НЕКТАР БОГОВ И ЯД ЛЮДЕЙ
Имя Зевса, которое в греческом склоняется с множеством вариаций, происходит из того же корня, что латинское deus и итальянское dio. Индоевропейская основа этих слов указывает на божество, связанное со светом, небом, дождём.
— Надеюсь, ты на меня не злишься, — говорит Арес, пока мы идём по пустому коридору общежития.
Я держу карандаш во рту и, наматывая волосы на пальцы, фыркаю. Зажимаю карандаш в прядях и фиксирую их на затылке.
— Да что ты. Быть поднятой в пять утра, потому что тебе срочно нужно в зал «работать над собой и обрести независимость», — это было моим главным желанием на сегодня.
Ловлю дружеский шлепок по спине.
— Знал, что ты поймёшь.
Арес уже два дня как вступил в новую фазу. Он сам её так называет: «Переоткрытие». На его кровати лежит книга под названием «Думаешь, виноваты другие, но на самом деле это ты: и вот почему». Я всё время засыпаю, видя его согнувшуюся фигуру на кровати: то с маркером во рту, то с карандашом в руке — меняет их в зависимости от того, что хочется подчеркнуть. На днях, вернувшись из кофейни, застала, как он кружит по комнате, слушая подкаст о поиске внутреннего счастья.
Ещё я заметила: он больше не отвечает на записки Хелл. По утрам он по-прежнему слушает музыку на полную, она прилепляет к двери жвачкой очередной листок с оскорблениями. Он читает — и оставляет висеть.
— Всё ещё не понимаю, почему я должна тащиться с тобой, — говорю я, когда мы выходим в атриум Йеля.
Арес придерживает для меня дверь на нижний этаж, где спортзалы, и жестом предлагает пройти первой.
— Чтобы я мог полюбоваться твоей попкой в леггинсах, Коэн.
Я закатываю глаза и толкаю его, чтобы шёл впереди. Он не сопротивляется и тихо хихикает. Ведёт меня сам, хотя и так видно: открыта всего одна комната. В конце коридора на пол ложится прямоугольник света.
— Хочешь правду? Я и раньше приходил утром тренироваться, просто компания, которую там нахожу, меня не устраивает, — признаётся он, оборачиваясь ко мне, но не замедляя шаг.
Теперь мне любопытно.
— Продолжай.
— Я больше не видел Малакая-обезьяну…
— Да хватит уже с этой обезьяной.
— Не я виноват, что «Малакай» звучит как вид вымирающей мартышки.
— Нет.
— Да.
— Нет.
Арес не сдаётся и кивает на рюкзак, свисающий с плеча:
— Я положил туда банан. Посмотрим, клюнет ли.
Слишком поздно до меня доходит, что он имел в виду.
— Погоди. То есть ты уже два дня тренируешься с Хайдесом?
Арес останавливается на пороге, опираясь на косяк предплечьем.
— Я вас больше не вижу вместе — как вы целуетесь взасос на диване в нашей общей комнате. И в кофейне вы уже не перекидываетесь глазками. Не знаю, что происходит, но я здесь, чтобы чинить ваши отношения.
— Твоё бескорыстие трогает до слёз, но напомню, что половину проблем создал ты.
Он корчит смешную рожу и пожимает плечами.
— Ладно, зайдём? Поддержим форму твоей прекрасной попки, Коэн.
Он прогрессирует, как ни странно. Например, больше не зовёт меня «Куколкой». Иногда срывается на старые, слегка неуместные шуточки, но улучшение очевидное.
Он входит, не дожидаясь меня, оставляя одну — и с сердцем, бьющимся всё сильнее. Мы с Хайдесом не ссорились и не выясняли отношения, но он до сих пор не простил, что я не хочу копаться в нашем прошлом из детдома.
Хайдес забивает кулаками боксёрскую грушу: рыжие волосы разлетаются из стороны в сторону, уже влажные от пота, кожа блестит в искусственном свете. На нём только чёрные шорты и кроссовки. Пресс открыт; мышцы перекатываются в такт движениям.
Будто почувствовав моё присутствие — или настойчивый взгляд, — он замирает. Медленно поворачивается ко мне; дышит часто, грудная клетка вздрагивает, но лицо не выдаёт усталости.
— Хейвен?
Я машу ему рукой.
— Надеюсь, ты не против, я привёл гостью, — выкрикивает Арес, чистый шум, врывающийся в тишину между мной и Хайдесом. — У меня столько молочной кислоты после прошлых дней, что мне нужен кто-то, кто намылит меня в душе.
Хайдес рычит, а я бросаю на Ареса предостерегающий взгляд.
— Сделал пятьдесят кругов по кампусу? Натягивай перчатки, начинаем.
— Нет, не сделал, — Арес находит пару красных перчаток и начинает в них влезать.
— Я же сказал: сначала разминка бегом. И руки надо забинтовать!
Арес застёгивает первую и протягивает мне вторую, молча прося помочь. Я остаюсь на месте, он встряхивает ладонью, подгоняя:
— Ещё что-нибудь скажешь, на что мне глубоко плевать, или уже начнём бить?
Арес шагает к Хайдесу, но стоит тому врезать по груше — с сжатой челюстью и глазами, вспыхнувшими злостью, — Арес останавливается.
— Иди бегай круги. Немедленно.
— Сколько ты сказал, десять?
— Пятьдесят.
Арес поднимает руки, сдаваясь, и пятится.
Мы смотрим ему вслед; его шаги долго отдаются эхом и тают где-то вдали.
Хайдес снова бьёт грушу. Я внимательно за ним наблюдаю и расстёгиваю молнию на худи. Он косит на меня, едва замечает движение. Оставляет перчатку прижатой к груше, пока я снимаю худи и остаюсь в леггинсах и спортивном бра. Хайдес продолжает, а я неторопливо подхожу.
— Почему ты приходишь сюда один, тренироваться в шесть утра?
— Мне есть что выплеснуть. Подавленная злость, — отзывается он.
Что-то подсказывает: отчасти это из-за меня.
— Тогда сразись со мной. Проведём спарринг.
Он каменеет, кулак зависает в воздухе, готовый сорваться вперёд.
— Я никогда не ударю тебя, Хейвен.
Я подхожу ближе — впечатываюсь между ним и грушей, свисающей с потолка. Оба источают жар.
— Боишься проиграть, Хайдес Малакай Лайвли?
Левую бровь чуть-чуть ведёт. Его ладонь ложится мне на затылок и вытаскивает карандаш. Волосы падают на спину, щекоча кожу.
— Напомню: в прошлый раз, когда мы дрались, мне пришлось объяснять тебе, как уворачиваться и как меня бить.
— Напомню: в последний раз, когда ты дрался на ринге, мы с твоей сестрой влезли и прикрыли тебе зад, — вырываю у него карандаш и швыряю за спину.
Он провожает взглядом карандаш, как тот катится по полу вдаль, и возвращает глаза на меня. Шепчет:
— Eísai tóso ómorfi óso kai afthádis.
— Перевод?
— Ты так же красива, как и дерзка.
Я кладу ладонь ему на скользкую грудь, и Хайдес едва заметно вздрагивает. Кончиком указательного пальца обвожу рельеф его грудных мышц, затем спускаюсь по животу и рисую линии чётких кубиков до самого пояса шорт.
— Ты избегал меня два дня, Хайдес. Что ты от меня скрываешь?
Он не выглядит удивлённым, что я это поняла.
— Вот поэтому я тебя и избегал, Хейвен. Боялся, что начнёшь задавать вопросы. Eísai tóso éxypnos óso kai ómorfos kai afthádis.
Часть меня раздражается от того, что он говорит по-гречески, другая — готова умолять, чтобы он не переставал.
— И что, чёрт возьми, это значит?
— Ты такая же умная, как красивая и дерзкая, — добавляет с лукавой улыбкой.
Я не реагирую. Он меня не отвлечёт своей чудесной манерой произносить греческие слова.
— Что ты скрываешь, Хайдес?
— Можешь отойти? Я хочу продолжить тренировку.
Я отвечаю тем, что шагаю вперёд, прижимаюсь к нему так, что наши тела сталкиваются, и вынуждаю отступить на два шага. Он врезает ступни в пол, и столкнуть его от груши у меня больше не выходит.
— Проведём спарринг. В перчатках. Если я удержу тебя на полу дольше пяти секунд — я выиграла, и ты расскажешь, что там замышляешь за моей спиной.
Он прикусывает губу. Наверное, хочет отказать, но его азарт — почти как мой — не даёт.
— А если, что гораздо вероятней, выиграю я?
— Я уйду и оставлю тебя в покое, — обещаю.
Он прищуривается, вдруг раздражённый:
— Но я не хочу, чтобы ты уходила.
Вздыхаю:
— Тогда чего ты хочешь?
— Можешь остаться здесь со мной, но тихо: ни звука и больше никаких вопросов?
Я киваю. Не уверена, что выдержу полный обет молчания, но слово — слово: больше его не допекаю.
Хайдес отходит лишь затем, чтобы принести мне перчатки и бинты. Я сама бинтую руки под его пристальным взглядом, и уголок его губ чуть приподнимается, когда он видит, что я не забыла его уроков. С перчатками помогает только застегнуть, а потом отступает, оставляя между нами метра три.
Мы обеими руками поднимаем блок и застываем, целясь взглядами, — кто первым дернётся. Сердце колотится, как сумасшедшее. У меня есть план, гарантирующий победу, но чтобы провернуть его, нужно пережить первые удары.
— Ну вот я… — взрывается у входа голос Ареса. Он замирает на пороге, футболка в пятнах пота, волосы мокрые. Переводит взгляд с меня на Хайдеса и обратно. — Я-то думал, что, если оставить вас наедине, вы решите вопрос быстрым перепихоном. Но такой «удар» я, конечно, не предусматривал.
Хайдес фыркает носом.
— Слишком быстро вернулся. Максимум десять кругов. Вон отсюда и докончи разминку.
Он исчезает, ничего не добавив, но мы отчётливо слышим его ворчание:
— Пойду разбужу Гермеса и Лиама.
Хайдес возвращает меня к делу одним взглядом. У меня всего несколько секунд, прежде чем он делает два прыжка вперёд и наносит удар в воздухе на уровне моего плеча. Я смещаюсь ровно настолько, чтобы он задел меня краем перчатки, — и от неуклюжего движения едва не валюсь назад.
Он не даёт мне и вдоха. Рвётся ко мне, целясь в живот. Теперь попадает точно, но не с той силой, на которую способен Хайдес.
Я снова отступаю и стискиваю зубы. Больно не смертельно, но бесит, что не справляюсь.
— Прости, слишком сильно? — спрашивает он, искоса глядя.
— Я едва почувствовала, — огрызаюсь. — Это всё, на что ты способен, Малакай?
Он ухмыляется, взмывает вперёд, а я блокирую выпад предплечьем. Пользуюсь моментом: второй рукой бью по его плечу. Освобождаю и другую и врезаю в живот.
Хайдес выпучивает глаза. Вот она, нужная мне доля секунд. Он ещё думает, чем ответить, а я опережаю — ставлю двойку одновременно с двух рук. Его корпус отклоняется назад, и я добавляю последнюю толчковую, чтобы свалить его на пол.
Он не лупится спиной — страхует падение локтями. Я вскакиваю верхом, устраиваюсь на уровне его пресса, стараясь навалиться всем весом. Я знаю, он мог бы скинуть меня, как пушинку, но слишком заинтересован, какой трюк я выкупила, чтобы сопротивляться.
Тянусь ниже, пока мои губы не оказываются в паре сантиметров от его. Глаза Хайдеса изучают каждый миллиметр моего лица; зрачки блестят — возбуждение и растерянность в одном флаконе.
Прежде чем я успеваю его поцеловать или сделать что-то ещё, он подносит перчатку к лицу и зубами тянет шнуровку, пока не расшнурует её полностью.
Он освобождает руку и кладёт мне на бок, затем просовывает два пальца под резинку леггинсов.
Он сам прижимается ко мне, приглашая убрать расстояние. Вместо этого я сползаю ниже, усаживаясь ему на бёдра верхом. Его пальцы на моём боку сжимают сильнее — подушечки вминаются в кожу. Я тянусь к его лицу и чуть касаюсь кончиком носа его подбородка.
Шепчу слово нарочно так тихо, чтобы он не разобрал. Он хмурит лоб, но не спрашивает.
Клоню голову и провожу губами по его шее. Произношу второе, столь же непонятное слово. Его эрекция упирается в меня сквозь шорты.
— Что ты говоришь? — не выдерживает он.
Я хочу ответить, но его ладонь с бока скользит на спину и протискивается под обтягивающую ткань. Находит резинку моих трусиков и оттягивает её, заставляя щёлкнуть по коже. Уходит глубже, нащупывает мою ягодицу и использует её, чтобы вжать меня в себя ещё сильнее.
Я с трудом сглатываю. Хайдес смотрит так, будто держит меня целиком.
Я приподнимаюсь и подаю ему правую перчатку — молчаливая просьба. Он поднимает голову, тянется и зубами ухватывает шнурок, чтобы распустить. Захват на запястье ослабевает, я резко высвобождаюсь. Снимаю и вторую перчатку.
Разжимаю пальцы, давая им отдышаться под его пристальным взглядом, а потом запускаю руку в его рыжие пряди и чуть тяну.
— Хейвен… — срывается у него стон.
Он вытаскивает руку из моих штанов и сбрасывает вторую перчатку. На этот раз обе ладони летят мне на спину и добираются до выреза спортивного топа.
— Всё строишь из себя недотрогу, — шепчет. — На лице — лёд и равнодушие, а… — Одна ладонь проскальзывает под топ, мельком касается груди и останавливается у сердца. — А он колотится бешено, пакостница.
Я выгибаюсь, его пальцы двигаются неторопливо и выверенно. Длинная дрожь пробегает по позвоночнику, и на миг я боюсь застонать по-идиотски. С силой прикусываю губу, чтобы не сорваться.
Хайдес приподнимает таз, касаясь моего самого чувствительного места. Разряд бьёт в кончики пальцев на ногах, я шумно выдыхаю, всё ещё прижав зубами губу.
— Слишком давно ты меня не целовал, — выдыхаю.
— Если я не целую тебя, потому что злюсь, это не значит, что ты, наоборот, не можешь, — его хриплая ласка в голосе трогает меня сильнее, чем руки.
Я раскрываю глаза, чтобы увидеть его затуманенный тем же желанием взгляд, готовая принять приглашение и поцеловать его, — и вдруг вспоминаю, зачем мы здесь.
Я отталкиваю его ладони назад и прижимаю к полу над его головой. Он легко мог бы вывернуться, но не делает этого. Лежит неподвижно, в замешательстве.
— Ты на полу больше пяти секунд, — напоминаю. — Я выиграла и жду объяснений.
Он уже готов возразить, но в следующую секунду я отпускаю его и сползаю с него. Он поднимается почти одновременно со мной и хватает меня за запястье.
— Так не считается.
— Игра моя — и правила мои. Так что считается, ещё как, — отрезаю и тычу в него пальцем.
Хайдес ослабляет хватку, рука падает мне к бедру.
— С самого начала это был твой план? Свалить меня и усесться сверху?
— Как по-гречески сказать «ты так же красив и силён, как наивен»?
Мне удаётся вытянуть из него намёк на улыбку. Она мгновенно гаснет. Хмурь уродует его лицо и перекашивает шрам. Он проводит ладонями по волосам — явное возбуждение, перемешанное с тревогой.
— Тебе не понравится то, что я скажу.
Я скрещиваю руки на груди и жду.
Он глубоко вдыхает:
— Мы с Гермесом покопались и нашли приют, где я был маленьким. Он называется «Сент-Люцифер», находится в Вашингтоне.
Я уже понимаю, к чему он клонит, но хочу услышать это от него.
— И?
— Я хочу вернуться туда и всё выяснить.
Первая мысль — какая будет реакция Кроноса, когда он узнает. Тревога накрывает меня, и я переплетаю пальцы, чтобы Хайдес не заметил, как они начинают дрожать. Как же мне хочется рассказать то, что я узнала от Эш, лже-Персефоны. Рассказать о том, что сделал Аполлон — брат, которому он больше не верит.
— Это безумие.
— Я не просил тебя ехать со мной. Я поеду один. Или, на худой конец, с Гермесом. Кажется, он единственный, кто меня в этом поддерживает, — морщится он. — Афина не хотела, чтобы мы копались. Не знаю почему. Нам пришлось запереться в комнате Лиама, чтобы всё искать.
Я на секунду немею. Почему Афина была против? Она тоже знает про Аполлона и Кроноса? Невероятно. Это секрет, который он несёт с детства и который его заставили скрывать от всех братьев и сестёр. Потом вспоминаю, что Афина умна: возможно, она раньше всех поняла, что Аполлон не «поехал крышей» в одночасье, как думают остальные.
— Ты совершаешь глупость, Хайдес, умоляю… — пытаюсь, без толку. Звучит неубедительно даже для меня самой. — Пожалуйста.
Он долго смотрит на меня, потом берёт моё лицо ладонями.
— Прости, но я не передумаю. Если захочешь поехать со мной — я буду только рад. Иначе можешь остаться.
Я уже раскрываю рот, чтобы возразить, но мою первую букву перекрывает другая. Гермес вбегает и в последний момент скользит подошвами по полу. Хватает за косяк и утыкается в него с глухим стуком.
Он тяжело дышит и выглядит встревоженным, но голубые глаза сияют. Машет рукой — и только сейчас замечаю у него в пальцах какие-то карточки.
— Загадка Зевса. Он пригласил нас на свои игры, сегодня, на футбольном поле.
— С какого чёрта ему понадобились его игры? — хмурится Хайдес.
Герм чешет затылок с видом виноватого:
— Возможно, мы с Теной его подуживали… — Прежде чем Хайдес успевает отругать, он поднимает ладони. — Нам было любопытно, окей? Он хвастался, что его игры загонят нас в угол, а мы все знаем, что Лайвли любят играть.
Часть меня любопытствует, часть уверена: сейчас не время играть друг с другом.
— Кого он позвал? — спустя миг спрашивает Хайдес.
— Тебя, — отвечает. Указывает на себя: — Меня. — И на меня: — Хейвен. Геру. Посейдона. Ареса. Афину. Лиама. По крайней мере — в сами игры.
Я хмурюсь:
— То есть…
— Он позвал смотреть всю школу: у нас будет публика, похоже, — подтверждает мои опасения.
Поле для футбола ломится от студентов. Кажется, пол-Йеля высыпало сюда сегодня ночью, чтобы посмотреть на игры Зевса. Впрочем, на их месте я бы тоже пришла.
У входа на поле — двое мужчин в костюмах, с каменными лицами. Они преграждают нам путь, как только мы с Гермесом, взявшись под руки, пытаемся пройти.
— Прежде чем войти… — говорит левый незнакомец. — Вот. — Он достаёт из заднего кармана два бордовых прямоугольника. Правый подаёт две ручки. На каждой карточке напечатан вопрос: Чего ты больше всего стыдишься?
— Это что значит? — спрашивает Гермес у вышибал.
— Это «вступительный взнос» за вечер, — отвечает тот же, что дал нам карточки. — Любой, кто входит, чтобы играть или просто смотреть, должен ответить на вопрос. Всё анонимно, но секреты будут вывешены вон там, среди людей, — кивает себе за спину.
Я встаю на носки, чтобы разглядеть, и Гермес тоже смещается — понять, о чём речь. По краям поля стоят пробковые стенды, усеянные бумажками. Люди останавливаются и читают анонимные признания.
Чья-то машущая рука, куда ближе, перехватывает моё внимание. Это Лиам. Рядом с ним — Афина, Гера, Хайдес и Арес. Но больше всех «виден» Посейдон: на нём неоново-жёлтая футболка с осьминогом и бермуды, которые, боюсь, вообще плавки. На ногах — неизменные шлёпанцы. Понятия не имею, как ему не холодно и как он умудряется оставаться великолепным даже в наряде «одевался на ощупь».
— Они уже ответили, — бормочу. — Давай и мы, пока не перегородили очередь.
То, чего мне стыднее всего. Это так просто — и так больно, что на мгновение хочется вернуть ручку и уйти. Вместо этого я глубоко вдыхаю и пишу.
Протягиваю карточку мужчине передо мной — он опускает её в чёрный пакет. Кивает в сторону прохода:
— Добро пожаловать, приятного вечера.
Я смотрю на Гермеса. Он стоит спиной и изо всех сил прячет, что пишет. Заметив мой взгляд, едва вздрагивает и торопливо выводит последнее слово. Тоже сдаёт билетик лицом вниз и берёт меня за руку.
Я не успеваю задать ни одного вопроса — он уже тащит меня к своей безумной семье и Лиаму. Настроение у всех неважное. Нас приветствуют, но разговоры никто не заводит.
— Нервничаете? — спрашивает Гермес, гораздо спокойнее, чем минуту назад.
Хайдес кивает вперёд. Мы с Гермесом оборачиваемся — и у меня сразу пересыхает горло. В дальнем конце поля — небольшой приподнятый подиум, с двумя прожекторами, нацеленными на него. На нём — девять стоек с микрофонами.
— Девять микрофонов, — проговариваю машинально. Потом спохватываюсь: — Нас восемь. Зевс тоже играет?
— Нет, он никогда не участвует как игрок, — отвечает Гера. Что-то в её лице даёт понять: она уже догадывается, кто девятый.
— Мне это очень не нравится, — продолжает Хайдес.
Арес же, кажется, вместе с Лиамом — единственный, кому всё до лампочки. Он наклоняется к груди Хайдеса и касается воротника его чёрной рубашки:
— Ты забыл её застегнуть, — поддевает. — Или решил, что такой вырез в тренде?
Рубашка расстёгнута почти до пупка, обнажая большую часть гладкой груди. Хайдес не ведётся. Упирает подушечку указательного в лоб Ареса и отталкивает.
— Добрый вечер всем, — раздаётся голос в микрофоне. Зевс на сцене, в своём обычном чёрном пальто, но под ним я различаю строгий костюм. В свете прожекторов и над нами он ещё красивее. На фоне мрачного неба он выглядит так, что если бы сверкнула молния, я бы и правда засомневалась, человек ли он, а не настоящий Зевс, спустившийся на землю.
— Игры начнутся через несколько минут.
— Почему вы просто не скажете, в чём суть, и не покончите с этим? — срывается Хайдес, обращаясь к Гере, Посейдону и Аресу.
Посейдон ёрзает, перекатываясь с пятки на носок:
— Честно говоря, мы не знаем.
— Что? — одновременно выкрикивают Афина и Хайдес.
Гера глядит на сцену, покусывая ногти.
— Он сказал, что придумал новую игру, специально для Йеля. Станфордские мы знаем, а эти — нет. — Она куда нервнее нас. И от этого в груди крепче сжимается тревога… и вместе с тем распускается любопытство. Со мной явно что-то не так.
В конце концов решаю отвлечься. Беру Лиама под руку.
— Пойдём почитаем секреты наших, а потом подойдём к сцене.
Мы делаем едва два шага, как Гермес встраивается слева и сцепляет локоть с моим:
— И куда это вы без меня?
Мы втроём подходим к ближайшему пробковому стенду. Герм и Лиам сразу расходятся в разные стороны. Я остаюсь посередине — разрываюсь между желанием прочитать чужие секреты и оставить людей в покое. Когда повесят и мой — как я буду себя чувствовать, зная, что его читают? Хоть он и анонимный.
Я уже тянусь за бумажкой, когда голос Зевса гремит над полем:
— Прошу приглашённых игроков выйти ко мне.
Мы сразу возвращаемся к остальным. Хайдес становится рядом, не касаясь, и ждёт, пока я тронусь. Идёт тенью следом — и пусть ему даже не приходит в голову оставить мне «пространство»: сейчас это последнее, чего я хочу.
Все вокруг затихают и провожают нас взглядами, пока мы проходим сквозь коридор в толпе. Ни один студент не мешкает, чтобы нас пропустить, и ни один не упускает шанса смотреть — с любопытством и тайным удовольствием. Я знаю, что они ждут момента, когда одного из Лайвли публично унизят — как унижали их самих.
Мы выстраиваемся на сцене в линию, каждый — у своей стойки. Зевс снимает пальто, остаётся в костюме. В нагрудном кармане — бордовая роза. Мозг мгновенно проводит ассоциацию — и так же быстро отбрасывает, чтобы меня не накрыло.
— Добро пожаловать на Игры Богов, — провозглашает Зевс, обращаясь к публике. В ответ взрывается хор криков. — Игра называется: «Нектар богов и яд людей». А вот… — Он указывает на нас. — Наши участники.
К своему ужасу, я получаю подтверждение тому, что мелькнуло у меня в голове пять секунд назад. Мужчина, который у входа раздавал карточки, стоит у подножия сцены и передаёт Зевсу чёрный пакет. Тот благодарит коротким кивком.
— Мы ведь все чего-то стыдимся, верно? — Зевс обращается к толпе. Его присутствие завораживает: он умудряется перетянуть внимание с кузенов, которые годами были главной достопримечательностью Йеля. — Секреты, которые мы никогда не скажем вслух даже одному человеку, мы вдруг способны вывесить на доске — под взглядами сотен студентов — если это анонимно. Секреты — это нектар богов, маленькие человеческие грехи, на которые божествам приятно смотреть, и яд людей, потому что они способны навсегда разрушить отношения.
— Если это то, о чём я думаю… — бурчит Хайдес. — Я схвачу его за волосы и протащу по всему футбольному полю.
— Вот здесь, — Зевс повышает голос и встряхивает в воздухе чёрный пакет, — хранятся секреты братьев Лайвли, готовые быть раскрытыми только для вас. Но мы сделаем всё ещё интереснее и сыграем в одну игру — с деньгами на кону. — Он оборачивается и кивает Лиаму. — И Лиама Бейкера — тоже.
Кто-то в толпе хихикает.
Я бросаю взгляд на кузенов. И Посейдон, и Гера с Аресом выглядят встревоженными.
Я подаюсь к микрофону:
— Кто девятый участник?
— Я. Голос доносится из-под сцены. И он — странно знаком. К нам приближается каштановая шевелюра; её обладатель хватает свободную стойку и наклоняет её, как рок-вокалист перед номером:
— Тем, кто, к сожалению, меня не знает… Я Дориан Лайвли. Или, как меня зовёт моя сумасшедшая семья, Дионис.
Он не объясняет ни куда пропал на прошлых неделях, ни что делал, ни почему объявился именно ради этой дурацкой игры.
Зевс не выглядит довольным при виде брата, но шоу должно продолжаться. А он — ведущий.
— Каждый секрет стоит десять тысяч долларов. Но забрать их сможет только один. — Обращается к нам: — Кто из вас вслух, перед всеми, признается в своём секрете, тот становится Игроком. Правила просты: по очереди я буду зачитывать секрет из пакета, а Игрок должен назвать, кому он принадлежит. Если верно — автор выходит вперёд, признаётся, и Игрок забирает его десять тысяч. Если нет — настоящему автору можно молчать, он в безопасности.
У меня отвисает челюсть. Помимо кузенов Лайвли, остальные гудят возмущённо, перекидываются недобрыми репликами. Я же слишком потрясена, чтобы вмешаться. Зевс сыграл нечестно. Но мы должны были догадаться сразу.
Записки на стендах — на белой бумаге. Нам он дал бордовые.
— Извините, мистер Зевс, а если Игрок угадает, а автор не захочет признаваться? — спрашивает Лиам.
Зевс указывает на него, довольный:
— Человек, который раздавал вам бордовые карточки, вас знает и записал ваши имена, когда принимал признания. Так что, если соврёте, я раскрою ложь, а банк удвоится: Игрок получит двадцать тысяч.
Гермес протестует всё громче. Среди нас он выглядит самым обеспокоенным.
— Хейвен, нет. — Пальцы Хайдеса сцепляются с моими. Это не ласка, это попытка удержать. — Нет.
Он уже понял, что играть хочу я.
— Почему нет? Что бы я ни сделала — секрет всё равно раскроют. Мой, кстати, легко узнаётся. Значит, мне лучше признаться самой и хотя бы попытаться выиграть деньги.
Он знает, что в этом есть смысл, и потому его губы остаются приоткрыты — сказать нечего.
Стоит мне поднять взгляд на Зевса, он уже смотрит на меня. Он не так уж меня знает, но считал моё намерение. Я киваю, он отвечает тем же, указывая на мой микрофон. Другой рукой просит тишины.
— О чём ты больше всего стыдишься, Хейвен Коэн?
Я прочищаю горло. Смягчить признание невозможно, поэтому — прямо:
— Иногда я думаю: если бы мой отец умер, его долг бы списали — и мне стало бы легче жить.
Волна стыда заставляет опустить голову и не встречаться с чужими взглядами. Между равнодушием и избеганием попадаются и такие, кто смотрит на меня с такой злостью, что я чувствую себя униженной.
Папа сделал для нас много, и каждый день я жду звонка из полиции — что его нашли. Я благодарна ему за всё, что он пытался сделать для меня и Ньюта, и всё равно, вспоминая, как мы жили в бедности, не могу отогнать самые чёрные мысли. От них меня тошнит — от самого себя.
Зевс аплодирует. Не знаю — моему непреклонному взгляду или тому, что я сказала это твёрдо.
— Теперь встань спиной к публике и посмотри в лица тем, чьи секреты предстоит раскрыть.
Я делаю, как он велит. От меня до Хайдеса и остальных — метров два с небольшим, достаточно, чтобы загнать всех в неловкость. Зевс роется в пакете и вытаскивает мою карточку. Показывает семье — и бросает на пол, чтобы вытащить следующую.
Он читает молча секунд десять, затем смачивает губы:
— Для удобства я буду склонять всё в женском роде. На карточке стоят звёздочки. Так что, Хейвен, имей в виду — это может быть как парень, так и девушка.
Я киваю.
— «Я радуюсь, когда вижу чужие страдания. Не самой боли, а тому, что мне плохо каждый день — и видеть, как кто-то чувствует ту же боль, меня утешает».
Даже если бы стойка Ареса не изменилась так резко, я бы всё равно назвала его. Он для меня — как открытая книга.
— Арес.
Он замирает, сцепив пальцы на уровне живота. Задирает подбородок — картинно, будто несокрушим.
— Верно.
Пока Зевс тянется за новой карточкой, я краем глаза вижу, как Гера гладит Ареса по спине. Что-то шепчет — и по её мягкому лицу ясно: это слова поддержки.
Зевс вытягивает бумажку, проходит вдоль нашей линии туда-сюда и читает:
— «Однажды я собрал чемоданы, чтобы уехать из Йеля вместе с братьями — и оставить её здесь. Только чтобы защитить. Мы бы придумали план, как избавиться от отца, и больше не вернулись бы. Так она была бы в безопасности».
За моей спиной — мёртвая тишина.
— Хайдес, — шепчу я и ловлю его взгляд.
Он не стыдится. Смотрит в упор, дерзко, уверенно. Мгновение — и передо мной снова тот парень из западного крыла, сентябрьского дня.
— Нет, это не я.
Я не скрываю удивления. Я же была так уверена…
— Он врёт. Это он, — спокойно срывает маску Зевс. — Удваиваем. Двадцать тысяч.
Когда Зевс снова лезет в пакет, Хайдес едва улыбается и подмигивает мне. Он просто хотел удвоить мне выигрыш.
Но в голове повторяется признание. Он действительно почти уехал. И правда был готов бросить меня здесь без слова? Он думал, что так сделает меня счастливее? Что так будет проще?
Вдруг деньги, игра, остальные секреты перестают интересовать.
Я подхожу к Хайдесу ближе:
— Ты правда так сделал? Уехал бы, оставив меня здесь?
Его кадык опускается. Он кивает — но я хочу услышать это вслух.
— Почему?
Кончик его языка скользит по верхней губе:
— Потому что я не знаю, как защитить тебя от моего отца. Потому что я бы отдал за тебя жизнь, Хейвен, буквально. Но единственный способ помочь — войти в лабиринт вместе с тобой. А это единственное, на что я, кажется, не способен.
Он прячет взгляд, смущённый. Вот чего он стыдится больше всего.
Я беру его лицо в ладонь и большим пальцем провожу по гладкой коже:
— Тебе не нужно отдавать за меня жизнь. И не нужно идти со мной в лабиринт. Я никогда тебя об этом не просила, не попрошу и не хочу. Ровно так же, как не хочу, чтобы ты уходил, решив, что так меня защищаешь. — Голос ломается. — Ты только сделаешь больно. Очень, Хайдес. Ты меня убьёшь.
Он это слышит — и сожаление перекошивает шрам. Он тоже берёт моё лицо, тянет к себе, и наши лбы сталкиваются.
— Хейвен…
— Поклянись, что больше никогда так не сделаешь. Поклянись, что даже думать об этом не станешь, — прошу я.
Он закрывает глаза, его губы едва касаются моих — короткой тенью поцелуя:
— To orkízomai, Persefóni mou.
Мне не нужна перевод. И повторять просьбу не нужно. Я верю.
Зевс картинно кашляет, отводя микрофон:
— Мы можем продолжить или хотите показать нам ещё пару мелодрам? Осталось пять признаний.
Хайдес не отпускает меня, и я умоляю его взглядом — не отпускай. Я бы сейчас ушла со сцены вместе с ним, заперлась в комнате и лежала бы у него на груди часами, игнорируя обязанности и всё, что грозит раздавить нас сверху.
Есть большая разница между тем, что вот-вот рухнет, и тем, что уже рухнуло. Парадоксально, первое хуже. Когда на тебя уже упало — тебе больно, и ты смиряешься, что не спасти, не починить. А когда каждый день живёшь под его тенью, не зная, когда обрушится, — тебя пожирает тревога каждую секунду. Я так живу уже месяцы. Жду, как стометровый небоскрёб рухнет мне на голову и придавит плитами. Он завис надо мной, позволяет ходить в его тени, чтобы я помнила: рано или поздно я стану его.
— «Я чувствую что-то к одному из членов своей семьи». Как думаешь, кому это принадлежит, Хейвен? — тем временем продолжает Зевс.
В толпе поднимается гул, но и на сцене все не остаются равнодушны. Я — первая. В одно мгновение забываю про признание Хайдеса.
Лайвли переглядываются; видно, каждый пытается прикинуть, к кому это можно привязать. Кто испытывает чувства к кому-то из семьи?
Жгучее желание узнать, чьё это, бьёт меня, как пощёчина.
Я не угадаю наверняка — могу лишь ткнуть пальцем в небо. Вероятность не на моей стороне, но выбора нет. Зевс ждёт ответа. Один он остаётся безликим.
— Не знаю… Афина? — выпаливаю, не подумав.
Она резко мотает головой, ничуть не довольная моим выбором.
Гермес разводит руками, делая шаг вперёд:
— Ребята, серьёзно. Кто, чёрт возьми, это написал?
— Нам только инцеста в семье не хватало, — комментирует Лиам.
Прежде чем они разболтаются и сорвут игру, Зевс вытягивает новую карточку и обрывает всех. Затем поворачивается к зрителям и тоже просит тишины.
Начав читать, он явно мрачнеет. Что там ещё такого? Он хватанул воздух — и я понимаю: там слова, которые нельзя озвучивать перед сотнями студентов.
Он подходит ко мне ближе, отводит микрофон и шепчет:
— «Я убила свою первую любовь».
Сердце у меня спотыкается. Сначала я боюсь, что ослышалась. Я уже собираюсь попросить повторить, когда в кармане джинсов вибрирует телефон. Я вытаскиваю его, сомневаясь: номер незнакомый.
— Алло?
— Добрый вечер, это Хейвен Коэн? — женский, взрослый голос.
Хайдес отодвигает микрофон, чтобы мой разговор не ушёл в зал.
— Да, это я. Кто говорит?
— Мы звоним из больницы Йель–Нью-Хейвен насчёт вашего брата, Ньюта Коэна. — Я вздрагиваю так, что перехватывает дыхание. — Вы могли бы подъехать как можно скорее? Ньют вышел из комы.