НАРИСОВАТЬ ДОМ
О судьбе Кроноса ходит множество легенд:
по одним — он стал царём мира по ту сторону обитаемых земель,
по другим — его увезли на Туле и погрузили в волшебный сон.
Есть и те, где он заключён в недрах Земли.
Я почти уверена, что у меня открыты глаза, но мир всё ещё расплывается. Цвета сначала тусклые, потом насыщаются; размытые контуры наконец-то складываются в очертания.
Лицо. Оно смотрит на меня.
Две серые радужки и губы, которые я помню на ощупь. Облегчение такое, что я даже не даю себе прийти в себя. Рывком тянусь вперёд и обвиваю Хайдеса руками за шею. Он прижимает меня к себе. Мы замираем — две раненые жизни, пытающиеся дать друг другу хоть крошку утешения. И этого мало.
— Хайдес… — шепчу. — Прости меня. Боже, прости… Прости, прости… — Я повторяю это сколько-то раз; сглатываю слова — то ли от сонной одури, то ли ещё от шока.
Мы держим друг друга бесконечно долго. Хайдес не произносит ни звука, я даже дыхания его не слышу. Он окаменел в некой видимости спокойствия — и это пугает больше, чем его слёзы, когда умерла Афродита.
— Нас осталось трое, — шепчет он мне в ухо голосом ребёнка, который увидел слишком много ужаса. — Только трое. Мы потеряли ещё одного. Я потерял ещё одну свою часть. Хейвен, как мне? Как мне теперь?
Я бы сжала его ещё сильнее. Я бы сказала правильные слова. Я бы утешила. Ничего из этого я сделать не могу.
Ему так больно, что он даже не плачет. И моё сердце, уже разбитое, крошится дальше; осколки вонзаются в меня изнутри, распарывая всё. Кажется, я могу прямо сейчас вытошнить всю кровь.
Вид его в таком состоянии рождает ещё одну мысль:
— Где Герм и Афина? Как они? Что произошло? Сколько я была без сознания?
Хайдес ослабляет объятие. Лицо пустое, волосы растрёпаны, кожа бледнее обычного.
— Не знаю. Как только ты упала, я тебя подхватил и сразу сюда. Доктор Куспиэль тебя осмотрел и сказал, что это обморок на нервной почве. Я сидел с тобой, кажется, час — пока ты не очнулась. Внизу, в бальном зале, был бедлам. Игру прервали. Твой отец жив.
В горле сухо. Тянусь ладонью к яремной впадине — Хайдес тут же считывает жест. Тянется к тумбочке, берёт стакан воды. Вкладывает в мои пальцы — он полный до краёв. Я осушаю его в три глотка.
— Кронос был не в себе, — продолжает он. — Никогда его таким не видел… — он дёргается. — Орал без остановки, а Рея укачивала Аполлона, как младенца. Когда приехали медики, она их чуть не прикончила — хотела удержать тело сына у себя. В итоге вмешались наши кузены и помогли её увести.
Меня пронзает нелепая мысль: если Рея выстрелила Кроносу в ногу, когда умерла Афродита, то что она сделает сейчас?
Снаружи грохочет — мы оба вздрагиваем на кровати. Я косо смотрю на стеклянные двери балкона. Надвигается гроза. Небо — тяжёлая серая масса, кроны деревьев выворачивает порывами, будто ветви вот-вот оторвёт.
И посреди этого хаоса я его вижу. Гермес. Он стоит, повернувшись к распахнутым дверям спиной, сгорбившись, задрав голову кверху. Неподвижен — как мраморная статуя.
Я слетаю с постели. Ноги не слушаются: подкашиваются, как только ступни касаются пола. Чьи-то руки подхватывают меня раньше, чем я падаю. Хайдес. Удерживает за талию, прижимает к себе.
Слёзы уже подпирают. Я твержу себе — не плакать. Мне нужно к Гермесу и держаться для него. Мне нужно перестать цепляться за Хайдеса — у него похороны ещё одного брата. Жертва тут не я. Я должна взять их боль и не бросать на них свою.
— Осторожно, любовь, — шепчет Хайдес.
Он отпускает только когда я киваю: равновесие вернулось. Но всё равно берёт меня за руку и ведёт — готов перехватить, если я снова потеряю опору.
Ручку нажимаю я. Гермес не двигается. Ни малейшего признака, что он нас услышал — хотя наверняка слышал. Даже когда я встаю перед ним и кладу ладони ему на плечи — не смотрит.
Его голубые глаза уткнуты в дальнюю точку. Он не плачет — как и Хайдес.
— Маленький Герми? — зову тихо.
Он вздрагивает так резко, что я пугаюсь и отступаю. Осознав, кто перед ним, хватает меня за руки и втягивает к себе.
— Прости, прости, не уходи, я не хотел тебя напугать.
Я улыбаюсь чуть-чуть.
— Я никуда не уйду, не бойся.
Гермес ищет глазами Хайдеса. Тот — за моей спиной, я отхожу: им нужен их момент. Братья обнимаются. Вцепляются друг в друга отчаянно.
— Любовь, — зовёт меня Хайдес.
— Да? — торопливо проглатываю слёзы. К счастью, они делают вид, что ничего не заметили.
— Что ты там стоишь одна? Иди сюда, — подхватывает Гермес.
Они расходятся, оставляя мне между собой место. Я мнуся.
Лица их на миг теплеют, и боль будто уходит на второй план.
— Ты член семьи. Тебе не нужно отходить в сторону, — уверяет Герм.
Я не успеваю услышать окончание — уже двигаюсь и ныряю к нему в объятия. Утыкаюсь лицом ему в грудь, обнимаю за талию. Его ладони гладят мне спину — сверху вниз; он закапывает лицо в мои распущенные теперь волосы.
— Мне жаль, — повторяю и ему. — Так жаль. Я никогда не думала, что он задумал такое. Никогда.
— Никто из нас не мог предвидеть, — отвечает Герм — серьёзный, как я его ещё не видела. — Этот псих всё провернул один. Ничего у нас не спросил. Не выходил на связь. Сначала едва не повесил нас понарошку и заставил поверить, что он предатель, а потом просто исчез — пошёл готовить собственную смерть. Сраный идиот… — его прерывает рыдание. Злиться до конца он не может.
— Где Тена? — спрашивает Хайдес. — Надо пойти проверить.
Гермес хватает его за запястье:
— Нет. Она у себя. Я видел, как она швыряла всё, что попадалось под руку. Попробовал подойти — зарычала. Она в ярости, Хайдес. Никого не хочет видеть.
— Её нельзя оставлять одну, — упирается Хайдес, сжав челюсть. За его спиной небо будто подыгрывает настроению: вспышка молнии вычерчивает его профиль.
— Не все проживают боль одинаково, — отсекает Герм.
На этом спор иссякает.
Гермес отлипает от меня, но вместо того, чтобы разомкнуть контакт, цепляет мизинец за мой.
Тянет к низкой стенке, садится. Я — рядом. Он молчит. Снова где-то уходит в себя.
Хайдес мягко стукает пальцем по его плечу:
— Герм, тебе бы лечь и попросить у Куспиэля капли для сна. Нам всем они нужны. Уже почти шесть утра.
И, к моему удивлению, тот кивает:
— Надо бы. Надо бы поспать. Я так устал… — вздыхает. — Но хочу остаться с вами. Не хочу быть один.
Мы с Хайдесом переглядываемся — понимаем друг друга без слов. Я и говорю:
— Тогда иди в мою кровать. Она достаточно большая для троих. Мы сейчас придём. Поспим вместе.
Гермес вскидывает голову:
— Серьёзно? Я не помешаю?
— Ты всегда мешаешь, — подначивает Хайдес, тщетно пытаясь его развеселить.
Гермес тянется ко мне и чмокает в щёку — едва-едва.
— Спасибо, Маленький рай. — И Хайдесу: — Тебе тоже чмок?
— В постель, ради всех богов, — указывает Хайдес на распахнутые двери.
Чем дальше он отходит, тем тяжелее становятся его шаги — будто жизнь понемногу покидает тело.
Хайдес опускается рядом со мной. Вытягивает длинные ноги, запрокидывает голову. Начинается дождь. Его лицо — за линией навеса, на кожу падают капли. Некоторые садятся на губы, и он слизывает их кончиком языка.
— Как ты рисовала дома в детстве? — внезапно спрашивает. — Я чертил три стороны квадрата, а потом соединял две наклонные линии — это крыша.
Я теряюсь на секунду:
— Да, и я так. Детские простые рисунки — без деталей.
— Дом, когда мы дети, состоит из пяти линий. Вот так. И всё. Мой дом всегда был из пяти штрихов: я, Афродита, Гермес, Афина и Аполлон. Мы построили простой дом и сделали его семейным. А теперь нас трое… это уже не дом. В рисунке не хватает линий. Понимаешь? Его больше нет. — Он говорит спокойно, идеально логично, без эмоций. — У нас его отняли.
Мы молчим.
— Не могу поверить, что он умер, — говорит Хайдес.
— Не могу поверить, что он нашёл в себе смелость забрать свою жизнь, лишь бы не отнимать у меня отца или у тебя… — добавляю. — Я бы никогда не хотела…
— Я тоже. Я был готов умереть, лишь бы вы все остались живы.
— И я.
Наши взгляды встречаются.
— Это потому, что мы два идиота, Хейвен.
Пожимаю плечами. Я бы нас так не назвала.
— Я бы сказала, мы просто слишком любим — и точка.
Он переплетает свои пальцы с моими.
— Я старший брат. Я должен быть сильным для них. И, честно, кажется, я ещё не понял, что Аполлон умер. Не укладывается в голове. Думаю, у меня всё ещё шок.
Я опускаю голову ему на плечо и закрываю глаза. Хотела бы и сама быть в шоке. Потому что Аполлон выстрелил, пока обнимал меня. Он умер у меня на руках. Соскользнул безжизненным — и я ничего не смогла сделать. Только смотреть. Только испачкать руки его кровью. Руки сейчас чистые, но в худших кошмарах я буду видеть их красными.
Я снова и снова прокручиваю сцену в голове. Раз, два, три, четыре, пять. Я снова слышу выстрел и вижу, как Аполлон оседает. Сердце лупит быстрее, воздух режет — хотя ветер треплет мне волосы и гонит по коже мурашки.
Я это переживаю заново.
Столько раз, что возвращаюсь назад во времени. За пару секунд до того, как он нажал на спуск. Аполлон просунул руку в мою тунику. Там был карман. Похоже, у каждой туники был.
Я вскидываюсь. Этого мало — я вскакиваю на ноги от внезапного озарения. На мне уже не туника, а шерстяной свитер и спортивные штаны, кажется, из вещей Хайдеса.
— Хейвен? Что случилось? — встревоженно спрашивает он.
— Где белое одеяние, в котором я была на балу? Где оно? Хайдес, где? — слова путаются, но он понимает.
Он указывает на спальню:
— Сложено и лежит на раковине в ванной. Зачем?
Я срываюсь с места, не отвечая. Гермес уже в кровати, под одеялом, спиной к нам. Если и слышит меня, повернуться не успевает. Я распахиваю дверь ванной и щёлкаю первой попавшейся лампой.
Белая ткань там, где сказал Хайдес. Даже сложенную её выдают кровавые капли. Кронос был прав: на этом полотне кровь светится особенно ярко. Меня передёргивает, к горлу подкатывает.
Его хриплый голос, просивший прощения. Его глубоко-зелёные, добрые глаза. Его жертва.
— Любимая, что там? — шепчет за спиной Хайдес, не прикасаясь — боится меня спугнуть.
— Аполлон что-то положил в карман туники. — Я не могу сглотнуть.
Просить Хайдеса порыться в этом я не могу. Не смогу так с ним поступить. Я глубоко дышу и подхожу. Касаюсь испачканной ткани, будто от сильного нажима она может рассыпаться в пыль, и запускаю пальцы в внутренний карман. Сразу нащупываю что-то. Бумага.
Вытаскиваю запечатанный конверт. Когда показываю его Хайдесу, лицо у него нечитаемое. Кадык судорожно дёргается.
Открываю, дрожащими руками. Письмо, чёрные чернила на ослепительно белой бумаге. Я тяну его к Хайдесу — он отходит, качает головой:
— Это для тебя. Сначала прочитай сама — потом решишь, можно ли и мне.
Я не теряю ни секунды.
Дорогая Хейвен,
если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет. Первое, что ты должна знать: меня это устраивает — значит, ты жива.
Второе — я тебя люблю.
Ты поселилась в моём сердце пятнадцать лет назад и так оттуда и не вышла. Я никогда о тебе не забывал — ни на миг. И потому, что я знал: те напитки, что нам давали в детдоме, коверкали наши воспоминания и восприятие. Я пил их — а потом, вернувшись в комнату, вырывал. Хотел рассказать вам, но мне казалось, что так лучше: чтобы ты, Хайдес и остальные дети забыли тесты и их жестокость. Иногда мне до сих пор снятся те подземные часы. Иногда думаю, что стоило выпить настой из цветов лотоса и позволить, чтобы всё стёрлось.
Я не мог убить брата. Это самый любимый мной человек на свете. И я не мог убить твоего отца, потому что ты — второй самый любимый.
Отвлечь Кроноса от игры, убив себя, — был единственный выход. В каждом деле есть лазейка. Всегда. Если мы её не находим — значит, пока не готовы принять. Я смирился. С той самой минуты, как Кронос сказал, что хочет устроить.
Прости меня — за всё. Если начать перечислять, за что именно я должен просить прощения, это письмо не кончится никогда.
Если во мне осталась крупица твоего доверия, потрать её на эти слова: я никогда не был Минотавром — и тебе нужно доверять ему. Не дай себя обмануть.
Ты выйдешь из лабиринта живой. Выйдешь первой. Я уверен. Ты будешь упряма, импульсивна и безрассудна — но ты сильная. Сильнее меня, сильнее Кроноса. Ты потрясающая женщина, и я не дождусь, когда твоя подлинная жизнь начнётся по-настоящему. Пусть счастье найдёт тебя, прижмётся и больше никогда не отпустит.
Больше всего — я хочу, чтобы вы с Хайдесом были счастливы вместе.
Прошу только о двух вещах, Хейвен: позаботься о моих братьях. Будь тем самым лучшим другом для Гермеса, которым ты уже была. Будь той подругой, в которой Афина не признаётся, что нуждается. Будь тем бесстрашным, чистым любовным светом, которым ты всегда была для Хайдеса. И хорошенько пни Кроноса под зад.
Желаю тебе стакан воды, полный до краёв, аж чтоб переливался через край. Возьми его и утолись. Береги себя.
С бесконечной любовью,
Аполлон.
P.S. Я написал, что не могу перечислять, за что прошу прощения, но вот это стоит отметить.
Прости, что мне пришлось инсценировать свою смерть. Мне нужно, чтобы Кронос думал, будто я мёртв. Только так мы с Гиперионом и Тейей сможем помочь тебе в лабиринте и убить его.
Не делись этим ни с кем, пожалуйста. (Ну, разве что с Хайдесом. Я знаю, ты от него ничего бы не утаила.)
Скоро увидимся.
Письмо выпадает у меня из рук. Глаза застилают слёзы — его слова разом подняли всё. Я уже не понимаю, что чувствую. Мне всё ещё больно — будто он умер. Я злюсь. Я счастлива. Я ошеломлена любым планом, который он затеял. Я…
— Читай, — велю Хайдесу. Он должен знать. Аполлон дал разрешение. Я должна подарить ему то облегчение, что чувствую сама, даже если вслед за ним у него поднимется ярость куда сильнее моей.
Я возвращаюсь в спальню — будто рассчитываю увидеть там его: живого, на ногах, смеющегося над нами.
Но там только Гермес. Кажется, он уснул: грудь ровно поднимается и опускается. Я зову шёпотом — не отвечает.
Я оглядываюсь. В иной раз я бы рванула под ливень и молнии — искать Аполлона в каждом уголке острова.
И тут взгляд цепляется за пустяк, ещё миг назад — незначительный.
Стакан на тумбочке. Я осушила его в три глотка.
Сейчас он снова полон до краёв. И это точно не Гермес. Кто-то заходил в комнату, пока мы сидели на террасе?
Тихий голос в голове шепчет мне ответ. Это был Аполлон. Я готова ручаться.