьёзные. Резкие и оскорбительные. Но я выбираю не обижаться и не выставлять вас всех вон, потому что понимаю: твоя жизнь здесь могла быть далека от спокойной. Очевидно, ты до сих пор несёшь травму — и мне очень жаль. Мы желаем нашим детям только лучшего. — Хайдес хочет возразить, но она поднимает указательный палец. Короткий, покрыт чёрным лаком. — Почему бы тебе не выйти в сад? Подышать воздухом, постоять на солнце — зимний день сегодня необычно тёплый. Я буду у себя в кабинете, если что-то понадобится. При условии, что это не новые обвинения. Уезжать вы сможете, когда захотите.
И я, и Гермес на автомате двигаемся к выходу — уверены, что Хайдес захочет уехать. Но он нас удивляет. Его корпус расслабляется, он кивает:
— Спасибо. Пожалуй, последую совету и выйду в сад.
До сих пор молчавшая Афина приподнимает бровь. Потом Александрия исчезает в кабинете и оставляет нас одних.
Хайдес поворачивается спиной и идёт к саду. Я следую без колебаний, чуть поодаль: не уверена, хочет ли он компании. Но у двери на улицу он придерживает створку для меня и ждёт, пока я выйду первой.
Сад — загляденье. Кусты цветов раскрашивают углы, три дерева дают широкие острова тени. Одно из них заметно величественнее: корни тянутся наружу, как выпирающие жилы.
Хайдес без слов проходит мимо и направляется к этому дереву. Поднимает голову к кроне — и, к моему удивлению, начинает карабкаться. Замирает на негустой высоте и устраивается сидя, свесив одну ногу в пустоту.
Я подхожу и остаюсь внизу.
— Что ты делаешь?
— Это дерево, на которое я забирался ребёнком, — отвечает спустя миг. — Почти уверен. Пятнадцать лет назад оно тоже было самым высоким. Я выбрал его специально: отсюда лучше видно окрестности — и было легче заметить, вернётся ли девочка.
Во мне кольнёт ревность. Я тут же гоню её прочь и стыжусь этой эгоистичной мысли.
— Понимаю.
Он меня знает и слышит в голосе грустную ноту. Протягивает ко мне руку:
— Идём. Помогу подняться.
— Даже если я не та девочка, которую ты ждал?
Я хватаюсь за его ладонь и устраиваюсь рядом.
Хайдес не отпускает, даже когда я уже сижу уверенно, в самом безопасном месте.
— Persefóni mou, эта девочка может появиться прямо сейчас — а я всё равно буду смотреть только на тебя.
Он поддевает пальцем прядь и убирает её за ухо. Улыбается, заметив привычный карандаш, фиксирующий остальное на затылке.
— Она — моё прошлое. Я живу настоящим, где есть только ты.
Я выдыхаю:
— Прости. Глупо, но я всё ещё ревную. Хотела бы, чтобы наши жизни были… не другими, но проще. Знаю, звучит неблагодарно, но…
— Знаешь, о чём я всё чаще думаю? — мягко перебивает он. — Что хотел бы украсть у кого-то счастливую, безоблачную жизнь, чтобы подарить её тебе.
Его голос — как ладонь по сердцу, растапливающая комки печали. Я откидываюсь на ветку и прижимаю к ней спину. Поворачиваю голову к нему, смотрю снизу.
Хайдес подаётся ближе и гладит меня по лбу.
— И в этой счастливой жизни… — шепчу. — Ты там есть?
Он качает головой:
— Нет, agápi mou.
— Тогда это не счастливая жизнь.
Он усмехается печально:
— Я — часть твоих проблем. Как бы тебе ни было трудно это признать. — Я уже готова возразить. — Знаю: на девяносто процентов это из-за моего отца. Хейвен, я понял, что твоё нежелание копаться в нашем прошлом связано с шантажом. С угрозой кому-то, кого ты любишь — возможно, мне самому. Я не дурак.
Я хмурюсь:
— Тогда почему ты настаивал?
Он пожимает плечами. В тени дерева его глаза почти чёрно-серые:
— Потому что мне всё равно, если кто-то угрожает моей жизни. Что это за жизнь — без наших воспоминаний? Что это за жизнь, если у нас отбирают счастливые моменты? Мы вообще живём, если нам не дают знать своё прошлое и откуда мы?
Я не знаю, что ответить. Первым импульсом я бы сказала: откажусь от любых воспоминаний, лишь бы он был в безопасности.
— За каждым нашим кошмаром стоит Кронос, — говорю, наконец. Глотаю, подбирая мягче слова — их нет. — Звучит безумно, но, когда мы вернёмся в Грецию на игру лабиринта, если выпадет шанс убить его, я его не упущу.
Его лицо твердеет:
— Если шанс выпадет, — подчёркивает. — Я сделаю всё, чтобы он появился. И мои братья — тоже.
Мы долго смотрим друг на друга, и за маской решимости и силы я вижу его слабость — ту, что он прячет, боясь, что до неё доберутся.
Луч света пробивается сквозь щёлку в листве и ложится на его ладонь, покоящуюся у меня на бедре. Я двигаю свою и переплетаю наши пальцы. Он сжимает тут же.
Не знаю, сколько мы так сидим — на дереве, в саду бывшего приюта, молча, — но рядом с ним место и обстоятельства будто перестают существовать.
— Я бы так навсегда, — шепчу, словно это тайна, и нас могут услышать.
— На дереве в приюте? — Хайдес проводит большим пальцем по тыльной стороне моей руки.
— С тобой, — уточняю, испытывая дежавю. — Я хочу быть с тобой всегда.
Он дарит мне улыбку.
— Ты в порядке? — спрашиваю, когда воздух становится легче. — Я знаю, ты многого ждал от этого дня. Надеялся, что я что-то вспомню.
Он хмурится:
— Совсем ничего не произошло, да?
— Хайдес… Я ничего не помню.
Его указательный палец ложится мне на губы. Вдруг он уже не такой печальный, как секунду назад. Панцирь равнодушия рухнул — но под ним не слабость, как я ждала. Другая эмоция. Которую он до сих пор прятал от всех.
— Хейвен, я почти уверен, что ты была здесь, когда была маленькой. Со мной.
Мне нужно несколько секунд, чтобы переварить.
— Что ты…
— Хейвен. — Он берёт моё лицо ладонью. — Пока мы ехали, ты не отрывалась от того видео. И, хоть ты не заметила, я тоже смотрел — пока мы стояли в пробке. — Хайдес просит меня достать телефон.
Мы пересматриваем запись ещё раз.
Когда она обрывается, он смотрит прямо. Чего-то ждёт, а я не понимаю чего.
— Ты не заметила?
Я выпрямляюсь:
— Хайдес, я не понимаю. Объясни, пожалуйста.
Он запускает видео снова, и мне хочется швырнуть телефон вниз — до того я им сыта. Но его длинный палец касается экрана и останавливает на секунды позже, чем исчезает Аполлон. Он указывает на место. Я щурюсь.
Мой рот раскрывается. Я хватаюсь за Хайдеса — боясь свалиться от шока.
— На земле есть тень. Слева — с противоположной стороны от той, куда ушёл Аполлон, — объясняет он, хотя я уже въехала. — Маленькая тень, почти наверняка детская. Мелькает на пару секунд и гаснет. Значит, видео резали, и кусок выкинули. Кусок, где, возможно, появился я. Как и утверждал Арес.
Всё настолько внезапно и новое, что мысли рассыпаются — не то что связные фразы. Я хочу спросить, что дальше, но всё ещё перевариваю находку. Как я могла это пропустить? После бесконечных пересмотров?
— Теперь ты должна мне довериться, — выдёргивает меня из ступора его голос. Я замечаю, что он готов спрыгнуть: ноги согнуты, корпус на пружине. — И главное — идти за мной.
— Хайдес… — возражаю вяло.
Дверь сада распахивается — внутри Гермес, другие Лайвли и Лиам. Афина делает шаг вперёд и смотрит на брата со странным блеском:
— Значит, Арес прав, когда говорит, что ты обезьяна.
Я давлю смех. Хайдес прыгает вниз и приземляется на траву, упираясь ладонями для устойчивости. Как помогал мне подняться, теперь подаёт обе руки и спускает меня безопасно.
— Что, если мы просто свалим отсюда? — предлагает Герм. — Не хочу больше видеть эту бритую голову с двумя люстрами в ушах.
Хайдес берёт меня за руку и тянет, проходя мимо семьи и Лиама:
— Мы ещё не закончили. Идите за нами, без вопросов и без нытья.
Прекрасный заход, Хайдес.
Афина и Зевс молча спрашивают меня глазами, что задумал мой парень, но я знаю ровно столько же. Пожимаю плечами и показываю им: делаем, как сказал он.
Мы подходим к комнате, в которую скрылась Александрия, и Хайдес даже не стучит — нажимает на ручку и врывается. Она удивлена и заметно раздражена. Сидит за чёрным столом; экран компьютера льёт на лицо синеватый свет.
— Даю тебе две минуты сказать правду, — прижимает её Хайдес.
— Прошу прощения? — потом до неё доходит. Или делает вид, что не сразу поняла. — Снова, Малакай?
Хайдес отпускает мою ладонь и нависает над столешницей. Упирается ладонями в чёрную поверхность и наклоняется к женщине — та, чтобы показать уверенность, не двигается ни на миллиметр.
— Когда мы приехали… ты назвала меня Хайдесом. Тебе неоткуда знать, что приёмные родители сменили мне имя. Значит, ты оставалась на связи с Кроносом — или хуже: с самого начала знала о его планах. — Он не даёт ей вставить слово. — А когда Хейвен представилась, ты опешила, потому что ждала, что она скажет: Артемида. Ты знала о планах Кроноса. Знала, что он хотел меня, Аполлона и Артемиду. Но Хейвен удочерили в другую семью — и Кронос разозлился на тебя. И да, ты рассчитывала, что он её потом вернёт. А нет. — Он усмехается. — Тебе бы видеть своё лицо, когда я взял её за руку и ты поняла, что мы не брат и сестра, а вместе. Ты ведь поняла, да?
Директор Сент-Люцифера молчит. Я вижу, как она лихорадочно ищет оправдание — бесполезно. И даже если придумает — нам не хватит.
Хайдес оборачивается к нам, полусидя на столе Александрий, словно это его кабинет:
— Видео с Хейвен и Аполлоном снято в месте этого здания, где нас не водили. Здесь всё переделано — поэтому Хейвен не увидит ничего, что оживит её память.
— И где эта комната? — спрашиваю я, искренне жадная до ответа.
Хайдес указывает на пол:
— Под землёй. И Александрия нас туда отведёт.
Женщина вскакивает, как от удара молнии:
— Нет! — кричит. Прежняя выдержка слетает. Лицо вспыхивает — то ли от злости, то ли от нервов. — Немедленно уходите. Сейчас же.
К всеобщему удивлению, Афина пересекает кабинет и оказывается рядом с Александрией. Та не успевает предугадать её движение. Афина хватает её за горло и прижимает к стене.
Зевс окликает сестру, ошарашенный, но Гермес осаживает его:
— Кузен, не лезь.
— Ты слышала моего брата? — шипит Афина, голос едва слышным змеиным свистом. Даже мне страшно. — Веди нас в подземные уровни. Сейчас. Иначе мы вызываем полицию и вываливаем всё, что вы творили пятнадцать лет назад с детьми. И поверь — доказательства есть, стерва.
Александрия пытается вывернуться:
— Если я это сделаю… ваш отец меня убьёт.
— Кронос об этом не узнает, — обещает Хайдес. — Если только ты уже не сообщила ему, что мы здесь.
Александрия мотает головой. Афина отпускает, но остаётся рядом — на случай, если той придёт в голову глупость. Александрия потирает шею — скорее на публику. Потом открывает ящик стола и достаёт связку одинаковых ключей. Ничего не говоря, проходит мимо нас, оставляя за собой цветочный шлейф, и останавливается у книжного шкафа в кабинете. Надавливает ладонью на край — шкаф отъезжает сам, открывая щель, в которую можно протиснуться.
Я пробую идти первой — Хайдес останавливает:
— Даже не думай.
— Сначала мы, — добавляет Гермес.
Они исчезают за шкафом. Афина берёт меня за руку и ведёт следом.
Лиам цепляется за Зевса:
— Мистер Зевс, мне страшно, может вы…
Зевс громко фыркает и берёт его за руку:
— Пошли, Лиам. И помолчи.
За шкафом — тесный коридор и марш вниз. Единственная лампа на стене освещает ступени ровно настолько, чтобы не свернуть шею. В конце — дверь. Александрия ждёт, чтобы открыть её одним из ключей.
Мы попадаем в самую настоящую лабораторию. Вдоль дальней стены — столы с огромными, потухшими мониторами; хочется верить, их не включали годами. Центр притяжения — пять столов со стульями, расставленных по залу.
— Здесь мы тестировали детей, в том числе вас, — говорит Александрия. — Изучали мозговую активность, то, как вы решаете задачи разной сложности. Потом отбирали тех, у кого показатели лучше, чтобы представить Кроносу и Рее как кандидатов на усыновление.
У Лиама в руке телефон, видео на паузе. Он подходит к одному из столов и сверяет картинку:
— Совпадает, — выдыхает. — Тот же стол!
Все молчат. Даже Хайдес — хотя всё это затевалось, чтобы найти неоспоримое доказательство.
— Смотрите, там, — подаёт голос Зевс и идёт к углу. Под стеклом — витрина. — Мини-оранжерея. Цветов больше нет, но…
— Мы выращивали лотосы, — перебивает Александрия, застыв у поста. — Давали их детям, чтобы путать воспоминания. Надеялись, что амнезия поможет им справиться с ранними травмами.
Взгляд Афины такой, будто она может убить одной мыслью. Думаю, могла бы.
Пока Зевс изучает оранжерею, справа оживает монитор. Пальцы Александрии бегут по клавишам. На экране появляется папка; двойной клик — внутри другие. На каждой — имя. Она выбирает переименованную: Haven/Artemis. Там — записи. И я нутром чувствую: мы увидим исходник того видео, что нас мучило.
Я делаю четыре шага вперёд, чтобы видеть лучше, и со мной — Хайдес. Мы замираем, пока сцена, до боли знакомая, не запускается снова. И когда маленькая я остаюсь одна, рука Хайдеса находит мою.
Он появляется. Малакай. Подходит ко мне со стаканом воды, доверху. Переливает мне — мой становится полным, его опускается до половины.
— Теперь полный, пей. — Уходит, и запись обрывается.
«Теперь полный, пей».
Что-то щёлкает в голове. Как будто в тёмной комнате щёлкнули выключателем — и стали видны детали, прежде спрятанные во мраке.
Первое — кубики Lego. Картинка гаснет, я усилием возвращаю её. Возвращается — с новыми подробностями. Руки. Две пары детских рук. Мои. И мальчика, который склонил голову над постройкой. Длинные каштановые волосы заставляют сердце споткнуться.
Я не успеваю ухватиться за это — накрывает следующее. Ветвь дерева свистит в сантиметрах от моей головы. Кто-то, сидя на дереве, бросил её в меня. Не вижу кто — воспоминание вырывают и заменяют другим.
Слышу второй голос, взрослый, глубокий:
— Приятно познакомиться. Я хотел бы забрать тебя домой. Хочешь семью, Артемида?
Лица. Мелькания. Голоса, накладывающиеся друг на друга. Я ищу Хайдеса среди этого шума — и не нахожу. Я всё ещё не вижу его детского лица.
В висках стучит тупая боль; я скрежещу зубами.
Слишком много. Я не поспеваю за потоком обломков, что прорвали плотину.
В реальности, в настоящем, Хайдес зовёт меня. Произносит моё имя мягко — и внутренний гул стихает до тишины. Никто больше не кричит. Возвращается темнота.
И в этой новой, утешающей темноте загорается одна крошечная лампочка. Освещает ровно то, что нужно. Самое главное.
Я снова в лаборатории. Я маленькая. Александрия и мужчина в халате только что ввели меня внутрь. Есть другие люди, их лица смазаны — и мне всё равно. Столы пустые, кроме дальнего. Там — мальчик. Александрия велит подойти и сесть справа от него, ничего не говоря.
Я подчиняюсь. Мне страшно. Страх той маленькой меня доводит до слёз. И мысль, что все дети чувствовали это же, бесит.
Я сажусь рядом, не поднимая глаз. Он — смотрит. Чувствую его взгляд, и становится ещё страшнее. Понимаю, что мои руки дрожат на коленях, только когда он тоненьким голосом шепчет:
— Не бойся. Однажды ты всё это забудешь. Они так обещают.
Снова тьма накатывает на память. Я сомневаюсь: можно ли этому верить? Не придумал ли мозг это всё, чтобы дать мне желаемое?
Хайдес сжимает мою ладонь. Наклоняется к самому уху:
— Не бойся.
У меня перехватывает дыхание. Сердце летит галопом — я боюсь, что сейчас сорвётся.
— «Однажды ты всё это забудешь. Они так обещают», — заканчиваю фразу.
Хайдес поворачивает меня к себе и берёт лицо ладонями. Наши лбы соприкасаются, и я не смыкаю век: этот миг я хочу прожить до дна.
— Но мы вспоминаем, — продолжает он. — Несмотря на ту боль, мы это вспоминаем. И я счастлив, что встретил тебя — даже в таких грустных обстоятельствах. Ты помнишь, Хейвен? Помнишь, что была здесь со мной?
Я медленно киваю. Я увидела лишь нашу первую встречу — но этого достаточно.
— Помню, Малакай.
— Это была ты, — шепчет он, голос рвётся, глаза блестят. — Ты — девочка, которую я ждал на дереве, Хейвен. Всегда была ты.
Я разрываюсь на слёзы — от того, что вернулась хорошая часть прошлого, и от отчаяния из-за того ада, в который нас бросили детьми.
— Это была я, — повторяю. — Ты ждал меня.
Хайдес целует мою щёку и солоноватые дорожки на ней. Облизывает губы, будто пробует их на вкус:
— И ты вернулась. Хейвен, ты вернулась ко мне. Ты моё прошлое, моё настоящее и моё будущее.
Первым сказать «не бойся» — это был Хайдес. Первый успокаивающий голос, когда я попала в приют. Первым объяснить, что не нужно переживать из-за «полупустого стакана», был Аполлон — возможно, и половины хватит. Но первым наполнить мой стакан до краёв, лишив себя воды, — это сделал Хайдес.
Аполлон первым научил меня не считать недостающее. Хайдес первым дал то, чего не хватало.