ДО РАССВЕТА
Олимп, ноябрь 2007 года
«До рассвета я это сделаю».
Именно эту фразу Рея Лайвли повторяла про себя. Изнурительная молитва, звучавшая внутри неё — обещание мести, слова поддержки, обращенные к самой себе.
В своей жизни она никогда ничего не боялась. До того как встретила Кроноса Лайвли.
Она начала бояться его только тогда, когда увидела, как дети, которые должны были стать её сыновьями, входят в лабиринт с осознанием того, что они могут оттуда не выйти.
Поэтому она сделает это. До рассвета. Не ради себя, а ради своих детей — ради тех малышей, которых она полюбила еще до того, как успела сказать им хоть слово.
«До рассвета я это сделаю», — продолжала она думать, и голос внутри звучал всё громче в надежде заглушить крики мужа, который снова сорвался на одну из своих обычных вспышек гнева.
— Это уже третий ребенок, который не выжил в лабиринте! — орал он; его лицо побагровело, а янтарные глаза налились кровью. — Третий подряд!
Очевидно, его не волновали невинные жизни. Его волновало лишь то, что дети оказались «недостойны» стать частью семьи. Очередная пустая трата времени.
Рея не слушала его, она продолжала баюкать труп ребенка на руках в этом холодном и темном углу лабиринта. Она смотрела на его волосы цвета меда — прямые и мягкие — и гладила их, покачивая маленькое тело. Его глаза были открыты, он так и умер, и эти карие радужки теперь застывшим взглядом отвечали на её нежность. Она качала его, будто могла заставить его уснуть, будто могла проводить его в последний путь жестом ласки — крошечным проявлением нежности, способным утешить его душу.
— Маленький мой мальчик, — прошептала она, сдерживая слезы.
Кронос не должен был видеть её слез. Он бы пришел в ярость. Этот человек не выносил эмоциональной вовлеченности жены; он не одобрял её жалость, её готовность дарить любовь, её эмпатию и мягкость.
И действительно, когда он заметил, что Рея качает ребенка, шепча ему ласковые слова, он нахмурился, и на его лице отразилось нечто, похожее на отвращение.
— Прекрати этот жалкий театр, Рея! Оставь тело, мы возвращаемся домой.
Но ей хотелось остаться там. До конца своих дней. Как и всегда, с каждым ребенком, который не проходил игру. Ей хотелось остаться там с ними, держать их на руках и баюкать до тех пор, пока смерть не придет и за ней.
Со временем всё изменилось. Она начала реагировать, ей стало легче отстраняться с тех пор, как в её жизни появились Хайдес и Аполлон. Самые первые двое усыновленных детей, первые двое, кто выбрался из Лабиринта Минотавра.
Она не могла остаться там с другими мертвыми детьми и угаснуть вместе с ними, потому что это означало бы бросить малышей, которые ждали её дома — бросить их на растерзание Кроносу.
Рея, конечно, не могла открыто восстать против мужа. Он давно перестал быть тем юношей, в которого она когда-то влюбилась, и, хотя сердце не хотело этого принимать, разум кричал ей об этом каждый день на протяжении многих лет. По этой причине она была уверена: малейший жест неповиновения приведет к её изгнанию из семьи.
Кронос любил её, но он бы обошелся и без неё, если бы она встала на пути его проектов. Тех планов, которые он и его отец Уран строили для семьи Лайвли и их драгоценного Олимпа.
Всё еще прижимая ребенка к себе, она подняла голову на Кроноса. — Он еще теплый, а тебя заботит только ужин дома?
Он негромко фыркнул и, махнув рукой, безразлично отмахнулся от этой темы. — Делай как хочешь, оставайся здесь и оплакивай его. Увидимся в доме, дорогая.
Один из его громил — людей, которым платили за то, чтобы они следовали за ним повсюду и исполняли любой приказ — встал в нескольких метрах от неё. Кронос никогда не оставлял её совсем одну. Если он не мог остаться с женой сам, он приставлял доверенного человека присматривать за ней.
Каждый день Рея проживала новый траур. Ей приходилось переживать смерть той любви, которая, как она верила, была у них с Кроносом; смерть детей, о которых она всегда мечтала; и смерть собственной свободы.
Со своей стороны Кронос любил её. О да, Кронос Лайвли считал её самой красивой женщиной в мире и выставлял напоказ, как драгоценный бриллиант. Конечно, его раздражали её сострадание и избыточная доброта, но он предпочитал закрывать на это глаза.
Если бы Рее удалось убить его в ту ночь, до рассвета, он, вероятно, почувствовал бы к ней восхищение. Восхитился бы её смелостью, силой и инициативностью. Это были качества, которые он всегда ценил в ней с самого первого мгновения.
Он любил её, и так было всегда. Единственное, чего он никогда не смог бы ей простить — это вмешательство в его игры и его империю. Всё остальное? Без проблем.
Рея навсегда была связана с Кроносом и этой жизнью, потому что побег… побег не принес бы ничего хорошего.
Она не могла поступить как Гиперион и Тейя. Не могла забрать детей и покинуть Олимп, Афины, Грецию, чтобы забиться в какой-нибудь уголок мира и жить нормальной жизнью. Она жаждала этого, без сомнения, но этот проект был невыполним. Кронос остановил бы её, не дав сделать и шага, и заставил бы дорого заплатить.
Поэтому до рассвета она его убьет. Убийство было единственным способом всё это прекратить.
Хайдеса и Аполлона передадут социальным службам, которые найдут им новую семью. Больше ни один ребенок не умрет. А она, скорее всего, проведет всю оставшуюся жизнь в тюрьме. Возможно, она даже не станет защищаться. Её больше ничего не интересовало, кроме как положить конец страданиям.
Может быть, она официально сошла с ума, а может, её рассудок был ясен как никогда.
В голове звучало множество голосов. Они говорили, шептали, кричали, бормотали соблазнительные слова и рычали предостережения. Было трудно уследить за этим шумом.
«Помнишь, как ты его любила? Того парня с янтарными глазами и страстными поцелуями?»
«А что, если он тебя раскроет и убьет вместо себя?»
«Сделай это, пока он спит. Один резкий удар. У тебя получится, он ведь не бессмертный бог».
«Ты уверена, что так дашь Уильяму и Малакаю лучшую жизнь?»
«Уже погибло слишком много детей, не кажется ли тебе, что уже поздно, трусиха?»
«Еще не поздно, ты можешь спасти остальных».
Они грохотали в её сознании так настойчиво, что ей приходилось зажмуриваться и глубоко дышать, чтобы прогнать их или хотя бы убавить громкость.
Тем вечером за ужином были только она, Кронос и Аполлон.
Хайдес всё еще восстанавливался после ожогов, полученных в лабиринте; огонь пожрал левую сторону его тела, изуродовав его от виска до самой стопы. Хирургия не могла стереть шрамы, которые навсегда запечатлелись на его коже — так сказали врачи. Кронос испытывал отвращение к внешности сына, в то время как Рея в ту же ночь после несчастного случая заперлась в ванной, и её выворачивало наизнанку от боли за него.
Они ели в тишине. Кронос во главе стола — с вечно полным бокалом вина и слишком хорошим аппетитом для человека, который всего полчаса назад видел труп ребенка.
Рея сидела неподвижно напротив него. Она смотрела на мясные ребрышки на тарелке и ложку пюре. Приборы лежали на льняной салфетке, и она не собиралась к ним прикасаться. Бокал был пуст. В тот вечер ни единый глоток воды не коснулся её губ.
Аполлон ел — мало, но ел. Он не открывал рта, если только его не спрашивал отец. И каким-то образом ему всегда удавалось угодить ему, говоря именно то, что тот хотел услышать.
Рее хватило совсем немного времени, чтобы понять, насколько умен этот ребенок. Насколько он зрел для своего возраста. Вежливый и спокойный. И всё же в его глазах иногда вспыхивал огонь, дававший ей надежду на то, что он сможет совершить великие дела для семьи.
Рея почувствовала мгновенную привязанность к Уильяму — Аполлону. Глубокую нежность к тому, как его зеленые глаза всегда оставались грустными, но вибрирующими, светящимися. К его неуверенным запинкам из-за застенчивости, но также и к тому, как точно он выговаривал слова, с какой уверенностью.
Так же было и с Малакаем, которого она находила необычайно красивым с его иссиня-черными волосами, ледяными серыми глазами и пухлыми щеками. У неё еще не было возможности поговорить с ним из-за его лечения после лабиринта, но она всем сердцем желала обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Образ его хрупкого тельца, охваченного пламенем, являлся ей каждый день, терзая душу.
Рея Лайвли любила детей, а больше всего она любила своих сыновей. В тот самый миг, когда в дом привозили очередного ребенка из приюта, даже если в нем не было ни капли её крови, она сразу чувствовала неразрывную связь. Будто она прижимала к себе новорожденного, которого только что произвела на свет: протянуть руку только что усыновленному ребенку было для неё тем же самым ощущением.
Когда ужин подошел к концу, Кронос первым поднялся из-за стола. Он заметил молчание жены и подошел к ней. Его мускулистое тело, обтянутое элегантной рубашкой и черными брюками, нависло над ней.
Он протянул руку и погладил её длинные светлые волосы, спадавшие мягкими волнами на черное платье-футляр. — Μη στεναχωριέσαι. Θα έχουμε την οικογένειά μας και τα παιδιά μας. («Не огорчайся. У нас будет наша семья и наши дети», — произнес он по-гречески).
— Как тебе может быть всё равно на тех, кого мы потеряли? — прошептала она.
Аполлон сидел неподвижно; его длинные волосы были собраны в хвост, как нравилось Кроносу.
Мужчина вздохнул, а затем мягко обхватил её за шею, притягивая к себе, и сжал в объятиях. Он поцеловал её в затылок и на несколько секунд вдохнул её густой аромат. — Мне не всё равно, — признал он. — Мне жаль.
Она одеревенела. — Да?
Он приподнял её лицо за подбородок, чтобы их взгляды встретились. И в этот миг Рея увидела, что в его выражении не было ни следа нежности или эмпатии. — Мне жаль, что всё это — лишь осечки, — продолжил он резким голосом. — К сожалению, мы теряем много времени. Но у нас будет наша семья, наши Олимпийцы. Все тринадцать.
Рея не шелохнулась. Она замерла, будто оцепенела, пока муж наклонялся к ней, чтобы коснуться её губ мимолетным поцелуем.
После этого он ушел.
Официанты молча убирали со стола, стараясь ничем не потревожить женщину, которая продолжала сидеть там, неподвижная, как статуя. Женщину, которая сжимала кулаки на коленях и заставляла себя не плакать.
— Аполлон, — позвала она сына.
Аполлон поднял голову. — Да?
— Иди к себе в комнату. За дверью столовой тебя ждет человек, он тебя проводит, — сказала она так, будто это было чем-то обыденным. — Почисти зубы и прими душ, прежде чем надеть пижаму и лечь в кровать.
— Можно мне сначала навестить Хайдеса? — спросил он, слегка запнувшись на имени брата.
Они пробыли вместе в приюте всего несколько месяцев, но уже казалось, что они любят друг друга так, будто прожили бок о бок целую жизнь. Аполлон помог Хайдесу выбраться из лабиринта — поступок, который привел Кроноса в ярость. И теперь он помогал ему во время выздоровления. Он читал ему мифологические сюжеты, и иногда Кронос останавливался, чтобы понаблюдать за ними, шпионя, и не мог не вспоминать о том времени, когда он сам был Гэвином, Гиперионом, и читал сказки, украденные из библиотеки отца. До того как Крио всё испортил.
— Да, но только на две минуты, — сдалась она, не в силах отказать в такой простой и доброй просьбе. — Смотри мне.
Вишневые губы мальчика растянулись в едва заметной улыбке. — Спасибо.
Рея кивнула и поднялась, чтобы проскользнуть в кухню виллы, где официанты и двое поваров занимались уборкой. Они замерли при её появлении, приветствуя её кивком, и она велела им продолжать работу, делая вид, что её здесь нет.
Никто бы не осмелился задавать ей вопросы, и потому, когда она остановилась у стойки с ножами, в помещении воцарилась такая тишина, что было слышно, как пролетает муха.
Она выбрала один с деревянной рукоятью и лезвием не меньше пятнадцати сантиметров. Провела подушечкой указательного пальца по краю, проверяя остроту. Когда из кожи выступила багровая струйка, она улыбнулась. Поднесла палец к губам и слизала кровь.
До рассвета, — повторила она про себя.
Один точный разрез по каротидной артерии. Большего не нужно.
До рассвета я это сделаю.
В тот момент, когда она вернулась в столовую, через которую ей нужно было пройти, чтобы выйти из кухни, она резко замерла.
Аполлон всё еще был там — он сидел и смотрел прямо на неё. Его взгляд быстро скользнул по ножу, который Рея сжимала в руке, но он не испугался.
— Хочешь пойти со мной к Хайдесу? — прошептал он.
Рея жадно глотнула воздух и, несмотря на то что всё её существо требовало запереться в комнате до наступления ночи, не устояла. — Я… Да, да, конечно.
Будто это могло помочь, она спрятала нож за спиной, сжимая его в левой руке. Правой же она взяла ладошку Аполлона.
Они вместе прошли через пустую гостиную и поднялись по лестнице, ведущей к спальням. Кабинет Кроноса находился на первом этаже, и обычно он запирался там после ужина, прежде чем отправиться в рейд по игровым залам острова.
Они подошли к комнате Хайдеса как раз в тот момент, когда официант выходил с подносом — его ужином. На тарелке остались объедки, хотя малыш стал есть больше, чем в первое время.
Он сидел на двуспальной кровати. Его тельце всё еще было замотано стерильными, но не тугими бинтами, согласно предписаниям врача, который им занимался.
Он не повернулся в сторону двери. Но он знал, что сейчас произойдет: Аполлон достал их книгу со встроенного в стену стеллажа и сел рядом с кроватью на мягкий пуф, который оставляли там специально для него.
Рея осталась в стороне, у двери, наблюдая за ними.
Аполлон начал читать Хайдесу. Рея сразу узнала историю о четвертом подвиге Геракла. Она была изложена более простыми словами, менее жестоко и доступно для возраста братьев.
Хайдес держал глаза закрытыми, голова покоилась на подушке. Несмотря на расслабленную позу, он был сосредоточен и не упускал ни единого слова. Время от времени Аполлон ошибался в словах и поправлял себя, запинаясь, возможно, от смущения.
Он остановился только тогда, когда стало ясно, что брат уснул. Его дыхание стало глубоким, а голова слегка склонилась влево. Именно в этот момент Рея шагнула вперед и подошла к своим сыновьям. Она встала рядом с Аполлоном со стороны его свободной руки, максимально удалив его от острого лезвия, которое сжимала в пальцах.
— Ты хочешь сделать что-то плохое? — спросил Аполлон, закрывая книгу.
Рея вздрогнула. — Что?
— Мне кажется, ты добрый человек. Добрые люди не должны совершать плохих поступков, даже если это ради защиты от злых людей.
— Почему нет, Аполлон? — спросила она, искренне желая узнать, какой жизненный урок может преподать ей ребенок, которому нет и восьми лет.
— Потому что злые люди всё равно найдут способ победить, несмотря ни на что.
Рея крепче сжала рукоять ножа.
— Если мы потеряем тебя, — прошептал Аполлон, — мы останемся с ним одни.
Всё дело было в дрожи в его голосе. Именно эта нотка ужаса заставила её выпустить оружие из рук, пока она всеми силами старалась не выдать своих чувств.
— Или хуже того… — продолжил Аполлон. — Нас могут разлучить. А я хочу остаться с Хайдесом.
Кронос и Рея успели узнать его историю. Хайдеса бросили у мусорного бака сразу после рождения, в грязном переулке в городе округа Арлингтон, штат Вирджиния. Оттуда его перевезли в Вашингтон, в приют «Святой Люцифер». Свои первые годы жизни он провел там; по словам директрисы, он не был мирным ребенком и ни с кем не заводил дружбу.
Аполлон же родился и вырос в Балтиморе, штат Мэриленд, в районе под названием Черри-Хилл — не самом приятном месте для жизни. У его биологической матери не было денег, она была одинока и страдала от депрессии. Аполлона забрали социальные службы после заявления учителей. Он провел в приюте гораздо меньше времени, всего два года, и, как и Хайдес, не был особо склонен к общению. Не потому, что у него был гневный характер, напротив — он был очень робким и замкнутым.
Единственным человеком, сумевшим пробиться в сердца обоих, была девочка с рыжевато-медными волосами и гетерохромией: Хейвен. Кронос был одержим ею, и для Реи это стало еще одним веским поводом решиться на его убийство.
— Моя мама тоже была доброй, — добавил он.
— Она была доброй? Хорошо к тебе относилась?
Аполлон прикусил губу, прежде чем ответить: — Нет, но она делала это не со зла. Ей было плохо. И она просила прощения. А я её любил.
Рее пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не расплакаться.
— Ты по ней скучаешь? — спросила она спустя какое-то время.
— Да… — ответил он неуверенно. — Зато здесь я всегда могу поесть, и у меня есть чистая одежда.
Рея сжала губы и обхватила мальчика за плечи, прижимая его к себе — объятие вышло неловким, но искренним. Она не знала, что ему сказать, не знала, как его успокоить. Всё это было бы лишь ложью. Кронос становился хуже с каждым днем, и она была почти уверена, что через несколько лет он окончательно потеряет рассудок, превратив их жизнь в Ад.
Если бы ей удалось его убить, вопрос бы отпал сам собой.
Но если бы она потерпела неудачу, и Кронос убил её…
Дрожь пробежала по её позвоночнику и поднялась к затылку, впиваясь удушающей хваткой.
— Я знаю, что никогда не стану тебе как родная мать, — прошептала она наконец. — Но я обещаю тебе, что сделаю всё возможное, чтобы ты был счастлив.
Аполлон не посмотрел ей в глаза, просто кивнул. Он знал её всего несколько месяцев и не мог довериться так быстро. В конце концов, слова — это всего лишь слова.
— Пора ложиться спать, — сказала она, приходя в себя. Она подняла нож, всё еще лежавший на полу, и протянула свободную руку Аполлону. Он взял её после секундного колебания, и они вышли из комнаты Хайдеса.
Его комната была неподалеку, дверь уже была открыта. Рея проводила его внутрь и подождала, пока он почистит зубы, а горничная быстро его выкупает.
Рея и Аполлон больше не сказали ни слова. Она пожелала ему спокойной ночи по-гречески, позаботившись о переводе, и он повторил фразу с почти идеальным произношением.
Когда она выключила свет, то не ушла. Осталась там, в дверях, наблюдая за ребенком под одеялом.
«До рассвета ты должна это сделать. Иди готовься».
Она продолжала повторять это в голове, как и в предыдущие часы, только теперь с еще большей настойчивостью. Тем не менее, её тело не смело шевельнуться. Она не могла повернуться спиной к этому ребенку, который с первого взгляда стал для неё сыном.
Она сняла черные лакированные туфли на каблуке и оставила их за дверью, в темном коридоре.
На цыпочках она вернулась в спальню Аполлона. Чтобы не напугать его и не быть навязчивой, она не стала садиться к нему на кровать, хоть та и была двуспальной. Достала флисовый плед из шкафа и села в фиолетовое кресло в углу.
Лунный свет просачивался сквозь стеклянную дверь, отбрасывая серебристую тень на паркет.
Кресло было неудобным и слишком маленьким, но женщине удалось свернуться клубком и найти сносное положение. Она прислонилась затылком к спинке и вертела в руках нож — её ладони теперь дрожали.
— Я не могу, — прошептала она, и на глазах выступили слезы.
Внезапно вся её боль выплеснулась наружу солеными каплями, которые залили лицо и губы, заставляя Рею почувствовать их вкус.
Она плакала как ребенок, плакала так, как ожидала бы увидеть плачущим мальчика, спавшего в нескольких метрах от неё. Плакала до головной боли, пока не пришлось бежать в ванную, чтобы высморкаться и умыться.
Она не расставалась с ножом ни на минуту. Не хотела — на случай, если найдет логическую причину продолжить свой план.
Но часы шли.
Пробила полночь.
Аполлон бормотал во сне и несколько раз переворачивался. Ей даже показалось, что в какой-то момент он проснулся и посмотрел на неё.
Пробило три часа.
Рассвет ожидался в 7:21. Она узнала это еще утром.
Она заснула. Проснулась с бешено колотящимся сердцем и в полной дезориентации. А затем снова впала в состояние полудремы.
Пока не наступил рассвет. Первые лучи солнца робко показались над горизонтом, окрашивая морскую гладь в оранжевые и золотистые тона.
Настал рассвет, но она не убила Кроноса.
Она не сделает этого ни сегодня, ни завтра, никогда. Только если у неё не будет математической уверенности в победе. Стопроцентной вероятности прикончить его без последствий для себя.
Отныне она будет делать всё возможное, чтобы выжить.
Ради своих детей.
Чтобы они не рисковали остаться один на один с Кроносом.
Она будет цепляться за жизнь когтями, никогда её не отпуская.
Ради её детей каждый рассвет будет проходить точно так же, как и все остальные.