Цветок лотоса
Лотос символизирует забвение и потерю желания вернуться домой. История Одиссея — пример того, как природные явления, как цветы, используются в греческой мифологии, чтобы отразить стороны человеческого состояния и опасности, возникающие в пути жизни.
— Где мой брат? Как он? Я могу его увидеть? — это первое, что я выпаливаю, мчась по коридору к интенсивной терапии.
Двое медбратов и врач стоят у двери; у неё в руках папка, остальные двое слушают её. Все трое одновременно поворачиваются ко мне.
Я сделать и шага не успеваю — меня останавливают. Арес слева, Хайдес справа.
— Коэн, ты не можешь влететь в палату и броситься на Ньюта. Он после комы будет заторможенный, ещё бед наделаешь. Стой.
Голос Ареса выше обычного. С тех пор как мы вошли в больницу, он нервный и на грани истерики. Как бы ни был Ньют для меня важнее всего, невозможно не заметить, как резко у него сменилось настроение.
К нам выходит врач — женщина с каштановыми волосами, собранными в высокий хвост.
— Хейвен Коэн, сестра? Я доктор Тайрелл.
Я яростно киваю.
— Я могу его увидеть? Как он?
— Здесь, — она указывает на папку, — написано, что у вас один родитель. Где ваш отец?
— В данный момент до нашего отца не добраться, — подтверждаю. — Здесь только я. Я единственный родственник Ньюта.
Она несколько секунд меня изучает, будто ей меня жалко. В конце концов вздыхает и после краткого медицинского объяснения добавляет:
— Ньют спокойно открыл глаза. Ни возбуждения, ни растерянности. И, как бы мне ни хотелось назвать это хорошим знаком, на деле — нет. Он пока не отвечает даже на базовые стимулы вроде обращения по имени. Пальцы рук и ног шевелятся едва-едва, остальное тело неподвижно.
Моё — тоже. Я внезапно каменею на месте, мне трудно даже сглотнуть. Сердце начинает колотиться, каждый удар — глухой толчок в ушах.
— Формально он вышел из комы, — продолжает доктор Тайрелл. Двое медбратов за её спиной смотрят с сочувствием. — Сердечный ритм ровный, дышит без труда. Показатели хорошие. Но будто всё ещё спит. Возможно, это временно: у каждого пациента восстановление идёт по-разному. Однако мы должны учитывать и то, что он может остаться таким на всю жизнь. В состоянии… транса.
Я не замечаю, как начинаю мотать головой, с мокрыми глазами — пока руки Хайдеса не обнимают меня, и он не гладит по спине, успокаивая.
Тысяча осколков жизни пролистывается перед глазами. Воспоминания с Ньютом — моим не кровным братом, но связью такой крепкой, будто мы близнецы. Моя единственная семья. Единственное, что у меня оставалось.
— Мы хотя бы можем узнать, раскрылась ли ему ладонь и что он сжимал? — резкий голос Ареса возвращает меня в реальность и возвращает телу подчинение. Я ведь совсем забыла об этой детали.
Доктор хмурится и переглядывается с медбратами.
— Да, ладонь разжалась ещё раньше, чем он открыл глаза. И внутри кое-что было.
Я жду продолжения; любопытство убивает. Остальные, кажется, чувствуют то же. Хайдес теряет терпение первым:
— Так что это было?
— Цветок, — отвечает она после короткой паузы. — Завядший. Мы отправили его в лабораторию, и, похоже, это…
Слова вырываются сами:
— Цветок лотоса.
Она остаётся с приоткрытым ртом. Наверное, думает, что мы все очень странные.
— Да, точно. Лотос.
Это прозвучало из уст Ньюта, когда он был в коме, ещё в Греции. «Цветок». Он уже тогда бессознательно говорил, что у него в руке. Но если он вышел из лабиринта с лотосом, значит, нашёл его внутри. Тогда… остальные бессмысленные слова, что он бормотал, тоже про лабиринт? Это бы объяснило, почему среди них был Аполлон. У него в комнате маска Минотавра, которую нашёл Арес.
— Через полчаса вы сможете войти, — сообщает доктор Тайрелл, уже собираясь уходить. — Нам нужно немного времени, чтобы закончить обследования.
Я благодарю, но голос еле слышен — не уверена, что она расслышала. Хайдес всё ещё рядом и держит меня так, будто я могу рухнуть в любую минуту.
Остальные рассаживаются в кресла вдоль стены.
— Какого чёрта всё это значит? — взрывается Арес. Он крутит руки до тех пор, пока с большого пальца не сходит кусочек кожи. — Мы думали, он держит в кулаке что-то важное, а он, значит, собирал цветочки, убегая от Аполлона с мачете?
Афина и Гера сразу вступают в разговор — на редкость соглашаясь с Аресом. Зевс поднимает указательный палец — и все замолкают. Его взгляд уходит в пол.
— В греческой мифологии эта трава всплывает прежде всего в «Одиссее», где Гомер рассказывает о «лотофагах», которые приняли Одиссея и угощали плодом растения, считавшимся наркотическим и связанным с потерей памяти.
Никто не издаёт ни звука. Хайдес сдвигает меня на пару сантиметров, чтобы пропустить медсестру с каталкой.
— Ты хочешь сказать, что лотос стирает память? — спрашивает Лиам.
Зевс качает головой:
— Мифология — не наука. Но есть разновидность — Голубой лотос. Его с древних времён знали египтяне за… афродизиачные и, в определённых дозах, галлюциногенные свойства.
Моё сердце уже в палате Ньюта и не даёт мозгу мыслить трезво. Я никак не улавливаю, куда он клонит.
— Не догоняю, — озвучивает мои мысли Гермес.
— Никто из нас толком не помнит приют, — Хайдес делает шаг вперёд и отпускает меня, но берёт за руку, чтобы не терять контакта. — Вечно что-то не сходится: то детали, то целые куски. Как у Хейвен — она вообще не помнила, что была там.
— Ты хочешь сказать, нам давали настои лотоса, чтобы замутить мозги? — вскидывается Герм и в запале почти сшибает с колен Посейдона. Зевс заранее ловит его за руку, чтобы тот не рухнул.
Хайдес кивает — челюсть каменная, в голосе сдерживаемая злость:
— Они не могли пичкать нас тяжёлыми наркотиками: мы были детьми. Узнай кто — им конец. А травками и растениями — руки чисты. А у нас — память в хлам.
Меня может вывернуть с минуты на минуту. В глазах других Лайвли — разные чувства. Афина, кажется, меньше всех готова в это поверить. Гера, Посейдон, Арес и Зевс не скрывают боли за ту часть семьи, в которой росли их кузены. Если бы Гиперион и Тейя усыновили и их — как бы сложилось?
Пока семья спорит — шёпотом и слишком громко, — дверь палаты Ньюта открывается. Доктор Тайрелл ловит мой взгляд и кивает: момент, которого я ждала, настал.
— С вами может зайти только один человек. Комнату лучше не перегружать и дать ему пространство, — добавляет она, отворачиваясь и ожидая меня.
Я оборачиваюсь к Хайдесу, но он смотрит куда-то поверх меня:
— Возьми Ареса, — шепчет. — С каждой минутой он всё более нервный и дёрганый. Ему полезно будет уйти отсюда.
Значит, он тоже заметил. Арес сидит, вроде как слушает разговоры, но его выдаёт зажатая поза и подрагивающая нога.
— Уверен? — спрашиваю.
Хайдес берёт моё лицо в ладони и целует в лоб. Его губы остаются прижаты к коже, и он шепчет прямо в них:
— Конечно. Идите.
Мы отстраняемся, я улыбаюсь ему. Тяну руку к Аресу, приглашая взять меня за ладонь. Он какое-то мгновение смотрит на неё, будто я инопланетянка, потом понимает и берёт. Переплетает пальцы с моими — так крепко, что у меня от жалости к нему щемит сердце. Не знаю, что творится у него в голове, но это что-то очень тёмное и личное.
Мы подходим к врачу, и она впускает нас в палату, где Ньют лежит уже неделями. Закрывает за нами дверь молча.
Теперь Арес ведёт меня — подводит к металлическому стулу слева от кровати. Ньют бодрствует. Его глаза открыты. Лицо пустое. Он уставился куда-то перед собой — и одновременно как будто ни на что. Мне стыдно. Стыдно, потому что меня охватывает ужас. Мне страшно видеть его таким. Это страшно.
— Всё нормально, Коэн, — подбадривает Арес. Он слегка подталкивает меня, и я неуклюже опускаюсь на стул.
Когда он пытается отпустить мою ладонь, я перехватываю её второй и утыкаюсь взглядом в нашу сцепленную кожу. Держусь за него как за жизнь.
— Мне страшно, — признаюсь.
Арес вздыхает и опускается на колени. Держит меня за руку, а второй тянется к ладони Ньюта, неподвижной на простыне. Оттуда мне становится естественно сжать его пальцы. Тёплые — и не отвечают на мой контакт. Мне всё равно: страх, который держал меня до этого, начинает медленно растворяться.
— Я здесь, Ньют, — говорю ему. — Это Хейвен. Твоя занудная младшая сестрёнка.
Ладонь Ньюта едва шевелится под моей. И вдруг вся боль, что застряла у меня в груди с той секунды, как я увидела, как он падает без сознания у выхода из лабиринта, исчезает.
— Я должна радоваться, потому что он проснулся. А что будет потом — я справлюсь. — Я не хотела произносить это вслух.
Арес легонько стукается плечом о моё.
— Мы справимся. Все вместе.
Это и есть та капля, что переливает чашу. Я моргаю — и слёзы хлынули по щекам, празднуя победу после месяцев осады.
— Я же хотел как лучше… — оправдывается Арес, растерянный.
У меня вырывается смешок — и за ним неловкий всхлип.
— Я плачу именно потому, что ты сказал что-то хорошее, Арес. Спасибо.
Его пальцы выскальзывают из моих только затем, чтобы обнять меня за плечи и прижать к своей груди. Я кладу голову туда, где бьётся его сердце, — оно несётся.
— Я доводил до слёз много девушек, но никогда — потому что сказал им что-то хорошее.
— Верю.
Он хихикает и обнимает сильнее. Я чувствую его подбородок у себя на макушке и его дыхание в моих волосах.
— Мне тяжело здесь, если честно. В больнице. Я ненавижу больницы. И это не странно — вряд ли они кому-то нравятся. Но у меня от них панические атаки. Как и от сирен скорых.
Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, но он уходит от взгляда.
— Тогда зачем ты здесь? Арес, можешь идти, правда. Я не знала, что…
Он сразу меня пресекает:
— Я здесь из-за тебя. Дай мне сделать хоть что-то хорошее после всех своих косяков.
— Ты и так много сделал, Кейден.
Я чувствую, как он напрягается, и тут же жалею, что назвала его вторым именем. Вдруг ему неприятно.
— Мне нравится, как ты его произносишь. Меня так никто не зовёт. Даже братья. Единственный раз я слышал его от матери — и она не вкладывала в это ту мягкость, что у тебя.
Одной рукой я глажу тыльную сторону ладони Ньюта, другой — колено Ареса. Моя реальность отбивается пиканьем аппаратов и ускоренными ударами его сердца.
— Больницы я боюсь с тех пор, как лежал в одной сам. В одиннадцать, — шепчет Арес, хрипло, ломко. — В отделении интенсивной терапии. В медикаментозной коме.
Я беру его лицо ладонями и заставляю посмотреть на меня:
— Арес, ты не обязан это рассказывать. Пожалуйста, остановись, я не хочу, чтобы ты…
Он не слушает и продолжает:
— Моя мать… — запинается. — Моя мать пыталась меня утопить в море. Плавать она меня не учила. Мы были только вдвоём. Она — торчок алкоголик, а я — плод перепихона ради пары граммов. Она меня никогда не хотела. И вот, после одиннадцати лет побоев и равнодушия, она повезла меня на пустынный пляж, ранним утром. И попыталась утопить. У меня оказались хорошие лёгкие. Но врачи всё равно ввели меня в медикаментозную кому, чтобы я не мучился — думали, не выкарабкаюсь. А я проснулся через три месяца. На восстановление ушло два года, после — попал в приют. Дальше ты знаешь: странные люди с манией на греческую мифологию и всё такое.
Мне нечего сказать. И в то же время сходятся недостающие куски. Те разы, когда он говорил, что не выносит запаха соли или хлорки. Не хватает ещё одного ответа.
— Почему тебе нравятся грозы?
Уголок его губ чуть взлетает:
— Потому что в то утро, когда она держала меня за шею, с головой под водой, было прекрасное солнце и ни ветерка. Абсолютный покой. И я слышал её слова. Слышал: «Ты это заслужил», «Перестань дёргаться, сам хотел!». Если бы была хорошая гроза, гром заглушил бы её голос. И сейчас я бы его не слышал в голове.
Мои слёзы теперь — от чистой боли. Прежний ужас вернулся, но не из-за брата — из-за рассказа, который я только что услышала. Похоже, у Лайвли есть одно общее: родители, которые их не хотели.
Я начинаю думать, что мне повезло. Деньги у нас не водились никогда, но у меня хотя бы был отец, который меня любил.
Мы с Аресом встречаемся глазами — и плачем оба. Я едва справляюсь со всхлипами, а он — без звука. Эта тишина, в которой он показывает свою боль, режет сильнее, чем любые слова.
— Не плачь из-за меня, Хейвен Коэн, — мягко журит он. Шмыгает носом. — Ты уродлива, когда плачешь.
Я пропускаю мимо ушей эту гадость — знаю, он просто пытается отвлечь.
— Я рада, что ты жив, Арес.
Он опускает голову, я поднимаю её ладонями. Провожу по его лицу и стираю каждую слезу с бледной гладкой кожи.
— Кто бы мог подумать, что в итоге я не такой уж и мудак. У меня просто mommy issues. Может, мне и правда стоит переключиться на сорокалетних…
— Зачем ты пытаешься разрядить разговор фигнёй?
Он отшатывается, будто от пощёчины. Кадык дёргается вниз:
— Потому что, когда я говорю о своих проблемах, чувствую, что становлюсь грузом для других. Так что я предпочитаю уводить беседу в сторону и освобождать людей от тяжести под названием «я». Меня этому всю жизнь учили.
— Арес… — начинаю, но он поднимает ладонь, и я замолкаю. Кажется, этот короткий рассказ — всё, что мне положено знать. Я не героиня его истории. Не мне слышать остальное. Я — друг. А остальное он скажет тому, кто появится позже, тому, кому он действительно захочет открыться.
— Я выжил — наперекор прогнозам, — продолжает Арес. Он звучит спокойнее. — И Ньют выживет тоже. Поняла?
Я киваю.
— Скажи это вслух, Коэн. Слова делают вещи реальными.
— Ньют тоже выживет.
Арес шлёпает меня по щеке кончиками пальцев:
— Отлично. Я ещё не закончил досаждать твоему брату. Ему обязательно нужно прийти в себя.
По инерции я улыбаюсь, но смесь усталости и смешка почти сразу гаснет. Внутри меня расправляет плечи и отталкивает всё остальное новая эмоция.
Злость. Жажда мести. Жажда правды. Жажда заставить заплатить того, кто это допустил.
Я поеду в Сент-Люцифер. В приют Хайдеса.
Я не могу остановить его от расследования — чтобы «защитить», как делает Аполлон. Значит, остаётся только поехать вместе и не спускать с него глаз.