… И РАЙ
Эрос — крылатый бог страсти и желания, изображаемый с луком и стрелами. В мифах существуют две основные традиции: Эрос как первая из сил, возникшая из Хаоса вместе с Геей и Никтой, и Эрос как сын Ареса и Афродиты, более игривый и близкий к человеческим страстям. Таким образом, здесь явно прослеживается связь с любовью как силой одновременно созидательной и разрушительной.
Афродита
Я вижу тот самый миг, когда он нажимает на курок. Голос в моей голове вопит во всё горло, выплескивая весь тот страх, который я не могу выразить вслух.
Тимос не шевелится, он даже не пытается уклониться от пули.
Снаряд проносится слева, на уровне руки, и задевает его по касательной. Разрывает ткань футболки, словно лезвие ножа. Если ему и больно, он не подает виду. Лишь морщится, прежде чем взять себя в руки и прижать ладонь к ране.
Я бросаюсь к нему, хватаю за руки и лихорадочно осматриваю небольшой разрыв на бицепсе, из которого сочится струйка крови. — Ты…
Он отстраняет меня резким, хоть и не слишком грубым жестом. Я сразу понимаю причину: если я проявлю к нему заботу, это лишь усилит подозрения отца.
Кронос изучает нас с гадкой ухмылочкой. — Ну что, пристраивал свои нищенские руки к моей дочери?
— Нет, сэр, — отвечает он бесстрастно.
— Тимос, ложь только усугубит твое положение, — напоминает он. Делает знак одному из своих людей, и тот достает большой нож с острым лезвием. — Я не шутил, когда мы познакомились. Я отрублю тебе руки, причем сделаю это чистыми и быстрыми срезами. Сначала ампутирую каждый палец, по одному, и только в конце — всю кисть целиком. Я буду наслаждаться каждым мгновением.
— Папа, между мной и Тимосом ничего не было, — вмешиваюсь я. Бесполезно надеяться, что он передумает, но это не значит, что я не должна пытаться.
Он отмахивается от меня небрежным жестом. — Мне плевать на твои слова. Женщины лгут постоянно, вы — существа манипулятивные и хитрые. Так что побереги дыхание и сядь.
— Но я говор… — продолжаю я.
Гермес вскакивает и пытается меня перехватить. — Аффи, пожалуйста, отойди.
Кронос фыркает и начинает расхаживать по периметру столовой.
— Вы думали, в моем кабинете нет камер? — Как только он произносит это, я понимаю, на чем зиждутся его подозрения. — И видеокамеры, помимо того что засняли взломщика, который пробрался сюда несколько дней назад, запечатлели и момент между Афродитой и Тимосом, который мне совсем не понравился. Вы были слишком близко, и ваши тела выдавали близость, явно далекую от профессиональной.
Проклятье. Как я и думала.
— Ты неправильно истолковал, — пробую я снова. Мой тон звучит настолько решительно, что я на миг сама верю в свою игру. — Тимос всегда знал свое место, так же как и я знала свое.
Гермес едва сдерживает смешок. К счастью, Кронос не обращает внимания. А вот мать — да. Она знает. Что-то подсказывает мне, что она знает всё, но почему тогда не вмешивается и не выведет нас на чистую воду раз и навсегда?
— Предположим, я хочу тебе поверить, — бормочет Кронос. — Ты готова доказать мне это в одной маленькой игре?
Его игры никогда не сулят ничего хорошего.
— Да, — отвечаю я всё же.
Кронос театрально разводит руки, и одного этого жеста достаточно, чтобы Рея вскочила с места. Она напугана. И это пугает меня еще сильнее. Что нас ждет?
— Есть два варианта. — Он подзывает одного из своих головорезов, того самого, что прижимает нож к груди. — Я велю Гефесту прийти сюда и лапать Афродиту так, как ему вздумается. И если Тимос не среагирует и глазом не моргнет, тогда я поверю, что между вами абсолютно ничего нет, и признаю, что ошибся. Мы вернемся к ужину, а потом вы сможете идти, как обычно. Или же…
Я чувствую, как бледнею.
— Или же я не зову Гефеста, а отрубаю Тимосу руку, отправляю его в больницу, и мы продолжаем ужинать. Если, конечно, эта макабрическая сцена не испортит кому-то из вас аппетит, — заключает он с лукавой улыбкой.
На какое-то время повисает тишина. Даже я не знаю, что сказать. Мой отец всегда вел себя безумно, но это… это за гранью. Позволить незнакомцу трогать меня? Только чтобы доказать его правоту?
— Я выбираю… — нарушает тишину Тимос.
Кронос цокает языком и качает голвой. — Нет. Эта игра для моей дочери. Выбирать будет она.
Разумеется.
— Какая разница между Гефестом и Тимосом? Почему первому можно меня трогать, а второму нет? Ты непоследователен и лицемерен, — выпаливаю я, уже на пределе терпения.
— Гефест из богатой и приличной семьи. Он твой ровесник, и у него блестящее будущее. Тимос — твой телохранитель, он на десять лет старше, он нищий и сдвинутый на голову. Бывший вояка, которому нечего делать в этой жизни. Его ручищи не должны даже касаться тебя. — Он ухмыляется. — К тому же, я не люблю людей, которые мне лгут и не подчиняются моим приказам.
Я стискиваю зубы так сильно, что боюсь их сломать. Это не выбор, это просто способ поиметь нам мозг и поиздеваться. Мы всегда были лишь пешками в его руках, годными только для того, чтобы нас швыряли по игровой доске ради его извращенных целей.
— Зови Гефеста, — шепчу я.
Я мгновенно впиваюсь взглядом в Тимоса, безмолвно предупреждая его не ронять ни слова, не шевелить даже кончиками пальцев. Мы не должны показывать никакой вовлеченности.
Его карие глаза будто умоляют меня. Они кажутся влажными, готовыми пролить слезы, и в каждой из них — моё имя.
Хайдес бьет кулаком по столу, заставляя приборы подскочить, и привлекает моё внимание.
Мои братья, кажется, в еще большем бешенстве, чем мой телохранитель. Наверное, так и есть, ведь мы все слишком долго терпели. Я предостерегаю и их суровым взглядом.
Никто не должен вмешиваться.
Кронос совсем не жалеет сил, когда бьет Хайдеса, Гермеса или Аполлона. Я не хочу, чтобы им снова было больно только ради того, чтобы защитить меня в игре, которую мы всё равно вынуждены пройти.
В столовую входит Гефест — с видом человека, который не понимает, что происходит, и ждет для себя худшего.
Иду к нему, не дожидаясь приглашения. Чем скорее начнем, тем скорее это закончится.
Внутри меня закипает ярость с каждым шагом, приближающим меня к Гефесту. В руках покалывает, дыхание учащается.
Я устала подставляться.
Устала терпеть — так, как учила меня мать. Как ей это удается? Мне кажется, во мне не осталось больше сил.
Я оглядываюсь в поисках чьей-либо помощи. Хайдес. Аполлон. Гермес. Афина. Они отвечают мне взглядом, но не произносят ни звука. На их лицах — то же страдание, что чувствую я.
Рея же сидит, опустив голову, будто не хочет смотреть, будто ей тоже больно.
— Трой мою дочь.
От этого приказа Гефест вздрагивает. Его миндалевидные глаза мечутся между Кроносом, Тимосом и мной. На Кроноса он смотрит со страхом, ожидая подвоха. На Тимоса — со страхом, что тот оторвет ему голову.
— Трогать её?
— Трогай. Распускай руки. — Гефест бледнеет как полотно, я даже боюсь, что он сейчас свалится в обморок прямо передо мной. — Делай это, если не хочешь, чтобы я разозлился еще сильнее. Ты оспариваешь мои приказы?
Тот поспешно качает головой и облизывает губы. Он тоже этого не хочет. Но здесь все боятся Кроноса Лайвли. И вот он протягивает руки и касается для начала моих светлых волос.
Я не могу смотреть. Я плотно смыкаю веки и зажмуриваюсь — сильно, будто слепота поможет мне забыть.
Его прикосновение — нежное и холодное — доходит до моего лица; я чувствую, как подушечки его пальцев ласкают щеку и спускаются к шее. Когда он замирает на плече, мне становится нечем дышать.
В тот миг, когда под одобряющим взглядом Кроноса его рука скользит к груди, я перестаю дышать.
Я готовлюсь к худшему.
Но оно не наступает. По крайней мере, не для меня — для Гефеста им становится Тимос.
Его внушительная фигура вырастает между нашими телами, отшвыривая Гефеста. Он толкает его с такой силой, что тот почти отлетает. Гефест врезается спиной в стену, издавая жуткий стон.
От удара его затылка о стену раздается глухой звук, от которого даже у меня мурашки бегут по коже. Мне, честно говоря, его жаль. Он такая же жертва.
— Он сам мне велел! — защищается Гефест, хватаясь за ушибленное место. Гримаса боли искажает его безупречное лицо. — Я не мог ослушаться!
Тимос хватает его за воротник пижонской рубашки. — Не мог, правда? То есть, если бы он велел тебе её изнасиловать, ты бы это сделал? — Он встряхивает его, заставляя снова удариться затылком. — Кусок дерьма.
— Ты сам знаешь, на что он способен!
— Я бы скорее дал отрубить себе руки, чем прикоснулся к человеку без его согласия.
Двое людей Кроноса вмешиваются, хватая Тимоса за руки и оттаскивая от Гефеста, пока тот его не пришиб. Получив знак от Кроноса, Гефест поспешно вылетает из зала.
Кронос сидит, опустив голову, его плечи подергиваются — кажется, он тихо посмеивается. — Значит, я был прав.
— Дейзи…
Кронос хмурится. Мало что он ненавидит так сильно, как наши настоящие имена. — Её зовут Афродита, а не Дейзи!
Тимос игнорирует поправку. — Я просто защитил её. Это не значит, что я к ней прикасался.
— И что же значит то, что ты так рвешься её защищать, Тимос? — напирает Кронос, разыгрывая фальшивое любопытство.
Кадык Тимоса заметно дергается. Он медлит, медлит так долго, что я понимаю: сейчас он изменит траекторию наших жизней. Мне хочется закричать, чтобы он подумал, чтобы остановился. Хочется подбежать и увести его, но поздно.
Тимос дает честный ответ.
— То, что Дейзи мне нравится. И даже если это не взаимно и у нас нет будущего, никто не причинит ей вреда, пока я рядом.
Кронос на мгновение опешивает, но быстро берет себя в руки. — И ты хочешь, чтобы я поверил, будто между вами ничего не было? — Он смеется. — Я знаю свою дочь. Она не умеет сопротивляться красивому телу и возможности трахнуться.
— Кронос! — восклицает Рея.
Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Не то чтобы это было новостью — я и раньше слышала от него подобное, но не так прямо, не при всех. Это унизительно, это обесценивает, это больно. Во мне гораздо больше всего, чем он думает.
Я вижу, каких усилий стоит Тимосу не наброситься на моего отца.
— Знаете что? Вы правы, — выпаливает он. — Я видел вашу дочь обнаженной, с раздвинутыми для меня ногами. Мне бы очень хотелось рассказать вам все подробности наших вечеров: о том, какой сладкий вкус у неё на языке, и о том, сколько раз она стонала моё имя…
Моё сердце перестало биться.
У моих братьев на лицах застыло одинаковое потрясение.
Лицо отца с каждой секундой багровеет всё сильнее.
Тимос вздыхает, качая головой с притворным сожалением. — Но я лучше расскажу вам о том, насколько ваша дочь умна. О блестящем мозге, который скрывается в её хорошенькой головке. О том, какая она упорная и провокационная, бесстрашная и хитрая. О её отточенном сарказме и бесконечной нежности. О том, как она будто теряется в других мирах, когда читает, и какая любовь светится в её глазах, когда она смотрит на братьев. О том, что она не умеет вести себя пристойно за едой и как страстно любит вкусно поесть. О том, как она борется со своими несовершенствами, но всё равно способна любить себя, потому что внешность для неё — далеко не всё. О том, как она стремится пополнить свой багаж знаний, как учится и обожает узнавать новое. О том, как она мечтает услышать, что она умная, а не просто красивая. И о том, как она краснеет, когда именно я говорю ей, что она чудесное создание.
Я не замечаю слез, пока не чувствую соленый вкус на кончике языка. Смахиваю их тыльной стороной ладони, но тут же обнаруживаю, что Хайдес не сводит с меня глаз и всё заметил.
— Вы её не заслуживаете, — заключает Тимос; если уж его сейчас убьют, то стоит высказать Кроносу всё. — И я тоже не заслуживаю, вы правы. Никто не заслуживает такую женщину, как она. И всё же кто-то решил сделать этот подарок миру; так почему же никто не обращается с ней так, как она того стоит?
Кронос начинает аплодировать с издевательской улыбкой. — Какая прекрасная речь, Лиакос. По-настоящему трогательно. Ты просто джентльмен.
Тимос делает резкое движение вперед.
— Что такое, Тимос, хочешь меня ударить? — насмехается тот. — А если я убью тебя, что будет с твоей семьей? Позволишь своему отцу умереть только потому, что захотел защитить честь девчонки, которая никогда тебя не полюбит? Серьезно? Твоя нелояльность к семье вызывает у меня отвращение. Позор, что ты за мужчина?
Несмотря на спокойный тон, он подходит и наносит ему удар кулаком прямо в лицо.
— Нет! — кричу я инстинктивно.
Афина и Хайдес блокируют меня прежде, чем я успеваю сделать хоть шаг.
Кронос громко хохочет — развязно, как безумец в бреду. На этот раз его кулак врезается Тимосу в живот, заставляя его согнуться. Но тот не издает ни звука.
— Ты уволен, Тимос, — говорит он, прежде чем нанести еще один удар по губе, которая уже была разбита в день рождения.
— Нет! — воплю я. — Пожалуйста, нет!
Это иррационально, я не могу сдержать протест.
— У тебя есть время до восьми утра завтрашнего дня, чтобы собрать вещи и исчезнуть, — заключает он. Достает платок из кармана и вытирает свои безупречные руки, будто удар об него испачкал их невидимой грязью. — Если в восемь утра и одну секунду я узнаю, что ты всё еще на этом острове, я велю повесить тебя в комнате моей дочери. Ясно?
Тимос просто кивает.
Я пытаюсь поймать взгляд отца, но Хайдес мягко сжимает мою руку и шепчет, чтобы я ничего не делала. Мы оба знаем, что это только ухудшит ситуацию, как знаем и то, что наши мольбы лишь доставляют ему удовольствие.
Кронос садится на свое место во главе стола и наливает себе вина. — Итак, можем начинать ужин?
Одним жестом он приказывает людям увести Тимоса.
Двое тащат его к двери и открывают её пинком. Он вырывается из их хватки прежде, чем его успевают вышвырнуть, как паршивого пса.
Когда двери за его спиной закрываются, отец восклицает: — Афродита, если я увижу, что ты хотя бы смотришь на ту чертову дверь, в которую он вышел, тебе несдобровать. Садись и ешь!
Я сглатываю ком в горле и сажусь на место, бросив взгляд на пустой стул рядом со мной, где всего четверть часа назад сидел Тимос.
Я сижу неподвижно, опустив голову и уставившись в свою пустую тарелку, борясь с тошнотой. Кто-то, кажется, Гермес, заботливо кладет мне еду. Я пытаюсь прошептать слова благодарности, но голос пропадает.
— Ну, как прошел день? — спрашивает Кронос, отрезая кусок стейка.
Как будто ничего не случилось.
Будто он только что не уничтожил меня.
Как будто он не рушил нашу жизнь с той самой секунды, как мы ступили на этот остров.
Никто не отвечает, поэтому Рея выдает ему какую-то дежурную, общую фразу — лишь бы не злить его еще сильнее.
И пока на заднем плане звучит голос Кроноса, в моей голове что-то щелкает. Властное чувство, требующее, чтобы его услышали и ему подчинились. То, что когда-то было болью, превращается в ярость.
Я вскакиваю на ноги в тот самый миг, когда Герм шепчет мне: — Нет, Аффи.
— Афродита, что ты задумала? — напирает Кронос, роняя вилку.
— Да пошел ты на хрен! — кричу я ему в лицо.
Слово, кажется, эхом разносится по всему залу. Воцаряется абсолютная тишина.
Пользуясь всеобщим оцепенением, я поворачиваюсь спиной ко всему столу и направляюсь к дверям. В этот момент я слышу скрежет стула. Полагаю, отец намерен догнать и наказать меня.
Рея его останавливает. — Я сама справлюсь, продолжай ужинать.
Стук каблуков по полу приближается, пока я не чувствую присутствие матери прямо за спиной. Оборачиваюсь, глядя ей в лицо и умоляя взглядом этого не делать.
Она стоит спиной к Кроносу и братьям. — Я легонько, — шепчет она так тихо, что мне приходится напрячь слух. — Притворись, что тебе больно.
Я не вижу замаха — настолько он стремительный, — но чувствую удар на лице. Пощечина открытой ладонью, сильная, но терпимая. Я заставляю себя принять страдальческий вид и подыгрываю движению, откидывая голову в сторону, чтобы это выглядело более жестоко, чем было на самом деле.
— А теперь уходи. Завтра утром вернешься и извинишься перед отцом.
Спасибо… мама.
— Тимос! — восклицаю я, стоя за дверью его комнаты.
Ударяю кулаком в стену.
— Открой, пожалуйста, — настаиваю я. — Умоляю, открой. — Ударяю ладонью второй раз.
Проходят бесконечные секунды, в течение которых я убеждаю себя, что он идет к двери, идет ко мне.
— Тебе нужно уйти, Дейзи.
Совсем не то, что я представляла себе в голове.
— Я никуда не уйду. Впусти меня, — отвечаю я раздраженно. — Если ты думаешь исчезнуть завтра утром, не попрощавшись и не увидев меня в последний раз, ты ошибаешься, Тимос Лиакос. Потому что я тебя хоть на весельной лодке догоню и стащу с катера, который будет увозить тебя с острова. Я тебе, блядь, клянусь!
Прижимаю ладонь к двери и легонько стучу.
— Мне нужно видеть твое лицо, — добавляю я шепотом. — Мне нужно тебя видеть.
Это всё, чего я хочу.
Должно быть, я произнесла магические слова, потому что ключ в замке щелкает, и дверь распахивается. Я не успеваю даже взглянуть на него — две руки хватают меня за талию и втаскивают внутрь. Дверь за моей спиной захлопывается с грохотом.
В мгновение ока я оказываюсь прижатой спиной к стене, а горячее тело Тимоса вжимается в моё.
— Дейзи…
Он уже какое-то время называет меня только по имени, и никогда оно не звучало так правильно, как с его губ.
Я обхватываю его шею, запуская пальцы в волосы у самого затылка.
— Я не хочу, чтобы ты уходил. Я поговорю с отцом. Я его убежу. Я сделаю всё возможное.
— Не влипай в неприятности из-за меня, Дейзи. Если уж тебе и нужно за что-то бороться, то борись за свободу учиться там, где ты хочешь, и жить так, как тебе нравится. Не за меня.
Я открываю рот, застигнутая врасплох. Наличие одной причины для борьбы не означает, что нельзя сосредоточиться на чем-то другом.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — повторяю я.
Тимос дарит мне грустную улыбку — настолько печальную, что я боюсь, как бы он не расплакался в любую секунду. Он качает головой, словно прося прощения. — Сириус, я не могу иначе. Ты и сама это знаешь.
Конечно, я знаю.
Мой отец не меняет решений. Никогда.
Тимос обхватывает моё лицо обеими руками и прижимается своим лбом к моему. — Завтра утром я уеду против своей воли. Поэтому, прошу тебя, умоляю, Дейзи, не говори мне, что мы можем всё исправить. Не смотри на меня этими полными слез глазами. Я этого не вынесу.
Я делаю глубокий вдох и киваю, заставляя себя быть сильной и рациональной. — Завтра ты уедешь, но у нас еще есть вся ночь. Останься со мной на всю ночь.
Он вздыхает. — От этого станет только тяжелее. И завтра ты об этом пожалеешь.
— Я ни о чем не пожалею. — Обеими руками я хватаюсь за край его черной футболки и задираю её вверх. Он помогает мне, поднимая руки.
Я изучаю каждый сантиметр его обнаженного торса, и желание растет во мне, как неутолимая жажда.
— Дейзи, — окликает он меня дрожащим голосом.
Подушечки моих пальцев скользят по его грудным мышцам и очерчивают линии пресса, проникая в складки, пока я не впиваюсь в него ногтями. Когда я дохожу до паха и расстегиваю брюки, он вздрагивает.
Я приподнимаюсь на цыпочки, и он наклоняется, чтобы я могла прильнуть губами к его уху. — Я хочу всего этого. Я никогда не пожалею, потому что я тебя всё равно верну.
Его влажные глаза ищут хоть малейший след сомнения на моем лице, но я продолжаю смотреть на него с решимостью.
Его ладонь ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, прежде чем его рот обрушивается на мой в отчаянном поцелуе. Это длится недолго — он опускается на колени и снимает с меня обувь. Поднимаясь обратно, он оставляет влажную дорожку поцелуев вдоль моих ног.
Я не успеваю его остановить. Он хватает меня за ягодицы и приподнимает, а я обхватываю его бедра ногами. Он не целует меня, просто смотрит — с таким восхищением, что я чувствую, как вспыхиваю.
Я падаю на кровать, на спину. Тимос возвышается надо мной, всё еще на ногах, и окидывает взглядом всю мою фигуру, будто я изысканное блюдо, которым он собирается насладиться и насытиться.
— Собираешься просто стоять и смотреть, ничего не делая? — спрашиваю я, склонив голову набок.
Он набрасывается на мое белое платье, ища молнию, чтобы расстегнуть и снять его. Проблема в том, что её нет — это облегающее платье-футляр со встроенными шортиками под юбкой. Мне пришлось бы встать и приложить усилия, потому что оно на размер меньше моего нынешнего, и я влезла в него с трудом.
Тимос это замечает и, прежде чем я успеваю почувствовать неловкость, лезет в один из карманов своих брюк. Достает складной ножик. Подцепляет ткань сбоку, оттягивая её от моей кожи, и проводит по ней острым лезвием, вспарывая до самого конца. Прячет нож и завершает дело руками. Хватается за края и одним рывком, от которого вздуваются мышцы на руках, окончательно разрывает его.
Я смотрю, как белая ткань оседает на пол.
— Я куплю тебе новое, — шепчет он.
— Очень на это надеюсь.
Я вызываю у него улыбку, которая тут же гаснет, стоит мне приподняться и дернуть его за брюки, косвенно умоляя раздеться. Ему не нужно повторять дважды: он скидывает одежду на пол и остается совершенно нагим у края кровати. От этого зрелища у меня текут слюнки, и я не могу оторвать от него глаз.
Его ладонь смыкается на моем горле, снова соединяя наши рты. Я стону в его язык, который уже проложил себе путь и преследует мой беспорядочными, лихорадочными движениями. Когда он сильнее сжимает мою шею, из моей груди вырывается хрип наслаждения; я хватаю его за ягодицы, пытаясь притянуть к себе, на кровать.
Тимос разрывает контакт. Его зрачки затуманены желанием; он цепляет мои трусики и одним резким движением рвет их. Снимает их рывком и швыряет на пол.
Несмотря на всё возбуждение, я смотрю на него, приоткрыв рот. — Ты закончил рвать на мне одежду?
Он ухмыляется и склоняется надо мной. Его пальцы впиваются в мои колени, он широко раздвигает мне ноги, втискиваясь в образовавшееся пространство. Оставляет нежный поцелуй на шее и шепчет: — Повернись и дай мне рассмотреть всё твое чудесное тело, Дейзи.
Повернуться — значит подставить ему спину и снова оказаться к нему слишком близко той самой частью… Моё тело каменеет.
— Тебе нечего стыдиться, — шепчет он. — Ты до безумия красива.
Я расслабляюсь, даже не заставляя свой мозг это делать. Того, как он меня касается, как смотрит и каким тоном произносит слова, достаточно, чтобы я поверила — всё это правда.
Тимос обхватывает мои ноги и одним движением переворачивает меня. Прижавшись животом к матрасу, я оглядываюсь как раз в тот момент, когда его ладони скользят по моей спине.
— Тимос.
Он наблюдает за мной в слабом свете комнаты. Проводит руками ниже, к ягодицам — той зоне, которой я больше всего стесняюсь, — нежно поглаживая их.
Когда я чувствую его губы вместо пальцев, у меня вырывается возглас удивления. Он трется ртом о мою кожу, целуя и посасывая её. Его имя снова срывается с моих губ помимо воли.
Он наваливается на меня, накрывая своим горячим телом, и утыкается в изгиб шеи. Я поворачиваю голову, надеясь на поцелуй, но он лишь держит наши рты рядом и тяжело дышит мне в губы.
— Вбей себе в голову, Дейзи: в тебе нет ни одной некрасивой части. Никогда больше так не думай. Никогда больше так не говори. Ясно?
Не дожидаясь ответа, он пристраивается у моего входа, и я шире раздвигаю ноги, освобождая ему место. Он трется своим членом в ложбинке моих ягодиц, дразня меня до тех пор, пока я не начинаю поскуливать. Одной рукой он упирается в матрас, другой хватает меня за волосы и наматывает их, чтобы покрепче ухватиться, а затем тянет мою голову назад. Он впивается в мой рот жадным поцелуем, посылая разряд мурашек до самых кончиков пальцев.
Я удерживаю его, прикусив его нижнюю губу зубами, и он медленно толкается, пока не находит мой вход.
— Я хочу видеть твоё лицо, — бормочет он.
Он снова меня переворачивает, вызывая у меня раздраженный звук из-за бесконечного ожидания. Лежа на спине, чувствуя его большие мозолистые ладони, удерживающие мои раздвинутые ноги, я понимаю: сейчас это случится.
Тимос отстраняется лишь на миг, чтобы открыть ящик тумбочки и достать презерватив. Разрывает упаковку зубами и надевает его с такой же легкостью.
Я приоткрываю губы, чтобы позвать его и умолять продолжать, но не успеваю — Тимос входит в меня быстрым и решительным толчком.
Он погружается в меня одним движением, настолько глубоко, что у меня закатываются глаза. Вскрик, сорвавшийся с моих губ, не заставляет меня стыдиться, но заставляет его замереть внутри меня.
— Если ты продолжишь в том же духе, я правда опозорюсь, — бормочит он, задыхаясь.
— Не останавливайся, — приказываю я. Впиваюсь ногтями в его кожу, с каждой секундой усиливая нажим.
Он начинает медленно двигаться между моих ног, идеально заполняя каждую частичку меня. Сначала всё горит, и мне трудно привыкнуть к его размерам, но после нескольких коротких и деликатных движений тазом наслаждение накрывает меня, перехватывая дыхание.
Я обхватываю его шею и притягиваю к себе — крепче, ближе, и целую так, будто от этого зависит моя жизнь. Наши движения нескоординированные, хаотичные, от неистовства мы бьемся зубами. Но мне, честно говоря, плевать. И он, кажется, того же мнения, потому что толкается в меня с нарастающей силой.
Он резко выходит и снова погружается так глубоко, как я только могу его принять. От этого толчка я громко стонаю ему в рот, и он впивается в мой язык, посасывая его, как дикий зверь.
Я тоже начинаю двигать бедрами ему навстречу. Тимос дышит так тяжело, что я боюсь, как бы у него не случился инфаркт.
Тазом я начинаю описывать круги, и мои стенки сжимаются вокруг него; он толкается так сильно, что моё тело скользит назад по кровати. Он снова хватает меня за бедро, подтягивая к себе.
Когда я пытаюсь закрыть глаза, понимая, что финал близок, Тимос отчитывает меня: — Глаза на меня, Дейзи.
Уголок моих губ изгибается в улыбке. Если он хочет со мной играть, ему стоит как минимум ожидать, что и я сделаю свой ход.
Пользуясь его уязвимостью, я хватаю его и меняю нас местами, укладывая его на спину. Устраиваюсь на нём верхом и продолжаю то, что он начал. Если возможно — с еще большим неистовством.
Тимос ничего не делает. Он позволяет мне упереться ладонями в его пресс, чтобы удерживать равновесие, и направлять каждый толчок, ведущий нас к оргазму. Он смотрит на меня снизу вверх, будто я — самое прекрасное существо в мире, и проводит пальцами по каждому сантиметру моей обнаженной кожи, до которого может дотянуться.
Мне хватает одного последнего взгляда на мужчину под собой — на его смуглую горячую кожу и карие глаза, смотрящие на меня с обожанием, — чтобы достичь пика и начать сильно дрожать.
Тимос наслаждается каждой секундой и крепко прижимает меня к себе, когда моё тело грозит рухнуть вперед. Он провожает мой спуск, медленно, и приближает губы к моему уху: — Я с тобой еще не закончил.