СЕМЬ ЖЕРТВ
Ариадна, дочь критского царя Миноса, влюбилась в Тесея.
Она помогла ему убить Минотавра и бежать из лабиринта благодаря знаменитой красной нити — и в итоге сбежала вместе с ним.
Добравшись до Наксоса, самого большого острова Киклад, Тесей бросил её — оставил там, грустную и одинокую, пока не пришёл Дионис. Отсюда выражение «piantare in (N)asso» — «бросить, покинуть кого-то», ровно как Тесей поступил с Ариадной.
Когда я открываю глаза, сразу понимаю, что-то не так.
Первое, что вижу, — тёмное небо над собой. Развожу руки и ладонями понимаю: лежу на траве.
Да, с этим определённо что-то не так. Помню, как отключилась на руках у Хайдеса, когда он нёс меня в медблок. Помню, как вышла из лабиринта — живой, хоть и последней. Кронос победил. Кронос… мои игры… он покончил с собой.
Я рывком сажусь — от резкого движения кружится голова, но я упираюсь ладонями в землю и выравниваю дыхание.
Смотрю вокруг. И сердце пропускает два удара.
Я всё ещё в лабиринте.
Там же, где встретила Рею, моего отца и Минотавра. Только теперь здесь никого нет.
Если приглядеться, сам лабиринт тоже изменился. Живые изгороди облетели — на них больше нет красных цветов. Трава, из которой они сплетены, почти высохла.
Я трогаю лицо, вспоминая мачете, которое полоснуло меня справа, когда отец ударил. Боли больше нет. Пальцы скользят по ровной, целой коже. Разреза нет. Как такое возможно?
Позади что-то шуршит. Чьи-то шаги по траве.
— Проснулась, — говорит голос.
Я оглядываюсь — и вижу, как фигура обходит меня полукругом и выходит вперёд. Это Аполлон. В строгом костюме, с длинными каштановыми волосами, распущенными по плечам.
Выражение у него страшит меня. Не потому, что злое или жёсткое — наоборот: он боится меня.
— Что я здесь делаю? — спрашиваю почти шёпотом.
Он колеблется. Замечаю: за спиной он что-то прячет.
— Ты здесь ради игры, Хейвен.
Словно он заговорил на другом языке.
— Прости, не поняла.
— Ты из лабиринта никогда не выходила.
Я уставляюсь на него, ожидая, что он скажет, будто шутит. Но секунды идут, и Аполлон ничего не добавляет. Я срываюсь на смех — истеричный, от паники и неверия. Это розыгрыш. Так не бывает. Я помню всё, что сделала в лабиринте. Помню маски, красные цветы, бег по вершинам изгородей, огонь, отца-предателя… Всё.
Аполлон показывает куда-то у меня за спиной, и я смолкаю, оборачиваясь. Вход, через который я сюда заходила, — не тот, первый, фальшивый, что виден снаружи, а узкий коридор из живой изгороди, через который я прошла.
— Смотри вниз, — подсказывает он.
Опускаю взгляд. Из-под кустов стелется слабое марево, держа уровень вровень с землёй; оно и обвивалось у меня вокруг ног.
— Каждый, кто участвовал в игре лабиринта, был под наркотиком, — Аполлон напоминает деталь, до обидного важную. — Этот дым у земли снова сделал своё дело. Пусть он и низко, дозы галлюциногена хватает, чтобы тебя унесло.
Я резко мотну головой и, пятясь, отползаю подальше от входа.
— Нет, это неправда. Я уверена в том, что пережила здесь. Ты был Минотавром и помог мне сбежать, мы взобрались на изгороди! Я выбирала, кому верить — тебе, отцу или Рее. Отец хотел меня убить, поэтому Кронос вогнал в него твой мачете. Кронос вышел первым, но я придумала Игры Артемиды и заставила его покончить с собой. Всё было именно так, я помню это чётко!
Аполлон смотрит с сочувствием. И снова — не может спрятать страх. Почему он боится меня?
— Когда ты вышла из коридора, ты уже была под дурманом, Хейвен, — вздыхает он. — Твой мозг, должно быть, дорисовал Рею и Крио — они сюда не входили. Скорее всего, ты всё это время разговаривала одна. И на изгороди ты не взбиралась. — Он выговаривает слова медленно и осторожно, будто я могу сорваться. — Ты потеряла сознание, не успев уйти отсюда. Всё, что случилось, ты вообразила.
— Нет! Отец ударил меня мачете по лицу, вот здесь!
— Если так… почему у тебя нет раны, Хейвен?
Я раскрываю рот. Воздуха не хватает. Я хватаю его ртом и пытаюсь дышать носом.
— Этого не может быть…
Отчаяние накрывает с головой — такое сильное, что впервые в жизни мне хочется выйти из игры. У меня импульс вскочить и снова броситься к выходу.
— Игра только началась, Хейвен, — возвещает Аполлон. Он выносит руку из-за спины: в ней — маска быка. — И Минотавр здесь — ты.
Я не могу шевельнуться. Будто все мышцы в теле атрофировались. Сидя, задрав лицо, я смотрю, как Аполлон подходит. Пытаюсь заговорить, но губы будто склеены; он надевает на меня маску. Меня душит — воздуха ещё меньше.
— Я… не понимаю. Аполлон, прошу, помоги мне. Не делай этого, — шепчу.
В его зелёных глазах блестят слёзы, которым он не даёт упасть.
— Ты всё ещё можешь выиграть игру, Хейвен. Решать тебе — стоит ли.
Я не понимаю. Не понимаю ровным счётом ничего. В этом нет смысла. Я срываю маску и швыряю её как можно дальше.
Аполлон снова указывает, уже не на вход, а на первый поворот за изгородью. Оттуда выходит фигура в чёрной тунике с поднятым капюшоном. За ней я насчитываю ещё шестерых. Их лица скрыты.
Они останавливаются в нескольких шагах, выстраиваясь в ровную линию.
— Когда Минотавра заточили в лабиринте Дедала, царь Минос всё же хотел помочь ему, — говорит Аполлон. — Он не видел в нём полного чудовища. Тягу к человеческой плоти тот не мог контролировать. Поэтому каждый год приносили в жертву семь юношей и семь девушек из Афин, отправляя их в лабиринт. Это был единственный его корм.
Я отступаю. Не уверена, что я в себе — может, на мне ещё действует дым. Но мозг, скрипя, складывает сказанное и выдаёт вывод.
— Это твои семь жертв, — продолжает Аполлон.
По очереди, слева направо, фигуры снимают капюшоны.
Гермес.
Афина.
Зевс.
Лиам.
Посейдон.
Арес.
И Хайдес.
Крик, который вырывается у меня, такой силы, что сдирает горло и переходит в кашель.
И хоть они — пешки этой больной игры, смотрят они не на меня, а на Аполлона. На их лицах — полнейшая растерянность. Кроме Хайдеса. Только мы с ним знали, что его «смерть» была спектаклем.
— Аполлон? Как ты мог… — начинает Афина.
— Ты можешь решить, убить ли их, — продолжает Аполлон, не реагируя на Афину. — Каждый из них знает кусок пути по лабиринту, и ты получишь его, когда он будет мёртв. Или…
Аполлон вытаскивает из внутреннего кармана чёрный пистолет. Протягивает мне, а когда видит, что я не беру, силой вкладывает в ладонь.
— Или можешь позволить убить себя Тесею и оставить их в живых.
— Кто такой Тесей? — шепчу.
Он вытаскивает второй пистолет.
— Я. — Голос у него дрожит.
— Аполлон… — лепечу. С усилием поднимаюсь на ноги. Ноги — как желе, в глазах снова темнеет. Аполлон подхватывает меня под локоть, чтобы я опёрлась. — Я этого не хочу. Я ничего из этого не выберу. Нет.
Я смотрю на семь «жертв». Лиам напуган сильнее всех, и меня переполняет ненависть к тому, кто придумал эту игру и втянул сюда его. Он тут вообще ни при чём. Он не заслуживает быть здесь.
И вдруг понимаю, что не хватает одного человека из семьи.
— Гера?
— Здесь должна была быть она, — отвечает Зевс. Он самый спокойный из всех: не понимаю, он мастерски держит лицо или и правда ничего не чувствует. — Я вошёл вместо неё.
Зная тайную любовь Геры к Зевсу, догадываюсь: он заставил её отступить и позволить ему пожертвовать собой.
— Я не могу… — фраза застревает в горле. Мой взгляд натыкается на Хайдеса. Стоит нам встретиться глазами — и боль ломает его застывшее, каменное лицо. — Хайдес…
Он кусает губу. Хайдес всегда был уверен в себе. Всегда знал, что делать, никогда не сомневался. А сейчас я вижу, насколько трагична наша ситуация.
— Я не выбираю. Мы выйдем все вместе. Сложим сведения, что знает каждый из вас, и…
Аполлон останавливает одним кивком. Поднимает палец вверх.
— Этот лабиринт перекрыт. Над нами стеклянный купол, создающий иллюзию открытого неба. Здесь стоят камеры, и нас слушают. Если ты не сделаешь выбор или попытаемся схитрить, по всему периметру пустят ядовитый газ. Лабиринт огромный, но у нас останется две минуты — и мы задохнёмся. — Его кадык дёргается. — Если ты не выберешь, мы умрём все.
Я каменею. Голова лихорадочно перебирать варианты, один за другим, за считаные секунды.
— Тогда выходим там, где я вошла…
Я уже разворачиваюсь корпусом к коридору, где надышалась галлюциногеном.
Аполлон тушит и эту надежду:
— Обратно через вход пройти нельзя, Хейвен.
Мне некогда впадать в отчаяние. Я буду предлагать каждое решение, что придёт в голову, пока не исчерпаю все.
— Тогда вам надо бежать от меня. Всем. Если вы разбежитесь, и я не смогу никого убить, игра встанет.
— Если мы побежим… — это говорит Гермес, и знакомый голос, такой пропитанный болью, рвёт меня на части. — Нас расстреляют на месте. Нам запрещено двигаться, пока ты нас не убьёшь или не решишь умереть сама.
Лиама трясёт. Его тут же берут под крыло Зевс, обнимая за плечи и пытаясь успокоить, и Арес — в этом он не мастер, но тоже помогает, шлёпнув Лиама по затылку.
— Не парься, — бормочет Арес Лиаму. — Если прострелят голову — быстро и безболезненно. Честно.
Лиам таращит глаза. Зевс цокает:
— Заткнись, Арес. Только хуже делаешь.
— Аполлон, нам нужна другая развязка, — говорю я наконец, сильнее вцепляясь в его руку. Ноги держат лучше, но я себе не доверяю. — Так не может закончиться. Почему вы согласились участвовать? Зачем вы приняли это? Что делает Кронос по ту сторону?
— Нас всех накачали, как тебя. Выбора не было. Нам позволили только заменить Геру на Зевса, — сообщает Афина. — Лазейки нет, Хейвен. Либо ты убиваешь нас и выходишь из лабиринта, обгоняя Кроноса, либо позволяешь убить себя — и выходим мы.
Нет. Нет. Нет-нет-нет. Так не будет. Это нечестно.
— Игра не может быть настолько беспощадной. У Лайвли в каждой игре есть обходной путь. Значит, и здесь он есть! — упираюсь я.
— Эту игру сделали специально под тебя, Хейвен, — объясняет Аполлон. — Помнишь рифмованную табличку перед коридором? «Один лжёт, другой говорит правду иногда…» Эта считалка, скорее всего, относится к версии лабиринта, которую проходили мы детьми — нам было по шесть. Тебе двадцать один, и ты уже слишком много раз обыгрывала Кроноса. Полагаю, Уран и Гея решили не рисковать.
Чует сердце: если Кронос настолько безумен, то его родители — ещё хуже. Он же их «воспитание». Даже если мы убьём Кроноса, кто поручится, что нам не придётся иметь дело с Ураном и Геей?
— Хейвен, — зовёт Аполлон. — Тебе нужно сделать выбор.
— Никто не заметил, что этот засранец — единственный, кто не помрёт? — Арес вскидывает руку. — Кому бы ни сдохнуть — Коэн или нам, Аполлон вне списка. Почему?
Аполлон поворачивается к нему, бесстрастный:
— Потому что в мифе Тесей не умирает.
Аресу такой ответ счастья не приносит. Он злится:
— А, да? Тогда дай мне красную ниточку — я накину её тебе на шею и задуш…
Гермес хватает его за руку и дёргает назад. Ясно: умереть должна я. Иного выхода нет. Я не смогу смотреть, как они умирают. Я не смогу их убить. Я не выйду из лабиринта и не буду жить без них.
Но признаю: мне страшно. До дрожи страшно умереть. Я не хочу.
— Хейвен… — Хайдес возвращает меня к реальности. Его голос и лицо говорят всё. Он понял.
Я невольно подтверждаю, потому что скрыть от него не могу. Падаю на колени, отпуская руку Аполлона. Хайдес сразу подхватывает меня. Его ладони обнимают мои бёдра.
Мы остаёмся на коленях, лицом к лицу, он держит меня.
— Хейвен… — шепчет. — Хейвен, смотри на меня. Прошу. Посмотри на меня. Хейвен.
По щеке катится слеза.
— Не могу. Не хочу видеть тех, кому придётся сказать «прощай». Не хочу видеть вас в последний раз — перед смертью.
Его руки с моих бёдер поднимаются к моему лицу. Он обхватывает его крепко, встряхивает — без боли — и заставляет встретиться с серыми радужками. Они затуманены слезами; стоит ему моргнуть — и они срываются водопадами.
— Персефóни му… — начинает он, но слов больше нет. И правда, что он может сказать? Что ещё тут скажешь?
— Обещай только, что снова будешь счастлив, — прошу. — Не горюй слишком долго. И не думай обо мне слишком часто. Иногда — чтобы помнить. Чуть-чуть. Вспоминай меня иногда, но живи.
— Нет… Нет, Хейвен, прекрати. Возможно, есть лазейка. Мы её найдём. Ты не должна умирать. Ещё не всё решено. Не говори со мной «прощай», Хейвен, чёрт. Даже не вздумай…
Я затыкаю его, бросаясь в объятия. Беру его лицо и прижимаю к своей груди, заключая в объятие, в котором — всё утешение, на какое способна.
— Это конец. Если мы умрём все — смысла не было. Если умру только я — семеро из вас проживут свою жизнь. И смогут попытаться убить Кроноса, заставить его заплатить за всё зло.
— Хейвен… — повторяет моё имя, как заклинание. — Хейвен, не говори «прощай», прошу. Не говори «прощай».
Наши губы встречаются в отчаянном поцелуе. На вкус — его слёзы, смешанные с моими. Хайдес прижимает, словно хочет сплавить наши тела, а я вцепляюсь в него так, будто упрашиваю найти способ — и действительно сплавить.
Сквозь объятья ловлю взгляд Афины. Мы киваем друг другу. Возможно, я схожу с ума, но и у неё глаза блестят. Она плачет из-за меня? Афина Лайвли?
Она проводит тыльной стороной ладони по лицу и вместе с Аполлоном подходит к Хайдесу: она — слева, он — справа. Они берут его под руки и отрывают от меня.
Хайдес даже не пытается вырываться. Он всё так же плачет, не сводя с меня глаз, и губы снова и снова складываются в ту же фразу — до тошноты:
— Не говори «прощай».
Он обращается к Аполлону:
— Убей меня сейчас. Убей! Только не убивай её у меня на глазах. Не делай этого со мной. Стреляй в меня, Аполлон, чёрт!
Я и без выстрела могу умереть — прямо сейчас, от того, как бешено колотится сердце, и от того, во что превращает меня реакция Хайдеса.
Делаю глубокий вдох. Остаюсь на коленях, жду Аполлона — и пулю, которая положит конец этим играм.
— Спасибо, что любил и защищал меня, Малакай, — говорю. — Спасибо за то, что вы были лучшими друзьями, Герми, Лиам и Арес. Спасибо, что ты такой хороший человек, Посейдон. Спасибо за силу, которую ты, сама того не зная, мне дала, Афина. Спасибо за твою рациональность, Зевс. — Я не рискую поднимать глаза, произнося это. — Я счастлива, что встретила вас и играла с вами. Пусть это было опасно и без берегов. Я делаю этот выбор, потому что стала частью вашей семьи. А вы всегда говорите: «семья — прежде всего». Вот — я ставлю семью выше всего остального.
Лицо обрушивается на меня такой силой, что у меня перехватывает дыхание.
— Передайте Ньюту, что мне жаль… и что я его люблю, — добавляю.
Краем глаза вижу, как Хайдес валится на колени.
— Хейвен! — кричит он. Зевс удерживает его. — Нет, нет, нет, нет… Хейвен. Аполлон, давайте найдём решение. Найдём лазейку в этой игре. Прошу вас, подумайте все, как выбраться живыми, вместе. Не дайте Хейвен умереть. Не дайте ей умереть!
И как раз в тот момент, когда я жду, что его начнут успокаивать и говорить, что надо смириться, вмешивается ещё кто-то — и становится на его сторону.
— Коэн, ты не можешь этого сделать по-настоящему, — Арес не двигается с места, но пытается поймать мой взгляд. — Ты не можешь правда позволить этому придурку тебя убить. Ты обещала, что выйдешь отсюда. Обещала!
— Если я выйду отсюда живой, тебя там, снаружи, не будет, — напоминаю ему.
— Бейся за свою сраную жизнь!
Он срывается на крик. Как ни стараюсь отгородиться от его голоса, который лезет мне в голову, полностью заглушить не получается. Сжимаю зубы до боли.
— Аполлон. Давай, — говорю.
— Аполлон, я засуну этот пистолет тебе в задницу и выстрелю, если наведёшь его на неё, — рычит Арес. Он единственный, вместе с Хайдесом, кто ещё не сдался очевидному. А должно быть так.
Пока Аполлон пытается их унять, я позволяю себе один-единственный взгляд на кого-то из семи, стоящих справа от меня. На лицо, которое мне нужно увидеть в последний раз.
Гермес. Он прирос к месту, доброе лицо залито слезами, дрожит губа. Я улыбаюсь — и живу надеждой, что он улыбнётся в ответ, прежде чем Аполлон вернётся ко мне.
— Мы же собирались считать звёзды вместе, — шепчет он, расширенными от шока глазами глядя на то, что вот-вот случится.
Я отвожу взгляд; ком в горле грозит удушьем. Я больше не могу сидеть тут и ждать смерти.
— Делай, Аполлон. Сейчас. Хватит.
Просить второй раз не нужно. Я закрываю глаза и поднимаю подбородок повыше, показывая: целься в голову.
Хайдес орёт, несёт какую-то дурь и повторяет моё имя столько раз, что меня мутит. Зевс и Посейдон вжимают его в землю, чтобы он не рванулся и не попытался поймать пулю собой.
Перед выстрелом — крик Хайдеса.
После выстрела — общий визг всех остальных.
После выстрела — я не чувствую боли.
Кто-то зовёт по имени Гермеса.
Я распахиваю глаза. Гермес стоит передо мной, закрыв меня собой. Пуля меня не задела. Она попала в него.
Меня тошнит.
В мозгу вспыхивает момент нашей первой встречи. Я была в саду, в Йеле; Лайвли шли гурьбой, пока Ньют и остальные объясняли мне, кто есть кто. Гермес поймал мой взгляд и подмигнул.
Мой лучший друг. Парень с золотыми волосами и запахом клубники. Синие, как море, глаза и улыбка, которая умеет вытаскивать из любой черноты. Самые тёплые и душные объятия на свете.
Мой маленький Герми.
Я давлю в себе рвотный спазм и, в панике, бросаюсь к нему. Тело Гермеса валится набок; с трудом удерживаю. Опускаю на холодную траву, на спину, чтобы видеть его глаза. Вокруг никто не решается пошевелиться или издать звук.
— Что ты наделал, Герм? Какого чёрта ты наделал? — срываюсь на него. Мои слёзы падают ему на лицо.
Пуля вошла в грудь. Я прижимаю ладонь к его торсу — и она тут же в крови. От одного вида этого на моей коже всё плывёт. Гермес хрипит, несколько раз сглатывает и пытается говорить.
— Не трать воздух, — одёргиваю, мягко. — Дыши ровно. Терпи. Боль уйдёт. Не напрягайся.
Он не слушается. Улыбается:
— Когда Афи… когда Афродита умерла… она умерла и по моей вине. На той крыше я встал перед ней, чтобы она не пострадала, если всё пойдёт под откос. А когда пошло — это она оттолкнула меня и закрыла собой. Я не сдержал обещания. Особенно потому, что в тот момент мне стало так страшно, что я позволил себя оттолкнуть. Я был сильнее её. Мог упереться. Я испугался на секунду — а когда смелость вернулась, было поздно, — он кашляет. — Это мой шанс исправить.
Слишком много чувств накрывают разом, парализуя. Злость — за то, что он сделал, чего я бы никогда не пожелала ему делать. Отчаяние — потому что он умирает у меня на руках. Ужас — от того, что только что произошло, и такая тошнота, будто я выплюну сейчас каждый орган.
Афина стоит на коленях в траве и борется с желанием броситься к брату. Её парализует страх; взгляд прикован к лицу Герми, широко распахнутые глаза не моргают.
Аполлон тоже в шоке. Пистолет всё ещё поднят.
— Ты не должен был, — шепчу я Гермесу сквозь слёзы. — Не должен был, Герми. Не должен был…
— Я не мог смотреть, как ты умираешь, Маленький рай, — он сопровождает фразу лёгкой улыбкой — и тут же морщится. Грудь ходит всё чаще и чаще.
Даже если бы мы захотели, мы не смогли бы отнести его в медблок. Не смогли бы вызвать чёртову скорую. Никак его не спасти. Мы можем только быть с ним в его последние минуты. И пока Гермес гаснет у меня на руках, часть меня умирает вместе с ним.
— Мы ещё встретимся… — Гермес выдувает слова с трудом. Лицо в поту, кровь продолжает течь ручьями. — …может быть, прямо на небесах.
Он хрипит. Пытается сказать ещё, но язык заплетается, а лёгкие не дают воздуха. Ещё хрип. Он тянет ко мне руку и вцепляется в мою кофту, почти рвёт. Потом хватка слабеет, рука падает рядом. Он больше не двигается. Из левого глаза скатывается слеза. Гермес застыл, глаза открыты и устремлены в небо. Грудь не поднимается. Я подношу ухо к его губам. Он не дышит.
Он и правда ушёл.
Я не знаю, что делать. Не знаю, что сказать. Хочется кричать до хрипоты. Хочется взять тот пистолет и выстрелить себе, лишь бы не жить с этим грузом. Уже неважно, выйду я отсюда живой или нет. Если выйду — я буду видеть смерть Гермеса каждый день своей жизни.
Афина рыдает на коленях. Хайдес рядом, обнимает её. Один только Аполлон не подходит.
— Это лишь усугубляет всё, — нарушает молчание Аполлон. — Гермес обрёк вас — сам того не зная.
Не уверена, что выдержу ещё одну плохую новость.
— О чём ты? — подхватывает Зевс.
Аполлон кивает на Герми.
— Пожертвовав собой, он изменил выбор Хейвен. Она больше не может умереть. Если первый из семи жертвенных шагов уже совершен, они должны продолжиться до конца. Умирать придётся и вам — чтобы завершить начатое.
— Нет! — у меня срывается крик, будто это что-то исправит. — Нет, нет, нет… — продолжаю бормотать. Я прижимаю к себе тело Гермеса, как младенца, и качаю, будто так ему приснятся светлые сны. — Нет, нет, нет, нет, Герми, что же ты сделал…
Зевс ругается.
И в тот же миг меня накрывает новая ясность. Я буду смотреть, как умирает Афина. Как умирают Лиам. Зевс. Посейдон.
И я буду смотреть, как умирает Хайдес. Роли поменялись. Я внезапно понимаю его отчаяние. Сейчас я тоже хочу, чтобы Аполлон выстрелил в меня — лишь бы не видеть его смерть. Но если умру я, будет ещё бессмысленнее.
Не говоря ни слова, Зевс подходит к Аполлону. Тот будто всё ещё не пришёл в себя после последних пяти минут. Зевс накрывает его руку с пистолетом и помогает снова нажать на спуск. Грохот заставляет меня вздрогнуть — и Гермес почти выскальзывает из моих рук.
Зевс валится навзничь, почти рядом с Герми. Пуля прошила ему лоб. Кажется, он умер сразу. Всё произошло так быстро, что я не успеваю осознать. Всё настолько безумно, что не верится, будто это реально.
Лиам дрожит. Но не плачет. Он смотрит на неподвижное тело Зевса и качает головой:
— Не могу. Не могу. Я не…
Я уже знаю, что он собирается сделать, ещё до того, как он это озвучит. Пытаюсь остановить, но Лиам уже рвётся туда, откуда мы все семеро и появились. Он пытается сбежать.
Он делает всего три шага, прежде чем — невесть откуда — его прошивают очередью. Пули пробивают тело сверху донизу, оставляя его в кровавой луже. Стреляли столько раз, сколько не требовалось. Трава под ним темнеет с пугающей скоростью.
От дикости его смерти меня подступает тошнота. Я вынуждена отвернуться и выплюнуть одни желудочные соки. Рвотные спазмы дерут горло, я не могу их остановить, и в то же время в желудке больше ничего нет. От усилия у меня текут слёзы. Почти захлёбываюсь.
— Сделай это быстро, — говорит Посейдон.
Аполлон двигается как в замедленной съёмке. Целится в область сердца и стреляет.
Тело Посейдона валится поверх тела Зевса. Арес, в двух метрах от них, смотрит на них во все глаза. Дышит тяжело, руки трясутся. Я вижу, как шевелятся его губы — он, похоже, говорит сам с собой. Никогда раньше я не видела его таким испуганным.
Остались только он, Афина и Хайдес. Они уходят один за другим, а я не могу отпустить тело Гермеса, чтобы подойти к остальным. Я окаменела. Я не чувствую ног. Какая-то часть меня уверена, что я хочу остаться здесь с ними и больше никогда не выходить из лабиринта. И я бы так и сделала, если бы это не делало их смерти пустыми.
Первым двигается Хайдес. Я издаю стон боли, но это его не останавливает. Он останавливается передо мной и опускается на колени — так же, как несколькими минутами раньше, когда мы прощались, будучи уверены, что умру я.
Он позволяет себе пару секунд, чтобы погладить брата по щеке. Шепчет что-то по-гречески; я не знаю перевода и не хочу спрашивать. Это их момент, и я молча уважаю его.
Потом поднимает голову и смотрит на меня. Смирение. Это смирение снова заставляет меня плакать.
— Закрой глаза и не смотри, — шепчет он.
Аполлон взводит следующий патрон и наводит ствол Хайдесу в затылок.
— Нет! — кричу я, хотя это бессмысленно. — Нет, прошу, нет. Подожди, Аполлон, подожди!
Он слушается, но лишь откладывает то, что всё равно случится. Я бешено оглядываюсь в поисках последней лазейки. Живые стены. Призрачный купол над нами. Тела моих друзей.
И вдруг взгляд цепляется за часы у меня на запястье. Семь вечера. Время моей встречи у входа с Кроносом. Если я отключилась, как говорит Аполлон, почему время не прошло? Я снова смотрю на лицо Хайдеса. Глаза возвращаются к циферблату. Теперь — два пополудни.
Я замираю, сбитая с толку.
Закрываю глаза и открываю. Стрелки стоят на восьми утра. Но сразу после восьмёрки — двенадцать. Остальных цифр нет или они написаны как-то криво.
Я подбираю пистолет, который уронила, и отшвыриваю подальше.
— Хейвен?
Я игнорирую Хайдеса.
Во сне время никогда не показывает правильно, а цифры расплываются. Сейчас, по часам, три пополудни.
Я вглядываюсь в свои руки: цвет кожи неестественный. Я бледная, но это розоватая бледность. Тыльные стороны — как у мертвеца, почти синюшные.
Всё это — сон. Ужасающе правдоподобный сон.
Я сплю.
И должна проснуться. Должна, потому что я больше не вынесу, глядя на мёртвых друзей — пусть это и не реальность.
Справа Аполлон только что застрелил Афину.
Очередь Ареса.
Я больше не хочу видеть ничью смерть. Я хочу проснуться. И не прошу об этом как о желании — я требую. Начинаю повторять вслух всё громче:
— Я хочу проснуться! Дайте мне проснуться!
Всё замирает.
Я закрываю глаза.
Задерживаю дыхание.
Открываю.
Подо мной — мягкий матрас, накрытый тёплыми, пахнущими свежестью простынями. Сверху — одеяло. И над мной, склонившись с тревожным взглядом, — Хайдес.
— Любимая, всё в порядке? Ты дёргалась во сне. Тебе приснился кошмар?
Лоб покрыт потом. Сердце колотится. Я смотрю на будильник на тумбочке. Семь утра. Отвожу взгляд и возвращаю. Всё те же семь. Делую так несколько раз, пока не убеждаюсь. Осматриваю руки. Всё на месте.
— Хейвен? Я начинаю переживать.
Я впечатываюсь в его объятия и обнимаю крепко. Хайдес тихо хихикает, но я слышу нотку тревоги:
— Любимая, эй. Всё хорошо.
— Мне приснился ужасный сон, — тараторю. — Будто я всё ещё в лабиринте. И вы все умирали, потому что были семью жертвами для Минотавра. Или меня убивает Тесей, или я убиваю вас. Герми жертвует собой… Лиам пытается сбежать, и его расстреливают издалека… Я… — слова спутываются.
Хайдес гладит меня по спине.
— Шш, — шепчет. — Это был всего лишь сон. Этого никогда не было. Наверное, сказались наркотические пары, которые ты вдохнула в лабиринте.
Это снова настораживает меня. Я выскальзываю из объятий, чтобы рассмотреть его. В комнате темно, солнце ещё не встало, но слабый свет с балкона позволяет различить его черты.
— Что ты имеешь в виду?
Хайдес шумно сглатывает:
— Помнишь коридор, через который ты проходила? Это и был настоящий вход в лабиринт. Похоже, там был галлюциногенный дым. Ты вдохнула немного — ровно настолько, чтобы отыграть игру без лишней путаницы, — но когда вышла, он подействовал. Ты потеряла сознание у меня на руках: думаю, от смеси этой дряни, боли и усталости.
И во сне было так же. Мне нужно, чтобы он подтвердил, что произошло. Стоит попытаться восстановить в памяти игру — как картинки кошмара накладываются и пытаются убедить меня, будто это и есть реальность.
— Аполлон был Минотавром и помог тебе, — объясняет Хайдес. — Вы прошли лабиринт сверху. У выхода твой отец попытался остановить тебя, потому что хотел, чтобы ты умерла. Кронос проткнул его мачете и выскочил первым. Но ты предложила сыграть в игры Артемиды, и он… выбрал убить себя. Потом ты отключилась. Вот что случилось, Хейвен. Всё, что тебе приснилось, — не реальность. Мы все живы. С нами всё в порядке. И с тобой тоже.
Я разрываюсь в освобождающемся плаче. Не уверена, что когда-нибудь плакала от счастья. Меня трясёт, как лист, рубец жжёт, и Хайдес снова прячет меня в объятиях. Укрывает шею поцелуями, опускается, чтобы коснуться губами щеки и лба. Делает это минуты, тянущиеся бесконечно, и я никогда в жизни не была так благодарна ему, как сейчас. Он заставляет моё сердце биться ровнее и даёт мне снова дышать.
— Почему ты ещё не спишь? — нарушает тишину. — Ты устала.
— Ты останешься со мной? — спрашиваю по-детски.
— Я не оставлял тебя ни на секунду.
Он мягко укладывает меня на простыни, голову — на подушку. Подправляет одеяло и касается моих губ лёгким поцелуем.
Мы улыбаемся друг другу. И правда, сон уже наваливается и тяжелеет на веках.
Лёгкая тревога всё ещё сидит под кожей. Будто что-то плохое может снова случиться. Не верится, что всё закончилось.
Я хватаю его за руку, прежде чем он отходит:
— Малакай?
— Всё позади. С нами всё хорошо, агáпи му. Спи.