РАЙ — ЭТО МЕСТО НА ЗЕМЛЕ
— «Меня зовут Малакай», — прошептал мальчик.
— «А я… Хейвен», — ответила она дрожащим голосом.
— «Тебе страшно?»
Она колеблется и выбирает правду: — «Да».
— «Не переживай. Однажды всё это кончится, и мы забудем».
— «Я забуду и тебя?»
— «Думаю, да».
— «А ты? Ты меня забудешь?»
— «Надеюсь, что нет».
Повисает пауза, и Хейвен снова говорит:
— «Мал…» — она осекается и едва улыбается. — «Кай?»
— «Да?»
— «Я постараюсь тебя не забывать».
Когда я просыпаюсь, у меня пересохло во рту и странно кружится голова. Я и так знаю, что снова проспала дольше обычного — как и в последние дни, — но сейчас это то, что нужно, чтобы прийти в себя. Комната залита цветами заката: через дверцу на балкон льётся оранжевый свет с розоватым отливом.
Я приподнимаюсь и оглядываюсь. Хайдеса нет. А если у меня и есть приоритет, так это поговорить с ним и задать все вопросы, которые копятся без ответа. Сон всё ещё стоит у меня перед глазами, и, как бы я ни повторяла себе, что это была не реальность, один только его вспоминать — уже страшно.
Пока я осматриваю каждый угол, что-то цепляет взгляд. На тумбочке сложенный листок. Тянусь, беру, разворачиваю и читаю.
Спускайся на пляж, как только проснёшься. Только оденься потеплее — воздух холодный.
Я оставил тёплые вещи на левом углу кровати.
Надень их и приходи ко мне.
Хайдес.
Я улыбаюсь. Убираю записку в ящик тумбочки и ищу одежду. Нахожу там, где он сказал: чёрные брюки и белый шерстяной свитер, который уже на ощупь кажется самым тёплым в мире. Я быстро натягиваю всё это — меня распирает любопытство, зачем эта встреча на пляже.
Со шнурками наперевес выхожу через дверь на балкон. Воздух ледяной, но вещи Хайдеса греют. Сворачиваю налево. Едва успеваю сделать пять шагов, как меня останавливают.
— Ты не туда.
Волна ностальгии, смешанная с тем, как обжигающе приятно слышать этот голос, накрывает с головой. Я медленно оборачиваюсь. Хайдес прислонился к низкой стенке, скрестив руки на груди. В руке — красное яблоко. На губах — лукавая полуулыбка, и у меня пропадает один удар сердца.
— Что, прости?
— Ты ошиблась. Дорожка к частному пляжу — вот с этой стороны, — поясняет он.
Я прикусываю губу:
— И как ты догадался, что я сверну не туда?
Он пожимает плечами:
— У тебя ужасное чувство направления. Я предположил, что понадобится моя подсказка.
Без всякого предупреждения Хайдес отрывает руки от груди и швыряет мне красное яблоко. Расстояние небольшое, а меткость у него безупречная. Я ловлю его на лету.
— Ты с ума сошёл? — мне почти смешно от этой странной выходки.
Хайдес делает пальцем «иди сюда». Я подчиняюсь, будто загипнотизированная, словно он заколдовал меня и его тело притягивает меня к себе.
Когда я подхожу, Хайдес наклоняется, и наши носы почти касаются.
— С этого всё и началось, помнишь? Западное крыло Йеля. Твоё полное отсутствие дружбы с указателями и аудитория для собрания первокурсников, которую ты никак не могла найти.
Я кривлюсь:
— А ещё ты, который принял мои руки за урну для огрызков и сунул мне объеденную яблочную корочку.
Он едва удерживает улыбку. Его глаза сияют — то ли от счастья, то ли от тоски, то ли от желания. Наверное, от всего сразу.
— В тот день я не мог выбросить из головы нашу встречу.
Я шутливо толкаю его плечом:
— Потому что ты уже был в меня влюблён.
Он хмурит брови:
— Нет. Я вспоминал твоё лицо, когда оставил тебе яблоко в руке, и хохотал сам с собой.
Пусть. Меня устраивает и эта версия. В глубине души я знаю, что между нами вспыхнуло сразу. Будь то взаимная несносность или непреодолимое притяжение — не так важно.
Если у каждого из нас есть книга, где записана вся наша жизнь, ясно одно: мы с ним должны встретиться уже в прологе — и дойти вместе до самого эпилога.
Хайдес протягивает мне ладонь:
— Пойдём на пляж?
Я вкладываю свою — переплетаю наши пальцы — и позволяю ему повести меня к боковой лестнице с балкона. За ней — узкая дорожка из кирпича, и чем ближе к пляжу, тем толще слой песка, скрывающий её под собой.
Я уже краем глаза угадываю, что там, внизу, но Хайдес заслоняет обзор:
— Закрой глаза — и открой, когда я скажу.
Я не спорю. Отчасти потому, что всё ещё уставшая, как выжатая после долгого сна, отчасти — потому что не хочу портить себе сюрприз. Замираю. Потом его руки обхватывают мою правую икру и приподнимают ногу. С меня слетают сначала одна туфля, потом другая — я остаюсь в носках.
Судя по звукам, он разувается тоже. Снова сплетает пальцы с моими и ведёт. Чем дальше, тем сильнее один звук заглушает плеск волн. Что-то потрескивает. До меня доходит запах дыма — подтверждение. Там разожжён костёр.
— Открывай.
Передо мной — большое покрывало нежно-голубого цвета, расстеленное в паре метров от небольшого костра с яркими языками пламени. На покрывале — настоящий пикник: молочные булочки, сыр и мясная нарезка, даже пицца, кусочки шоколадного торта, кувшин воды с двумя стаканами, чипсы и фруктовый салат. В углу я узнаю мисочку, доверху полную зёрнами граната.
Лишь один предмет скрыт под меньшим чёрным полотном.
Хайдес поднимает палец:
— Без вопросов. Садись.
Я устраиваюсь справа, он — рядом. Едва он успевает сесть, как я киваю на загадочный предмет:
— Что это?
Хайдес тянется за салфеткой, отрывает кусок «Маргариты» и протягивает мне:
— Подарок для тебя. Но получишь его только после того, как что-нибудь съешь. Ты же голодна, верно?
Мой желудок предательски рычит в ту же секунду, как я собиралась сказать «нет». Хайдес прыскает. Сначала мы молчим. Рана на щеке ещё свежая и не даёт мне широко раскрывать рот, поэтому приходится откусывать крошечные кусочки. Сам Хайдес помогает, нарезая всё на маленькие порции.
— Сколько я проспала? — наконец спрашиваю.
— На этот раз примерно сутки с половиной, — отвечает он.
У меня пересохло во рту, воды хочется больше всего. Стоит потянуться к кувшину, как его рука останавливает мою и мягко опускает обратно.
— Что ты делаешь? — не понимаю.
Его длинные пальцы обхватывают кувшин, он снимает крышку. Держа его правой рукой, наливает воду в стеклянный стакан до краёв и подаёт мне.
— Пока я рядом, твой стакан никогда не будет пуст, Хейвен. Обещаю, я всегда буду наполнять его.
С дрожью в пальцах принимаю воду и осушаю в несколько глотков. Хайдес вновь наполняет — я пью второй, потом ставлю стакан на покрывало.
В последний момент хватка срывается, стакан опрокидывается, и лицо у меня невольно перекашивается. Стоит шевельнуться — что-то тянет справа на щеке, и резкая боль вспыхивает огнём.
Вдруг я полностью осознаю свою рану.
Рука сама летит к лицу, но Хайдес быстрее: перехватывает меня за запястье и мягко разворачивает. Кладёт ладонь мне на колени, взгляд серьёзный, напряжённый.
— Только не сейчас, — звучит почти как мольба. — Не думай об этом сейчас. Мы обо всём поговорим… потом.
Я с трудом сглатываю. Сердце колотится, и тонкая, ползучая тревога начинает взбираться по коже к горлу, готовая сжать и перекрыть дыхание.
Хайдес приподнимается — ровно настолько, чтобы дотянуться до тайного подарка. Засовывает руку под чёрную ткань и пару секунд там возится. В тот же миг приподнимает полотно — и показывает, что под ним.
Я застываю с открытым ртом. Объяснения не нужны, вопросы — тем более. Я знаю, что это. Голубой гималайский мак. Не живой, конечно. Мой любимый цветок, собранный из световых нитей: вокруг стебля — зелёные гирлянды, они же формируют листья у основания лепестков. А лепестки — сплошной фейерверк голубых огоньков, такие яркие и чистые, что на миг кажется: это может соперничать с настоящим цветком.
— Я смотался на ближайшие острова, — рассказывает Хайдес, — и обошёл кучу цветочных, спрашивал, нет ли у них голубых гималайских маков. На меня смотрели как на сумасшедшего, Хейвен.
Я не удерживаюсь от улыбки. Он подаёт мне цветок, я бережно беру его, боясь, что случайно сломаю. Хватает нескольких секунд, чтобы понять: конструкция прочная, устойчивая. Гирлянды на батарейках, аккуратно спрятанных в маленькую прямоугольную коробочку.
— Он потрясающий, Хайдес, — шепчу со слезами на глазах. — Невероятный. Ты сделал его сам?
Он мнётся, косится на меня из-под ресниц и неловко чешет затылок:
— Если скажу «да», это прозвучит как полный лузер?
Я прикусываю губу, чтобы не расхохотаться. Не потому, что смешно, а потому что трогательно — как ему стыдно за собственные хорошие поступки.
— Хайдес… — его имя срывается с моего языка так, будто это самое красивое слово на свете.
Он не даёт договорить. Его ладонь скользит к основанию моей шеи, пальцы запутываются в волосах. Он чуть запрокидывает мне голову — и наши губы сталкиваются. Я понимаю, что он хотел поцелуй мягкий, радостный — «мы здесь, вместе». Но секунда — и всё оборачивается другим. Хайдес целует жадно, взахлёб; его язык ищет мой, находит. Свободная рука ложится мне на талию и тянет ближе, прижимает к себе. И я чувствую не только страсть. Я слышу его отчаяние. Словно он благодарит меня за то, что я жива, что не оставила его. И словно до сих пор боится, что что-то снова утащит меня от него.
— Я слышала тебя, когда была в лабиринте, за стеной огня, — шепчу ему в губы. Он на миг ещё раз их касается. — Слышала, как ты меня звал.
— Меня держали. Не дали ворваться внутрь, — оправдывается он, будто это вообще нужно. — Если честно, я врезал Зевсу. У парня какая-то несокрушимая челюсть. Он только моргнул и ещё сильнее меня вжал. Было жалко смотреть.
— Я рада, что тебя остановили, — отвечаю.
Кончики его пальцев проскальзывают под край моего свитера и касаются кожи. От этого прикосновения меня бросает в жар. Сколько бы вопросов ни копилось о том, что было и что будет, сейчас мне нужен он. Нужна минута с человеком, которого я люблю больше всего на свете.
Я склоняюсь к его уху:
— Хайдес, — шепчу в мочку, — пойдём в комнату. Сейчас.
Его рука уже играет с поясом моих брюк. Пальцы скользят поверх ткани белья.
Теперь целую его я — и заканчиваю лёгким прикусом нижней губы. Его пальцы всё ещё дразнят мой низ живота, но не переступают границы ткани. Я подаюсь ближе, усиливая давление, и Хайдес тихо смеётся.
— Эй, звёздочки! Шоу будет? — раздаётся знакомый голос метров в двадцати.
Мы оборачиваемся синхронно, не разрывая объятий. Гермес облокотился на террасную ограду и держит бинокль. Улыбается, жуя жвачку с открытым ртом. Рядом с ним Посейдон, Лиам и Арес — передают бинокль по кругу.
— Не забудь про шлепки, Обезьянка! — орёт Арес. Посейдон демонстративно отворачивается попой, а Арес делает вид, что шлёпает его ладонью. — Вот так, понял? Запомни. Если нужна помощь — покажу мастер-класс.
Гермес вырывает у него бинокль и машет рукой:
— Пожалуйста, не отвлекайтесь. Я вижу эту ручку, спрятанную в штанах у Хейвен. Открываешь её Маленький рай?
Лиам тоже что-то добавляет, но слишком тихо — до нас не долетает. Пока меня их перепалки искренне забавляют, Хайдес закатывает глаза и поднимается. Протягивает обе ладони, чтобы помочь мне встать:
— Если они не помаячат перед глазами, им не по себе, — бурчит.
А я — безмерно счастлива их видеть. Счастлива видеть Гермеса, который улыбается, продолжая глядеть на меня сквозь линзы. Счастлива видеть Ареса, прислонённого к ограде с его фирменной «мне всё равно» на лице. Счастлива видеть их живыми, счастлива знать, что у нас ещё есть время быть вместе.
Хайдес не даёт мне сделать и шага. Он подхватывает меня: одной рукой — под колени, другой — за талию, прижимает к груди и несёт в сторону виллы.
На террасе остальные Лайвли плюс Лиам продолжают шутить и хохотать. Развлекаются так шумно, что привлекают внимание «сдержанной» части семейства. За их спинами появляются Зевс и Афина. Первый берёт Ареса и Посейдона за уши и тащит внутрь. Вторая — за Гермеса и Лиама. Гермес чуть упирается, а Лиам выглядит крайне довольным тем, что его трогает Афина.
— Боже, как же я их ненавижу, — комментирует Хайдес, поднимаясь по боковой лестнице балкона, даже не запыхавшись.
Я легонько щёлкаю его по шее. Мы оба знаем, что это не так. Ладно, иногда он правда их ненавидит, но чаще невозможно не заметить, как он любит свою семью.
Хайдес смещается в сторону, чтобы я не ударилась о створки портативной двери. Небо темнеет — ночь нависает над нами, и в комнате сгущается полумрак.
Он укладывает меня на кровать, а сам — словно прикидывает следующий шаг. Включает только абажур и наклоняет так, чтобы свет падал на меня. На мой вопросительный взгляд он лишь пожимает плечами, будто объяснения не нужны:
— Хочу видеть каждый сантиметр твоей кожи, — шепчет. Становится на колени у края кровати, кладёт ладони мне на колени. — Не хочу упустить ни секунды. Хочу чувствовать тебя и видеть.
Одни его слова пробегают по ногам дрожью. Пальцы ног дёргаются сами собой — он замечает. Улыбается хищно:
— Дашь разрешение, моя Персефона? Можно забрать себе каждую часть твоего тела и дать тебе всё то удовольствие, которое тебе нужно?
Я нахожу силы кивнуть. Слежу, как его ладони скользят по моим икрам, пальцы берутся за пояс брюк. Движется медленно, почти мучительно, и всё же одним резким рывком стягивает их с бёдер к щиколоткам — у меня срывается тихий вздох. В следующее мгновение ноги уже ничто не прикрывает.
Кроме рук Хайдеса. Его руки снова и снова проходят по длине моих ног, вминая подушечки пальцев в кожу, будто хотят утонуть в ней.
Краем глаза замечаю настенное зеркало справа. В отражении — мы: Хайдес на коленях, его пальцы на моей коже, и он ждёт, когда я решусь раздвинуть ноги. От вида этого кадра меня пробирает дрожь.
Но взгляд поднимается выше. И чары трескаются.
Я вижу её. Повязку, закрывающую правую сторону лица.
Сердце спотыкается.
Я напрягаюсь, и его руки замирают. Знаю, что он смотрит на меня, ищет глазами мой взгляд — спросить, что не так. Но сам всё понимает. Его лицо теперь смотрит на меня из зеркала.
— Хейвен…
Я соскальзываю с кровати и обхожу её. Он не пытается меня остановить. Неловкой походкой подхожу к зеркалу в полный рост. На синяки на ногах внимания не обращаю.
Двигаюсь, пока нас не разделяют жалкие сантиметры. Подношу ладонь к щеке. Рука дрожит так, что я не могу подвести её достаточно близко, чтобы коснуться марли. Закрываю глаза и повторяю себе: не бойся. Нужно только коснуться. Ничего не случится.
Хайдес появляется за спиной, лицо неразгаданное. Обхватывает мою поднятую руку и помогает удержать её. Словно читая мысли, подводит пальцы к моему лицу и направляет — коснуться повязки.
— Моё лицо, Хайдес… — шепчу. — Правая сторона. Насколько всё плохо? Скажи, прошу.
Его кадык вздрагивает. Он отпускает мою руку, и без его опоры она бессильно падает вдоль тела.
— Шрам останется, любовь моя. Как у меня.
Боль в его голосе добивает меня.
— Рана была тяжёлая, — продолжает он. — Тебе наложили двадцать пять швов.
Я смотрю в зеркало. Приподнимаю нижний край повязки — ровно настолько, чтобы увидеть шрам. Он тянется от лба до самой челюсти. Не знаю, сколько стою так, не шевелясь. Изучаю своё новое лицо. И как бы меня ни пугало то, что случилось, я всё равно чувствую: это моё лицо. Оно мне принадлежит. Оно не чужое. Оно меня не пугает. Мне не больно на него смотреть. У меня теперь тоже есть шрам — как у Хайдеса.
— Если бы я его не остановила… — говорю. — Я бы умерла.
— Сраный ублюдок, — шипит Хайдес.
Я так сосредоточилась на том, чтобы подружиться со своим новым отражением, что не успела рассмотреть его реакции. Он уже не может их прятать. Я вижу это, к несчастью. Вижу, как он весь изводится. Похоже, он изводится с той секунды, как я вышла из лабиринта. Вижу его вину. Вижу его боль.
— Хайдес.
— Да?
— Это не твоя вина, любовь моя.
— Что?
Я разворачиваюсь к нему лицом. Поглаживаю левую щёку, там, где шрам у него.
— Это не твоя вина. Мой шрам.
Он шумно выдыхает:
— Я знаю.
Но я ему не верю. Я знаю его слишком хорошо.
— Правда, Хайдес, это не твоя вина.
— Я… знаю… — тонкая стенка псевдо-равнодушия вот-вот рухнет.
— Хайдес, это не твоя вина. Не. Твоя. Вина, — проговариваю отчётливо, по слову.
Его взгляд скользит к приподнятой повязке — и упирается прямо в рану. Тело оседает у моих ног. В одно мгновение его колени глухо бьются о пол — и он разражается слезами. Не крик, а тяжёлый, вырывающийся изнутри плач. Плечи ходят ходуном, дыхание рвётся.
Он обнимает мои бёдра и прижимается, как утонувший к берегу:
— Прости меня, Хейвен. Мне так жаль. До чёрта жаль. Я не хотел, чтобы ты стала как я. Это был мой худший кошмар…
Я глажу его по затылку, удерживаю свои слёзы. Хочу опуститься на колени рядом, но стоит мне дернуться — он сжимает сильнее. Не хочет подпускать.
— Прости, Хейвен, — шепчет, как заклинание. — Прости. Я бы взял этот удар на себя — с другой стороны лица, лишь бы не тебя. Я хотел уберечь тебя от того же, через что прошёл я. Прости. Прости меня. Прости.
Я собираю всю силу и упираюсь ему в плечи — он выпускает. И это его поражает. Он поднимает ко мне лицо — наши взгляды встречаются. От слёз у него стеклянные глаза, щёки вспыхнули от напряжения. Он такой красивый — и так больно, что невозможно терпеть ни секунды.
Я опускаюсь рядом и беру его лицо в ладони:
— В том, чтобы быть как ты, нет ничего плохого. Ничего уродливого. Ничего, за что стоило бы извиняться. Понял? Хайдес, услышь меня.
Он колеблется — и кивает.
— Я не скажу, что мне легко на себя смотреть, — признаю. — Мне понадобится время. И да, будут дни, когда будет тяжело узнавать себя, когда я захочу сравнивать с «прежней». Но никогда — слышишь? — никогда я не возложу вину на тебя. И никогда не подумаю, что я «испортена», потому что похожа на тебя.
Я всегда говорила ему: его шрам не делает его сломанной, негодной вещью. Я всегда говорила: для меня его шрам — не уродство и не дефект. Это доказательство того, что он выжил. И этот, в зеркале, — моё доказательство, что выжила я. Я согласилась бы дать изрезать всё тело — в обмен на жизнь. На жизнь, которую я хочу прожить, пока она мне отмерена.
— Ты прекрасна, — шепчет Хайдес. Его взгляд гладит мой шрам так, как руки пока не могут — чтобы не причинить боль.
Наши глаза встречаются. Он перестал плакать. Он спокойнее.
— Возьми меня, — мягко приказываю. — И отнеси в кровать.
В его лице что-то вспыхивает вновь. Повторять не приходится. Двумя движениями он поднимается и берёт меня на руки. Но вместо того, чтобы усадить на прежнее место, переносит к изножью. Жестом просит подождать. Возвращается к зеркалу и отодвигает его вдоль стены — так, чтобы оно оказалось точно напротив меня.
— Что ты делаешь? — спрашиваю, лицом к лицу со своим отражением.
— Хочу, чтобы ты смотрела, — отвечает, подходя ближе. Останавливается между мной и зеркалом. Начинает расстёгивать рубашку — пуговица за пуговицей, ловко, нервами в пальцах.
— Хочу, чтобы иногда ты смотрела на своё отражение и чувствовала себя богиней, которой ты и являешься, — рубашка распахивается, открывая щедрый участок рельефного пресса. Одним резким движением он сбрасывает её на пол.
Он приближается, и я тут же хватаю его за пояс брюк, стягиваю молнию. Я не трачу время на «по порядку». Спускаю джинсы и боксеры сразу, оставляя его совершенно нагим.
Я смотрю на него снизу вверх, не в силах вымолвить ни слога. Провожу взглядом каждую линию его тела.
Он всегда называл меня богиней, но именно он — существо с потусторонним оттенком. Чистота ангела. Искушающая дерзость демона. Свет и тьма, которые встречаются и удерживают равновесие. Всё то, от чего, как тебе кажется, надо бежать… и всё то, за чем ты внезапно несёшься и жаждешь.
Я поднимаю руки, позволяя ему стянуть с меня свитер. Под ним на мне ничего. Глаза Хайдеса задерживаются на моей груди на миг дольше нужного — он роняет низкое рычание и толкает меня на спину. Хватает за щиколотки и рывком подтягивает к себе, пока не может наклониться и зубами поймать край моих трусиков. Сдёргивает их так — у меня перехватывает дыхание, рот сам собой приоткрывается.
Это длится одно мгновение. Его горячие губы трогаются в путь по моему телу, покрывая поцелуями каждый открытый участок, каждый сантиметр кожи. Вверх-вниз по ногам, касаются паха, тонут в животе, поднимаются к груди и засыпают шею. Каждый раз, когда он прикасается, из меня срывается тихий стон. Сколько бы поцелуев он ни дарил, как бы я ни привыкала, я никогда не смогу остаться равнодушной к Хайдесу Лайвли.
Останавливаю его сама — только чтобы направить его губы к моим. Обвиваю шею, прижимаю к себе, пока наши тела не совпадают, пока мы не соединены всем.
Хайдес стонет в поцелуй и отрывается лишь на шёпот:
— Мы познакомились в Аиде, мы с тобой.
Снова целует. Его ладонь вжимается мне в бок и приподнимает бёдра. Его эрекция трётся обо мне, дразнит, но не входит — не так, как я хочу.
— Всю жизнь я мечтал хотя бы о Чистилище. Мне бы хватило.
Его язык описывает круги на моей шее и скользит к правой груди, где он оставляет звонкий поцелуй и играет с кожей вокруг соска. Я прикусываю губу, чтобы не застонать громче.
Я хочу слышать его дальше. Хочу услышать, что он скажет. Хочу услышать, что он счастлив. Больше мне сейчас ничего не нужно. Я хочу только одного: чтобы Малакай был счастлив.
— А вместо этого ты взяла меня за руку и показала рай, Хейвен, — выдыхает он в ложбинке между грудей. Поднимается по шее, оставляя влажно-горячий след. Каждая часть меня дрожит от его прикосновений. — Ты дала мне лучшее, что может получить человек: счастье.
Его глаза блестят от нахлынувшего чувства — и мои тоже намокают.
Без предупреждения он толчком входит между моих ног и заполняет меня разом. Я выгибаюсь, застигнутая врасплох, и сжимаю пряди у основания его шеи.
— Это потому… — выдыхаю с трудом, пьяная от ощущения его внутри. — Потому что ты никогда не был Люцифером, как думал. Ты не падший ангел. Ты мой ангел, Малакай.
Он улыбается нежно. Моё сердце тает. Становится жидким озером, стекает вниз — и только он умеет вернуть ему прежнюю форму.
— А ты — моя маленькая заноза, — целует мне лоб. — Любимица луны. Сейчас и навсегда. — Целует веки. — Любовь всей моей жизни.
Я приподнимаю бёдра навстречу, моля хотя бы о малейшем движении.
Он склоняет голову в ямку у моего плеча и поднимает её, тянется к уху:
— Однажды ты перестанешь быть единственной, на кого я смотрю со всей любовью, что у меня есть. Это будет сын. Или дочь. Или оба сразу — кто знает. И для них я стану тем отцом, которого у меня никогда не было. Если ты даруешь мне эту честь — я их не подведу. И тебя не подведу.
По щеке катится слеза. Слеза счастья. После всей боли я не верю, что снова могу быть настолько счастливой. Я прижимаю его крепче и стискиваю губы, чтобы не расплакаться по-дурацки.
— Ты будешь лучшим отцом на свете.
Мышцы его тела будто расслабляются. Словно он боялся услышать отказ, будто боялся, что это пустые мечты и у него не получится стать хорошим родителем.
— А теперь… — его рот снова возле моего уха, низкий и хрипловатый, сладкий, как тягучий мёд. Большим пальцем он гладит мою нижнюю губу, намеренно мучая. — …раскрой для меня ноги пошире.
Подушечки его пальцев впиваются во внутреннюю сторону моего бедра, отводя его в сторону — хотя в этом нет нужды.
Стоит мне открыть ему больше доступа, чтобы он мог входить легче, его бёдра задают ритм. Толчки быстрые, перемежаются нашими стонами, что заполняют тишину комнаты. Кровать под нами поскрипывает, я хватаюсь рукой за прохладные простыни и встречаю его движение. Хайдес входит до конца, выходит — и снова входит. Каждый толчок заставляет меня соскальзывать, и тогда его ладони ловят меня и подтягивают выше.
Он меняет позицию. Садится на простыни и усаживает меня к себе на колени, мои ноги обхватывают его бёдра. Теперь выше — я. И Хайдес остаётся почти неподвижен: одной ладонью упирается в матрас, второй поднимается у меня по животу. Лицо задрано вверх — смотреть мне в глаза, смотреть, как я двигаюсь сверху и беру контроль.
— Вот так, — шепчет, сбившимся дыханием. — Бери всё, что хочешь, любовь. Всё, что хочешь, — твоё…
Мои стоны становятся громче, и меня не волнует, кто их услышит. Обнимаю его за шею, чтобы держаться крепче, и двигаю бёдрами, пока не чувствую, как оргазм нарастает внутри.
Я сбавляю темп, заметив, что и он близко. Его глаза полуопущены, затуманены наслаждением, а я изо всех сил держу свои распахнутыми, чтобы не пропустить ни мгновения этой невозможной картины — Хайдес Лайвли нагой, вспотевший и полностью пленённый тем, как глубоко я позволяю ему входить.
— Хейвен…
Я успеваю соскочить, чтобы он кончил снаружи. Но его рука мгновенно помогает: средним и безымянным пальцами он снова заполняет меня. Нескольких движений хватает, чтобы и я взлетела на пик.
Я дрожу на его пальцах и шепчу его имя. Многократно. Чередую Малакай, Кай и Хайдес — без стыда, без тормозов, и каждый раз, когда я так делаю, его пальцы ускоряются.
Ноги превращаются в желе. Прежде чем я успеваю рухнуть на бок, Хайдес подхватывает меня и укладывает нас обоих, лицом к лицу. В темноте, в полной тишине я слышу биение его сердца. Слышу его сбившееся дыхание. Чувствую, как каждая моя часть липнет к нему, и счастье распирает грудь.
— Se agapó, Persefóni mou, — первым разрывает тишину он.
— Se agapó, Ádis mou.
Мы обмениваемся ещё одним поцелуем — лёгким, целомудренным. Остаёмся сплетёнными, голыми, среди одеял. И при вялом свете абажура до меня доходит то, что Хайдес сказал когда-то давно — про то, как я смотрю на него иначе, чем остальные.
Потому что сейчас он смотрит на меня. Смотрит мне в лицо, в каждую деталь. Я лежу на левом боку, шрам — на виду. Но как бы он его ни видел, рядом с ним я чувствую себя так, словно его нет. Его взгляд гладит меня и не даёт почувствовать себя другой.
Хайдес тоже лежит на левом боку. Его шрам — тоже на виду.
Моя рана напротив его.
Мы улыбаемся. Возможно, думаем об одном и том же.
Я уже открываю рот — но в дверь стучат.
— Raghy, — зовёт Гермес. — Рея хочет, чтобы мы встретились через полчаса.
— Передай, что мне плевать, — орёт Хайдес, даже не поворачиваясь.
— Тут Гиперион и Тейя. Нужно обсудить важные вещи, — настаивает он. — Второй раунд будет позже, Дива. Я достал беруши и раздам по всей вилле, чтобы вас не слышать.
Пауза. — Хотя, возможно, стоило взять на весь остров.
— Ладно-ладно-ладно, — восклицает Хайдес и садится. — Идём. Только, ради всего святого, исчезни уже. Ты мне надоел.
За дверью Гермес довольно хихикает:
— Встретимся внизу, на пляже.
Хайдес вздыхает и чешет голову, растрёпывая волосы. Лишь сейчас замечаю, что он снова перекрасился в чёрный. Цвет, который идёт ему больше всего, и с которым я его встретила. Хотя рыжего мне немножко будет не хватать.
Он протягивает мне руку — я охотно принимаю. Одеваемся молча; он справляется первым и помогает мне, особенно с деликатной миссией — надеть свитер, не задев свежую рану.
Мы оглядываем комнату перед тем, как выйти. Хайдес берётся за ручку. Замечает, что я мнусь, — останавливается и гладит мою левую щёку.
— Хейвен?
— Да? — голос дрожит.
— Тебе страшно?
Первым порывом хочется сказать «да». Мне страшно, что там, снаружи, нас ждут новые проблемы, новые препятствия и опасности. Страшно, что кто-то попробует снова встать между нами. Страшно, что, по сути, мы ещё не добрались до Рая.
Но потом его глаза ловят мои. Достаточно пяти секунд. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Сердце становится легче. Губы у него изгибаются вверх.
— Нет, мне больше не страшно, — шепчу.
Я крепче сжимаю его руку. Я правда в это верю. Потому что даже если там, снаружи, нас снова будет ждать Аид, у меня с Хайдесом есть наш маленький уголок идеального Рая. И никто его у нас не отнимет.
Мы приходим последними. Первое, что по идее должно притянуть взгляд, — Гиперион с Тейей или огромный гроб, у которого стоит Рея.
Но я цепляюсь за одного человека. Аполлон. Волосы собраны в низкий хвост, лицо уставшее, но, когда его взгляд падает на меня, в нём вспыхивает свет. Губы размягчаются, руки раскрываются.
Я лечу в его объятия. Аполлон сжимает меня так, что почти перехватывает дыхание, — и уходить из этой хватки не хочется ни за что. Я стараюсь обнять его в ответ как можно крепче, стараюсь одним телом передать: я счастлива, что он здесь.
— Легче на сердце видеть, что ты приходишь в себя, — бормочет он. Волна воспоминаний подступает слезами. Это ведь тот самый парень, который в ночь моего дня рождения притащил меня на кухню клуба Йеля печь торт. Тот, кто не раз срывал Игры, чтобы меня выручить.
— Взаимно, — отвечаю через паузу. Мы отстраняемся, остаёмся лицом к лицу. Он на мгновение задерживается на моём шраме — и тут же отпускает взгляд.
Гермес вклинивается, шлёпнув брата отнюдь не ласково:
— Со счётами за его «ложную смерть» мы уже разобрались.
— «Ложную смерть»? Я же говорил: этот ублюдок воскрес как Иисус, — отзывается из угла Арес. Потом косясь на Рею: — Без обид, тётушка. Ничего личного.
Рея явно не в настроении для шуток. Отдёргивает его, и на этот раз это не Зевс.
— Арес, прекрати. Мы не так тебя воспитывали, — произносит Гиперион.
Тейя рядом кивает, но едва сдерживает смешок. Я думала, что Рея — предел красоты, но Тейя заставляет пересмотреть оценку. Кажется моложе; каштановые волосы волнами падают ниже груди, глаза-лань лукаво поблёскивают, вытянутая фигура — в чёрном платье и сапогах до середины бедра.
В ней всё напоминает Ареса. Пары взглядов хватает, чтобы понять: у этих двоих отличная химия.
И одного её взгляда — чтобы я оказалась зачарована. К моему удивлению, она дарит мне искреннюю улыбку. С оттенком печали, впрочем.
Она подходит и протягивает руку:
— Тейя. Рада знакомству, Хейвен.
Я пожимаю:
— Взаимно… наверное. — Я их ведь толком не знаю.
— Можешь нам доверять, не бойся, — успокаивает она, будто читая мысли.
Гиперион становится рядом и подтверждает кивком:
— Мы уже встречались. Ты знаешь, я не псих.
Это правда.
— В Йеле, в день моего первого экзамена. Тогда ты предупреждал насчёт Аполлона и предлагал помощь, чтобы одолеть Кроноса. Чего-то не помню, чтобы ты её оказал.
Гиперион морщит лоб, изображая обиду:
— Ах да? Думаешь, я не помог? Как ты считаешь, кто был с Кроносом по ту сторону лабиринта?
Я теряюсь. По реакции остальных Лайвли понимаю — и они не знали. Все, кроме одного. Дионис. Я и не заметила, что он здесь: ухмыляется самодовольно.
— А я помогал ему. Скажем так, заработал прощение после того, как спер все эти деньги.
Тейя поднимает ладонь:
— Об этом можно не напоминать. Я до сих пор на тебя злюсь. Прощать начали, Нис, но путь длинный. И наш банковский счёт теперь под охраной.
Мне не до семейной перепалки. Я возвращаюсь к Гипериону:
— Что произошло по другую сторону лабиринта? Во что играл Кронос?
Он будто ждал этого вопроса и пришёл готовым. Лезет в задний карман джинсов и достаёт две стеклянные пробирки.
— Обе были полные. В одной — обычная вода. В другой — яд, который после приёма вызывал бы остановку сердца через два часа. Мы предложили выбор: выпивает воду — и сам ищет выход; или выпивает яд — и взамен мы ведём его кратчайшим путём, сопровождая. Антидот — снаружи. Даст лично Дионис.
Дионис качает головой:
— Ловушка.
— В каком смысле? — не понимаю. — Лабиринт был огромный. Вода — это самоубийство, поражение на старте. Яд — единственный разумный ход, если только успеешь бежать достаточно быстро. Но кто бы ему гарантировал, что вы вообще дадите антидот?
Гиперион улыбается:
— Мы выпили яд вместе с ним. Точнее, он так думал. А потом, выведя его к выходу, просто оторвались.
— То есть вы его кинули? Если бы я не начала Игры Артемиды, Кронос всё равно сдох бы от отравления?
Гиперион и Тейя дружно отбивают «пять». Ничего общего с выверенной воспитанностью Реи и Кроноса — двое больших детей. Всё больше похожи на Ареса.
— Именно. Мы, конечно, надеялись, что он выберет самоубийство, — заканчивает Тейя. — Но, если бы нет — всё равно бы скопытился.
— А с чего он вообще должен был вам верить?
Тейя оскаливается:
— У нас тоже были маски. Очень легко обманывать того, кто не знает твою личность.
— Лайвли играют так, чтобы ты проиграл, и меняют правила, когда захотят. Разве не это первое, чему тебя о нас научили? — добавляет Гиперион.
Он делает шаг, будто хочет погладить меня по руке, но одумывается и вздыхает:
— У тебя никого не осталось, Хейвен. По крайней мере, ни отца, ни матери. Но на меня и Тейю ты можешь рассчитывать — в чём угодно. Я серьёзно. Мы рядом.
Я их не знаю. Мне трудно доверять или даже представить, что когда-нибудь смогу. И всё же его слова проделывают в груди воронку. Потому что я верю. Верю их искренности — и всем сердцем хочу иметь взрослых, на кого можно опереться. Хочу, чтобы было к кому обратиться. Хочу семью.
— Спасибо, — шепчу.
Тейя улыбается. Гиперион кивает.
— Вы её удочерить хотите? — тут же Арес. — Только нет. Я не могу трахаться со своей сестрой.
Гиперион закатывает глаза:
— Зевс.
Зевс срабатывает автоматически и тянет Ареса за ухо:
— Прекрати.
Кто-то хихикает. Я ожидала смеха от Посейдона, Лиама и Гермеса, но рядом с ними оказывается и Афина — очень даже повеселилась от манер «второй половины» Лайвли. Что-то мне подсказывает: со временем они станут одной большой семьёй. В которой, надеюсь, буду и я.
Рея кашляет, собирая на себе взгляды. Одной ладонью она касается гроба мужа, в другой сжимает лист бордовой бумаги. Это не к добру — тревога скручивает живот.
— Это что, завещание Тутанхамона? — как всегда, первым провоцирует Арес. — Кому он оставил свой яблоневый сад?
Похоже, больше всех Рея ненавидит именно Ареса. Она резким движением разворачивает лист и прочищает горло. Выглядит раздавленной. Как ни крути, она поощрила Кроноса на самоубийство — но всё равно потеряла мужа, в которого когда-то была по-настоящему влюблена.
— Это письмо от Урана и Геи.
Гиперион и Тейя моментально напрягаются: тела вытягиваются, позы становятся неестественно жёсткими; они переглядываются, и моя тревога растёт.
Рея начинает читать:
— «Кронос Лайвли был горячо любимым сыном. У него был блестящий ум, но он заблудился в жажде власти и нарциссизме. Сегодня мы оплакиваем нашего сына с печальным пониманием, что вернуть его можно было лишь одним способом — попрощавшись. Олимп остаётся Рее, его жене, но на нём смогут жить и Гиперион с Тейей — при одном единственном условии. Мы требуем лишь, чтобы Кроносу был устроен похороны, достойные великого человека, каким он был. Мёртвых следует уважать — всегда. Что касается госпожи Хейвен Коэн, мы и сами не знаем, дочь ли она Кроноса или Крио. Ей решать, делать ли тест ДНК, если она хочет узнать правду. Семья превыше всего. Уран и Гея Лайвли».
Тишина оглушает. Лишь море бьётся о берег всё сильнее. Кажется, погода портится, и гроза может нагрянуть в любую минуту.
Думаю, все боялись реакции Урана и Геи на смерть Кроноса; а вышло, что и они понимали, до какой степени сошёл с ума их сын. При всём зле, что он сделал, при всём моём отвращении, я выдержу его похороны и простою молча, считая минуты до конца.
А насчёт ДНК… Я делать его не стану. Мне неважно, кто мой биологический отец. Потому что ни Крио, ни Кронос им для меня никогда не станут. Не кровь делает тебя родителем или ребёнком. Я лучше проживу всю жизнь без отца, чем узнаю, кто из этих двоих сильнее провалился в роли родителя.
— Херня, — произносит Арес и шагает к гробу.
Рея встает у него на пути:
— Стоять. Что, чёрт возьми, ты собрался делать?
Арес машет рукой. Я узнаю это выражение: когда он идёт на поводу у импульса и не думает о последствиях.
— Да пошло всё. Я не собираюсь устраивать достойные похороны этому чёртовому куску дерьма. Он всем нам сломал жизнь. И то, что Крио оказался ещё более отбитым, не значит, что Кронос заслужил хоть каплю уважения. Я его не уважаю. На его похоронах я не останусь.
Тейя делает шаг к нему, но Зевс перехватывает её, тревожно удерживая, и жестом велит держаться подальше. Похоже, один он догадывается, что сейчас будет. А если даже Зевс не вмешивается, значит, у Ареса в голове полная безумная затея.
— Прекрасно. Тогда проваливай и не… — начинает Рея.
Арес демонстративно втягивает воздух, словно на сцене:
— Чуешь, тётушка? И ты чуешь? Этот запах… бензина? — Ухмылка у него откровенно злорадная. Он проводит пальцем по боку гроба и подносит его к носу. — О, похоже, этот славный деревянный ящичек облит горючкой.
— Даже не вздумай… — начинает Рея.
— Арес, прошу! — кричу я. — Не делай глупостей. В этом нет нужды. Давайте уважим волю Урана и Геи, прошу.
Но Арес меня не слушает. Не ждёт. Достаёт из кармана коробок спичек. Чиркает.
Слабое пламя на конце тонкой щепки касается дерева. Весь гроб вспыхивает. Один Арес остаётся рядом, любуясь собственным «произведением».
Рея кричит. Сначала от боли, потом — от ярости.
— Ты понимаешь, что натворил? Уран и Гея отомстят. И если ты думал, что Кронос был жесток, значит, ты не знаешь человека, который его вырастил, — срывается она. — Арес, ты только что распахнул двери хаосу.